Темные углы

Антон еще раз, пока они в такси трясутся, перечитывает всю переписку с Настей. В сообщениях ничего такого — обычный Антон, возможно, чуть более эмпатичный, чем настоящий. Но сам факт того, что Антон этого не помнит, заставляет его напрячься. А кто б не напрягся? Назад прокручивает весь чат: необычные сообщения появились с неделю назад, но он этого не замечал. Надо всю свою почту проверить, может быть, шаман еще с кем-то поболтать успел. Шаман действительно уже в нем. Это, наверно, хорошие новости, когда ты вечером в лес едешь искать кого-то без вести пропавшего по координатам двухлетней давности. Рассказать Матвею? Или не стоит? Ну да, шаман, они же знали, что он проявится, на то и был расчет. Вместо этого он другое спрашивает: — И как мы его найдем? — Ну, для начала придем на координаты, — Матвей тоже что-то в чужом телефоне изучает. — Столько времени прошло, как нам это поможет? Или ты думаешь, никто на эти координаты не ходил? По-любому там паломничество собиралось. — Ну ты же не ходил, это самое главное, — философски отвечает Матвей. Не ходил. Но когда он самой главной переменной успел стать? Матвей рядом, на заднем сиденье «Соляриса», телефон откладывает и вертит в руках армейский жетон. Антон видел, как тот его с зеркала стянул, когда они из квартиры Валеры выходили и Антон хозяина отвлек вопросом про больничный. — Зачем это? — уточняет он. В клептомании Матвей раньше замечен не был. — Личная вещь, подумал, пригодится. — Ты уверен, что он не Валерин? — Уверен, чувствую, — и добавляет после небольшой паузы, качая жетонами перед лицом Антона, — и читать умею. Действительно, на жетоне Антон различает потертые инициалы А. Р. — Цепочка новая только, не подходит. На, убери к себе, — перекладывает он жетон в ладонь Антона, слегка сжимая ее сверху и нежно проходясь пальцами по руке так, чтобы водила не заметил. Место в лесу, куда они вышагивают еще полтора часа, ничем примечательным не отличается. Антон кутается в куртку: сентябрь к концу подходит, теплая погода тоже. Всего месяц прошел с их знакомства с Матвеем, а кажется, что это было зимы три назад, не меньше. На месте, куда они по координатам приходят, такие же деревья, как в остальном бору, пара кустов и поваленное бревно. Разве что народу нет совсем — далеко от всех пешеходных троп. Антон озирается по сторонам, не сразу, но со временем доходит: это не обычное место в их городском бору, где студенты любят прибухнуть, пенсы с палками для ходьбы пройтись и качки на площадке собраться. Здесь тишина — ни птиц, ни звуков. Будто воздух здесь дышит сам по себе или не дышит вовсе. — И что делать? — вздыхает Антон в сотый раз. Идея искать потеряшку кажется ему если не глупой, то точно бессмысленной. — Ищи что-то странное. «Да в моей жизни последние месяцы странно практически все», — думает Антон. А вот что странного может быть в ветках и бревнах посреди леса? Антон шагает вглубь чащи, пытаясь вспомнить все, что говорил Мирта, и соотнести с этим лесом. Лес как лес. Деревья, трава, кусты, ручей. Ручей. — Тут! — вдруг кричит Антон, сам от себя не ожидая, так, что Матвей даже вздрагивает. — Ручей! Дед говорил, что земная вода близка к смерти! Матвей на это реагирует сразу и подходит ближе. Смотрит внимательно на воду, но идет дальше, туда, где большое дерево цепляет лапами землю: — Сюда! Тут муравьи! — зовет Антона, уходя от ручья к зарослям. — И что? Муравьи — это странно? — снова вздыхает Антон, но идет на голос, огибая хлесткие лапы огромного дерева. — Когда они в муравьевороте — то да. — В чем? — Спираль смерти, — тыкает Матвей пальцем в землю и присаживается на корточки, — смотри. Антон наклоняется