Темные углы

Встали рано. По меркам Антона настолько, что это можно было бы засчитать за оскорбление. Он даже усомнился: а ложились ли они вообще? Матвей молча перед ним завтрак ставит, не решаясь разговаривать до первой тяжки и первого глотка. Менкв, конечно, не ждёт, но также в жизни все еще существуют и сейчас даже выходят на первый план более насущные дела — бумажки в офисе, например, на которые Антон и так несколько забил в свете последних событий. Отчет о новых каталогах еще, который уже проебан по срокам. «Оно и понятно почему», — думает Антон, сидя с этой кружкой, проворачивая её между ладоней и грея руки. Постепенно смиряется с этой ранней реальностью. Матвей напротив садится, и Антон чувствует прикосновение голой теплой кожи к его ноге. И не поймёшь: случайно это или специально. — Переезжай ко мне, — внезапно предлагает Матвей, тоже глотнув кофе, глаз не сводя с Антона из-под выбивающихся пшеничных прядей. Антону стрёмно сейчас. От напора Матвея, от его однозначности и от того, что тот за словом в карман не лезет. Сразу говорит всё, а не ждёт и не обдумывает миллион раз перед тем, как сказать. Как Антон. Антон всю свою жизнь сначала доводит себя мыслями до грани с истерикой и только потом вываливает их ближнему. Жить вместе? Не ночевать пару раз в неделю то тут, то там, а прям вот так, по-серьёзке? Антон только недавно сам с собой договорился, что Матвей для него что-то значит и что это не на одну ночь. Но жить вместе — это слишком. Слишком рано, слишком ответственно, слишком необдуманно. Слишком. Слишком для Антона. — Ты всем такое предлагаешь, с кем спишь? — Да нет, — Матвей плечами пожимает, спокойный такой, рассудительный, — но, по-моему, можно попробовать. Можешь не отвечать сразу, подумай. Говорит, как будто мысли его читает и чувствует что-то. «А ведь и правда чувствует», — сам себе отвечает Антон. Чувствует, что нельзя на Антона так давить. Антон вызывает такси сразу до работы, домой заезжать некогда. Да и сил нет. Про общественный транспорт и речи не идёт. Антон морщится, только на миг представив себя сейчас в переполненном марике. В такси же его ожидаемо укачивает, размазывает. Так что до офиса он добирается уже абсолютно разбитый. Сворачивает в общую кухню, но от запаха разогретой еды в контейнерах тошнит так же, как и от мысли о сигарете десять минут назад. Возле кулера, как всегда, как будто бы здесь спот, с телефоном в руках стоит Наталья — менеджер его отдела, тихо ругаясь и что-то быстро тарабаня пальцами по панели смартфона. Машет, заметив Антона, но сразу же возвращается к телефону: — Вчера на маник ходила, решила длину не снимать, теперь пишу сообщения, как будто бы я бухая! — закатывает она глаза, видимо, снова не попадая, — и на сербском! Антон только сочувственно хмыкает, разглядывая бордово-черные стилеты с наклеенными поверх блестящими крестами и сердечками. — Ты чет выглядишь не очень, — Наташа задумчиво смотрит на него и прикладывает ладонь ко лбу, от которой Антон дергается. Когда стилеты кончиками касаются его головы, это даже приятно. Прикосновение холодной ладони длится несколько секунд, после которых она резко одергивает руку и тараторит: — Ты раз болеешь, начерта пришел-то, скотобаза? Заражать тут всех? У меня отпуск через неделю! Все-все, пошел отсюда! На раз собрался, на два съебался! — Как ты умудряешься одновременно быть как пенсионерка и как альтушка из тиктоков? «Скотобаза» — это что вообще? — Он тоже прикладывает руку ко лбу. — Нет у меня температуры никакой, — закатывает глаза Антон, — пиздец ты злобная, конечно. Мне проект зафиналить надо на этой неделе, я не могу болеть. Я уже все свои больничные отгулял. — Все у тебя в последний момент и через жопу. Иди вон в бухгалтерию, у них градусник есть, раз мне не веришь. — Она разворачивается на каблуках, показывая, что разговор закончен, и Антон снова слышит стук ногтей о панель телефона. Антон вздыхает, пытается смириться с происходящим, но назло себе идет не в бухгалтерию, а все же на улицу, покурить, хоть и воротит. Спешит Матвей с переездом этим. Зачем? Хорошо же все шло и так, зачем усложнять, думает он. Это