Темные углы

Там, где копья стали деревьями,

а павшие воины — камнями,

никогда не бывает тишины.

Манские песни

Антона преследовало ощущение собственной смерти. Преследовало, когда он утром, ещё не до конца проснувшись, заваривал кофе. Выбирал всегда фильтр, равномерно проливал и не торопился, оставаясь в этом ощущении. Преследовало уже фоном, когда он не мог подолгу сконцентрироваться на одном деле и метался между документацией, соцсетями и открытыми диалогами, параллельно включив любой попавшийся под руку сериал, в который он даже не вникал. Но под пространственные монологи офицеров в куртках FBI или чудом выживших пассажиров разбившегося лайнера проще было собрать мысли и заставить себя погрузиться в работу, хоть продуктивности это и не добавляло. «Я работаю на отъебись, как и все здесь», — каждый раз говорил себе Антон, когда ему становилось совсем не по себе и начинало казаться, что он делает работу не на все сто процентов. Ощущение собственной смерти преследовало перманентно, но с годами так ненавязчиво и тихо, что он привык и обращал на это внимания не больше, чем на капающий кран в своей хрущёвке, доставшейся от мамы, когда та решила что-то менять в своей жизни и, дотянув с Антоном до положенных законом и совестью восемнадцати лет, выбрала себя и одинокую счастливую жизнь в приятном климате. Можно даже сказать, что ощущение смерти стало для Антона обыденностью, и если бы оно пропало, вот тогда он начал бы волноваться. От мамы Антону досталась, очевидно, не только хрущёвка в заводском районе, но и это самое ощущение. Когда Антон был маленьким, она рассказывала ему, что они из вогулов и в их роду люди видят знаки судьбы. В то время для Антона слово «вогулы» было связано только с тем, что пацаны во дворе его дразнили «узкоглазым». Во дворе в его детстве все жили по понятиям. Со временем он изучил их понятия и сделал их своими. Приспособился и бил первым, когда было необходимо. Стал там своим пацаном. Кажется, с тех дворовых пор он и классическим брюкам стал предпочитать спортивки, хотя спортом вовсе не занимался. Сейчас он своим районом и городом, если не гордился, то хотя бы был частью этого города. Никто тогда из этих злых и сытых пацанов, одетых родителями в синтетические спортивные костюмы с привокзального рынка, и представить не мог, что спустя несколько лет внешность Антона, за которую ему ни раз прилетало, станет самой волнующей темой у одноклассниц. Уже к четырнадцати годам стало вполне понятно, что его темные глаза, широкие скулы и светлая кожа не оставляют никого равнодушным. Из минусов, конечно, было недоброжелательное лицо. Такое вечно, блядь, на претензии. Но и в нём многие находили свои плюсы. Антон же находил эти плюсы в походах в подвальную качалку на районе пару раз в неделю, где к нему благодаря недоброжелательному лицу никто не имеет претензий и лишних вопросов не задает. Его дальние предки несколько столетий назад двигались с юга через степи западной Сибири, пока не обосновались в окрестностях Ханты-Мансийска, а менее абстрактные, те, которых он видел в детстве на застольях в доме дедушки, решили пойти ещё южнее, до Уральских хребтов, и остановились, только стоя по колено в реке Миасс. Потом, когда его мать, будучи беременной Антоном, получила по приватизации полуторку рядом с той самой рекой, вспомнила о своих корнях и, родив сына, в органах записи актов гражданского состояния попросила женщину, от которой пахло кошками, записать мальчика Антуном. Антуном Митривиечем, если быть точным. Отчество она взяла своё, не дав отцу ребёнка даже малейшей значимости в их с сыном жизни. Даже в виде букв в паспорте. Хотела сначала назвать сына в честь своего отца, но манси стерегли свои имена, и живым они доставались только от ушедших родственников. А её отец, слава Нум-Торуму, был жив. Сотрудница ЗАГСа, конечно же, её этнических изысков не оценила, ответив хрестоматийное: «Не положено». Сошлись тогда на Антоне Дмитриевиче. Кроме этого мерзотного, лезущего под кожу предчувствия, были у Антона и другие странности, но все исключительно положительные, которые человек привык принимать за везение — он часто угадывал будущие реплики в фильмах, тонко чувствовал настроение собеседника, выигрывал суши за репост и обходил стороной сосули за несколько секунд до их падения. И если в детстве он ещё верил в мамины пророчества, то теперь, спустя почти два десятка лет, Антон был настроен верить, что вселенная, если и посылает ему знаки, то только благоприятные. Антон даже помнил, как этот поворот сознания у него произошёл. Наслушавшись маминых