рядом и видит, как у Матвея около кросс копошатся муравьи, но не хаотично, как ему показалось сначала, а образуя круги. Кишат, будто что-то жрут, но на земле под ними ничего, только земля. Ни листочка, ни травинки, только чёрная масса, постоянно движущаяся по спирали. — Они так будут бегать, пока не умрут, — зачарованно объясняет Матвей, не отрывая взгляда от насекомых на земле. — Долго? — Антон рядом с Матвеем садится, касаясь его коленями. Матвей как всегда в трениках, сегодня даже с полосками. Ткань натягивается на бедрах, и Антон бы смотрел и смотрел на эту картину, если бы обстоятельства не складывались так, что они посреди леса и изучают муравьев. — Часа четыре, — отзывается Матвей. — А мы будем ждать? Матвей молча кивает. — В лесу, пока муравьи не умрут? — не отстает Антон, стараясь все прояснить. Что его сегодня ждет. Матвей снова молча кивает, и Антону кажется, что лес вокруг них как будто становится плотнее. Ветки касаются лиц, воздух стоит влажный и тяжёлый. Но Матвей на это не ведется, не пугается, и Антон тоже делает вид, что ему абсолютно не страшно. — Ладно, самое время проверить одну теорию. Жетон у тебя? Смотри, не урони саму цепь, надо только жетон, — подает голос Матвей. Антон осторожно отцепляет жетон, наклонившись над муравьями, и отдает его. Насекомые тут же, как будто почувствовав, начинают бегать под их ногами быстрее, и Антон машинально отступает, когда Матвей аккуратно бросает жетон в центр круга. Секунда, вторая. Ничего не меняется, только муравьи залезают на жетон, возобновляя свои круги. — Ладно, подождём. — Матвей оглядывается вокруг себя, кисло смотрит и морщит нос, выбирая, куда сесть — на трухлявое поваленное бревно или отсыревшую от влаги землю. Выбирает бревно. Антон рядом падает, не жмется к нему, но и не так, чтобы между ними много расстояния оставалось. Матвей знакомо хмыкает только и накрывает его руку своей ладонью. В Матвее столько нерастраченной нежности и в то же время напора, что иногда Антону кажется, что им на двоих хватит. Хватит даже все его загоны перекрыть. «Самое время поговорить об их отношениях», — думает он, но вместо этого закидывает вообще о другом. Как тут об отношениях говорить, да еще и с человеком, который тебе нравится? Антон такое не умеет. Антон умеет говниться, мосты за собой сжигать и превозмогать умеет. Еще морозиться. А вот в разговоры не умеет. А при воспоминаниях о том, как отчаянно Матвей целуется и как чутко и по-звериному отзывается на прикосновения, стоит только слегка распустить руки, так вообще становится невыносимо. Но сейчас не тот момент, думает Антон. Постоянно не тот момент. Во всей этой потусторонней истории, думает Антон, он даже поебаться нормально не может себе позволить. — Сейчас бы на диване с пивом и плойкой развалиться, а не на сыром бревне, — вздыхает он, потому что нужно что-то сказать, но слова типа «ты мне нравишься» произнести невозможно. Даже после того, как Матвей их озвучил первым. — Ага, во что играешь? Я в «Алана Уэйка» начал, сюжет — охуеть. — Да я недавно только начал игры по сюжету проходить, — со смешком отвечает Антон. — В смысле? — Скипал раньше все катсцены, — объясняет он как маленькому, ссылаясь на разницу в возрасте, — ну чтобы без пиздежа, только экшен. — Ты дурак? — хмыкает Матвей. — Это ж самое интересное! — Ну знаешь, когда тебе комп дают на полчаса в день, нет времени видосы смотреть, — закатывает глаза Антон. — Иногда забываю, как вас, миллениалов, растили уебищно, — вздыхает Матвей, разваливаясь на бревне удобнее, хотя Антон и не понимает, как это вообще возможно в этой ситуации. Он уже с занозами в ладонях и с ощущением полных кроссовок насекомых. — Ага, надо было еще в огороде обязательно помогать, непонятно нахуя, потом это всё равно все сгнивало. — Прям сгнивало? — косится на него Матвей и жестом пачку сигарет просит. Антон протягивает, следом зажигалку дает. — Ну знаешь, как было — клубники мало, нам ее или дед, или баб Роза давала. Ее мать не разрешала сразу есть, говорила — на варенье. Потом на всех праздниках вытаскивала варенье по старшинству: сначала смородину, потом вишню, клубнику берегла. В итоге банки с клубникой лопались. Лучше бы я ее свежую с грядки ел и не ебался никто! — у Антона в голосе нотки возмущения проскакивают, истории далекого детства напоминают ему о несправедливости этой жизни, даже когда ты еще пиздюк. Особенно когда ты пиздюк. — Наша мама говорила нам с Настей, что у нас был еще один брат, который превратился в гриб, потому что не хотел зубы чистить, — вставляет Матвей, затягиваясь. — Она даже добавила его в семейный альбом. Просто фотку какого-то гриба. «С такой семьей нормально вырасти невозможно», — думает Антон, но ему флер безумия Матвея даже нравится. — Сельская романтика такая. Знаешь, если человек на улице в деревне одет в чистое — он или едет в город, или идет в гости, или его хоронят. — Когда кошка рожает, нужно набрать ведро воды? — подхватывает Матвей. — Ненавижу деревни, — резюмирует Антон и почему-то продолжает, хотя не хотел: — Но матери и деду нравится. Мать уехала пару лет назад вслед за дедом, но в другую сторону. Не пишет, не звонит, раз в месяц открытку в ватсапе присылает. Темнеет. Он вообще о матери не хотел говорить, и уж тем более Матвею, но само получилось. Получилось так, как будто он жалуется или недоволен чем-то. Он на землю смотрит: муравьев уже почти и не осталось, круги все сужаются. Матвей полчаса назад сполз с бревна и устроился на земле, подложив под зад сухие лопухи и ветки ели. Запрокинул голову на колени Антону, и тот теперь медленно волосы перебирает, в свои мысли погружаясь. О матери, шамане, потеряшке, о том, как Мирта один в глуши живет, как Матвей легко с ним согласился в эту глушь ехать, а потом и сюда. Зачем ему это все? Почему просто не послать Антона с его проблемами куда подальше? Зачем в них углубляться все сильнее? Пережив все, что с ним было за последнее время, Антон считает, что жизненных кульминаций и тяжелых переживаний с него хватит. Теперь он только хочет знать, как выйти на путь стабильности и покоя. Он подставляет лицо вечерней прохладе, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Он раз за разом все это в голове прокручивает, и, когда ему кажется, что уже ничего не произойдет, что это все глупость, краем глаза замечает дым из муравьиных кругов. — Смотри, Матвей, — трясет он парня за плечо, — блядь, ты че, уснул? Смотри, говорю. Теперь вокруг них воздух дрожит. Антон его чувствует, не может не чувствовать. Идет пар, будто из земли поднимается перегретый туман. Через пять секунд вся поверхность муравьеворота уже черная и гладкая, как обугленная смола. А в следующую секунду Антон видит то, чего быть не может. Потеряшка стоит перед ними босой, в рваной одежде, обросший, но живой. Его глаза бегают, и Антону кажется, будто он все еще ищет выход. Жмурясь то ли от страха, то ли от света, посреди леса темным конусом стоит залепленный мокрой хвоей другой Антон. Точно такой же, как на фотографиях. Он смотрит прямо перед ними, неподвижно и напряженно. Правую руку парень сжимает — это не остается без внимания Антона, хоть сейчас Антону дела до этого нет. Просто отмечает это про себя. — …пацаны? — хрипит, и Антон замечает теперь, что колени у него подкашиваются и ноги парня не держат. — Где я? Вы кто? Матвей