страшилок, он, конечно же, решил, что раз он вогул и манси, то обязательно нужно кого-нибудь вызвать. Дело оставалось за малым — узнать как и сделать это. Бойкие одноклассницы на перемене во всех деталях рассказали ему последовательность действий, даже порывались вырвать листочек в клеточку из тетрадки с котятами, на которой было написано «Анкета», чтобы там ему расписать подобный план. Выбор у девчонок был невелик — русалка, гномик, Пиковая Дама и, почему-то, Цой. Встречи с Пиковой Дамой Антон побоялся, гномик даже для восьмилетнего Антона показался чем-то несерьёзным, а вот русалка выглядела отличной идеей. Вернувшись в тот день со школы, он из-под ванной вытащил мамин эмалированный таз, простым карандашом нарисовал на нём русалку, или что-то похожее на русалку. Хоть он и делал всё это днём, Антону всё равно было страшно, что только больше подстёгивало продолжить. Положив туда зеркало и расческу, сказал, чтобы русалка пришла и расчесалась. Дальше нужно было убрать всё в тёмное место, и он задвинул тазик под кровать. Про ритуал Антон забыл буквально через десять минут, когда пацаны со двора затарабанили в дверь, требуя вынести мяч и попить. А на следующий день он нашёл в тазике длинный волнистый серебряный волос. И даже не седой, а цвета простого карандаша, графитового. Никакие бабушки с ними не жили, и после этого, знатно обосравшись, Антон решил, что с этого дня будет верить только в хорошие совпадения и знаки судьбы. И если эти знаки помогают ему выиграть роллы за репост или проходку на концерт, то кто он, чёрт возьми, такой, чтобы отказываться? Да и если на чистоту, манси Антон был в лучшем случае наполовину и предпочитал считать, что ему досталась та половина, которая отвечает за блага. Если тревожные знаки и были, то Антон их профессионально игнорировал. Он уже давно научился жить со всеми своими навязчивыми состояниями, снами и ощущениями. Хотя бы потому, что умирать боялся. В основном из-за мыслей о собственной никчемности, о том, что жизнь можно было прожить интересно, а он упускает каждый день. Поэтому мысли плохие и предчувствия Антон от себя гнал, а хорошими пользовался. Главное тут — не перепутать. Мама говорила, что вогулы могут видеть будущее во сне, поэтому Антон не переживал, что постоянно, с самого детства, видит повторяющийся сон — с задним двором деревенского дома его дедушки в Леуши, на который он смотрел и думал, что здесь что-то не так. Сон повторялся снова и снова, много раз, на протяжении многих лет. Но с этим сном он тоже смирился и просто ждал, когда случится то, что подсознание пыталось ему показать. Недавно сон начал меняться и трансформироваться в совершенно другой, но тоже повторяющийся. Там он просто разговаривал с незнакомцем. Каждый диалог Антон помнил утром до мельчайших подробностей. Он рассказывал парню из сна всё так, как рассказал бы в реальной жизни. Для него там тогда это и была реальная жизнь. Сон не был тревожным, скорее, он Антону даже нравился. Антон за свою жизнь прочёл достаточно научпоп литературы, чтобы понимать, что во снах он видит человека, с которым они уже знакомы. Но когда последний раз он спросил, как они познакомились, парень ответил, что их первая встреча произойдёт только через неделю, в «Чайной». «Это бред», — подумал тогда Антон, разглядывая себя в запотевшее зеркало в ванной, спустя четверть часа после пробуждения. Но проверить всё-таки стоило. Это был бред, хотя бы по тому, что расписание «Чайной» он знал наизусть. И старался не пропускать вторник, среду и четверг, когда на смене была Настя. Дурацкая, почти навязчивая влюблённость в Настю сводила его с ума. Он знал её расписание, был подписан во всех соцсетях и неуклюже оставлял на чай больше, чем положено. На этом всё их взаимодействие и заканчивалось. В первую очередь потому, что Насте на вид было лет семнадцать. А Антону, хоть и человеком высоких моральных качеств он не являлся, только статьи не хватало для полноты жизненной картины. Все эти волшебные скилы и гибкие моральные принципы, к сожалению, не помогали Антону совсем уж ровно по жизни двигаться. Вот и сейчас из-за своих прошлых ошибок он вынужден менять постельное бельё на чистое в шесть утра, перед рабочим днём и мыть грязную посуду, скопившуюся за неделю, вместо того чтобы доспать лишний час. Но теперь Антон в силу своего характера пытается на это смотреть не как на ошибку, а как на пассивный доход и инвестицию в лор. «Немного напрягает вся эта ситуация, да и хуй с ней, деньги не пахнут», — думает он про себя, приводя квартиру в тот вид, в котором её не стыдно будет пересдать посуточно.