подхватывает потеряшку, пока Антон изучающе смотрит на него, и помогает сесть рядом на бревно, на котором они уже обосновались за время ожидания. — Ты как вышел? — первым подает голос Матвей. Его голос как будто делается ниже и глуше, во всяком случае, Антону сейчас так кажется. Никто от него не ждёт молниеносных ответов и четких мыслей. Антон так вообще просто молча смотрит на то место, откуда парень вышел. Муравьеворот исчез. Теперь там обычная грязь и сухие листья. Ни муравья. Ни дыма. Ничего. — Я не вышел… Я просто был там, — трет парень лицо ладонями и медленно, слово за словом, вытягивает из себя, как будто это дается ему с большим трудом. — Я помню, лето было, точно лето. Жара эта богомерзкая. Я тут постоянно бегал под подкасты. Еще перед тем, как в чащу свернуть, я вспышку видел, как тогда, ну в 2013 году, после Дня всех влюбленных, помните же? Пошел за ней, думаю, ну шок-контент, щас сниму в лесу новый метеорит или пришельцев. А потом как будто наступил не туда. Прямо провалился… не в яму, а в лес, но не этот. Всё было таким же, но как будто неправильным. Весь звук будто внутри головы был, а не снаружи. Лес ушел внутрь себя, и я вместе с ним. Внутри там — как в другой реальности. Когда ты внутри, ты не стареешь. Не умираешь. Но ты не живёшь. — И как же ты выжил? — Матвей невольно передергивает плечами, представив, наверно, что там было внутри. — Я не выжил. Лес меня собрал, когда вы кинули жетон. У Антона в мыслях проносятся мансийские поверья о живом лесе, который может менять свои границы и ходить, о которых ему дедушка рассказывал. Хотя в целом, конечно, эта хуйня ускользает сейчас от его понимания. Он просто надеется, что вот сейчас оно все соберется само или Матвей ему по полочкам все разложит. Неужели их лес здесь? Добрался. — А еще там было существо, мне кажется, его тоже потревожил этот метеорит, или что это было. Но что-то точно было. Вот, — потеряшка наконец-то разжимает ладонь и кладет перед Матвеем на бревно маленький темный снаружи камень, но будто светящийся изнутри, — это его кусочек. Матвей вертит его в руках, но пожимает плечами, передает Антону и просит у того телефон. Антон молча отдает свой, вспоминая, что Матвей сегодня все дома оставил. — Не было никакого метеорита, — отрывается Матвей от телефона через десять минут, — я все местные новости, которые мог, просмотрел за этот день, не было там ничего. Надо бы тебя домой отвести, пока мы тут все к хуям не замерзли. — Главное, что мы тебя нашли, — вздыхает Антон и уже тише говорит, чтобы только Матвей слышал: — Может, теперь станет легче. — Думаешь, шаман как-то проявится? — спрашивает Матвей, стягивая с себя куртку и закутывая в нее пацана. — Думаю, теперь мертвому шаману точно придется мне помочь, — подхватывает Антон потеряшку под другое плечо. Такси вызывают уже на выходе из леса, почти неся на себе другого Антона. Молчат всю поездку, каждый в своих мыслях, только Матвей перед входом в падик предлагает всем не заикаться о Другом Лесе, метеорите, муравьях и жетоне, дабы Валера их всех в психушку не отправил, когда эйфория по спасенному брату закончится. — И как ты предлагаешь мне ему это объяснить? — с ухмылкой спрашивает парень. Он отогрелся в такси и стал выглядеть бодрее, чем два часа назад. — Скажи, что в секте был, но деньги кончились. Или у цыган. Валера, по-моему, с радостью примет такое объяснение, — предлагает Матвей. Когда потеряшка заходит в подъезд, Антон прислоняется к железной двери и скользит вниз. Такси вызывать не спешит, Матвей об этом тоже не просит. — Покурим? — спрашивает откуда-то сверху Матвей и закуривает сразу две (пачка у него осталась) и одну молча Антону протягивает. — А если бы мы его до квартиры проводили и из рук в руки передали, — хмыкает Антон, — может, Валера бы мне больничный выписал. — Да нахуя тебе больничный-то? — выдыхает Матвей густой дым. — Как-то мне на работе объяснить надо, куда я постоянно пропадаю. Боюсь, их не устроит история про нечистую силу. — Сразу бы сказал. Дойду до учебы, попрошу кого-нибудь тебе больняк выписать, — бычкует он окурок. — Что, ко мне? Недолгая собачья прогулка и спать? Антон соглашается не раздумывая. Оставаться сейчас одному в квартире не хочется абсолютно. Он курит снова, пока ждёт Матвея у подъезда со Снежком. Говорит, что ему лень подниматься, но на самом деле хочет на минуту остаться один, чтобы точно для себя решить, что же он такое делает. Матвей сводит Антона с ума, заставляя его стоять дольше обычного под холодным душем, медитировать над ярко пахнущим кофе по утрам, пытаться концентрироваться на рабочих задачах, но только бы не думать о том, в каких они отношениях. После короткой прогулки Матвей аккуратно протирает Снежку лапы, мажет чем-то пахнущим кокосом из круглой банки и надевает на длинные черные лапы носочки. «Для подушечек, а то хуйней всякой дороги посыпают», — объясняет Матвей. В квартире душно и пахнет сигаретами. Антона рубит после очередного долгого дня, но от Матвея так фонит животным желанием ебаться, что он это чувствует, едва Матвей за ним в спальню заходит, оставив Снежка в гостиной. — Пиздец ты красивый, — шепчет Антон, убирая пшеничную прядь с его лица. Сил почти нет, но Антон на волевых действует: вжимает Матвея в гладкую стену спальни, вцепляясь в его бедро. Матвей обхватывает его за шею и невольно прижимается собственным стояком к его твердому прессу. Антон ладонями прочувствовать каждую мышцу хочет, скользнуть по бокам сначала и потом пальцами ниже — треники эти вечные к черту — притереться бедрами ближе, без одежды. Сил почти нет, но толкнуть на кровать, упереться коленом между раздвинутыми ногами и зависнуть над Матвеем сил еще хватает. Матвей скалится в ответ, оставшуюся одежду с себя стаскивает, из футболки выворачивается как змея, Антону же не дает раздеться полностью, только джинсы вместе с трусами помогает стянуть на бедра. Изгибается перед ним, раскинувшись, прекрасно понимая, как у Антона коротит в голове сейчас. Жарко, все так же душно и прокурено, как и было. Футболка липнет к коже, джинсы тоже — едва удалось стащить до колен. Матвей на каждое прикосновение отзывается. Дышит громко и выгибается, когда Антон его рывком поворачивает, прижимаясь к нему сзади. — Смазка где? — наклоняется ближе, хрипит, дыханием шею задевает. — Похуй, так давай. — Ебанутый, — шипит Антон, сплевывая на ладонь. Матвей спину выгибает и встает на разъезжающиеся колени. Антон толкается двумя пальцами сразу, резко, но не глубоко, и, судя по стону, это то, что нужно. Наклоняется, выцеловывает покрытую испариной спину, мягко качнувшись вперед. Опускает вторую руку ниже, сжимает его член, двигая пальцами быстрее и глубже. Сил давно нет, но сейчас уже точно все. Сил осталось только чтобы войти самому, глубже, резче — до вспышек под веками, до рычания, до вязкого на пальцах. Матвей дергается всем телом, сжимая Антона внутри, и Антон следом рядом падает. Позже ночью он не спит. Они оба не говорили вслух, но понимали: этот человек, которого они привели из леса, — не совсем тот Антон, что два года назад в этом лесу потерялся. — Он вернется туда. Я это чувствую, — говорит Антон в пустоту, зная, что Матвей тоже не спит. — Думаешь, его там что-то держит? — Нет… думаю, он теперь часть этого. Я думаю, теперь он — проводник. Через него Менкв наблюдает за миром.