Матвею все легко, а Антон смелости не наскреб. Даже наоборот теперь: несмотря ни на что, хочется взять и сбежать. Взять и исчезнуть из жизни Матвея. Антон выкуривает еще одну — уже не так противно, — прежде чем зайти внутрь и постучаться в бухгалтерию. — Здрасьте, Лидия Степановна, у вас тут градусник, говорят, есть? — не переходя порог кабинета, спрашивает он. — Таааак, — отодвигает от себя женщина пол-литровую чашку с чаем, — ты ко мне не подходи, вон возьми со шкафа сам. Антон подчиняется, шарит в шкафу, достает картонную обувную коробку от бежевых босоножек в перфорацию сорокового размера и, покопавшись еще немного среди средств от поноса и запора, достает раритетный ртутный градусник. Таких и не производят уже. Сбивает, боясь разбить его к херам, и засовывает подмышку. Антона даже веселит, что вокруг него творится сказочная херня, а добьет его сраная простуда. Когда через пять минут Антон вытаскивает градусник, первой интересуется хозяйка этого дома: что там? — Тридцать восемь почти, — смотрит Антон на столбик ртути на термометре, и осознание, почему ему так плохо, наконец-то его догоняет. — Домой-ка иди, Антош. — Лидия Степановна отодвигается ещё дальше. Возможно, у неё тоже планы на отпуск, и антонова простуда в эти планы не входит. «Сраный лес и сраный потеряшка в этом лесу», — думает он и заходит всё-таки к себе в кабинет, чтобы забрать рабочий ноут. Дедлайны — они как Менкв, а то и хуже, не ждут. — Ну что? — отрывается Наташа от телефона, теперь их перед ней два — наверное, рабочий и личный. Антон обреченно вздыхает и отвечает, что права она была, права. — Ну вот, пиздуй домой болеть и не говори никому, что ты приходил, а то запишут навсегда в книгу учёта долбоёбов. И Антон идёт. В воздухе пахнет свежестью и влажной землёй: пока он был в офисе, прошёл очередной осенний дождь. Ещё немного — и начнётся очередь снега. У них здесь такие дела быстро делаются. Он помнит, когда снег начинался в сентябре, но в этом году осень сухая и холодная, и он ставит на то, что в октябре уже точно пойдет. Хорошо, что идти ему в соседний двор: близость работы к квартире — это одно из лучших его решений. Вот как тут к Матвею переезжать? А, да, он же все равно уволиться хотел. Провожает взглядом вывеску аптеки рядом, но не находит в себе сил зайти туда и провести простейший диалог с провизором. Он пожалеет об этом, но это проблемы Антона из будущего. Проходит мимо чайной. Раньше он знал расписание всех офиков, чтобы попадать именно на смену Насти. А теперь знает, до скольки пары у ее брата в шараге и когда у него смены в клубе. Казалось, он уже всё узнал о Матвее, как и Матвей о нём. Однако ему всё равно страшно от того, что он испытывает эти чувства. Возвращается к этим мыслям снова и снова. Он неосознанно запоминает привычки Матвея: что тот спит на правом боку, любит нацепить побольше цацек на себя, которые с этими трениками не вяжутся у Антона, но на Матвее смотрятся потрясно, что может долго тусить, но потом проспать сутки, всегда офигенно пахнет и не ограничивает себя в кофе и сигаретах. Смешно поджимает пальцы ног и танцует, когда ему хочется, то есть часто. Иногда Антону кажется, что Матвей такой настырный и нашёл бы его, даже если бы они родились на разных материках. Рано или поздно. Однозначно. И от этого ему ещё страшнее. Под эти мысли он поднимается по лестнице к себе и поворачивает ключ в замке. Разувается, прислонившись спиной к стене, стаскивает кроссовки, наступая на мыски обуви ногой. Поебать. Моет руки, прислонившись лбом к зеркалу над раковиной, и, когда поднимает голову, из зеркала на него смотрит мертвец. Не в прямом смысле, но так он представляет себя, когда умрёт. На кухне закидывает в себя ибупрофен и витамин С с истёкшим сроком годности, заливает это всё сверху чаем и заваливается прямо как был, в уличной одежде, на кровать. Через пару часов ему станет совсем плохо, и он хочет предвосхитить этот момент. В идеале — уснуть. Прошлой ночью потеряшка ему не снился, и Антон думает, надеется, что и не приснится уже больше. Что он отмотал уже свое. Теперь ему нужны четкие инструкции от Суры, но Сура молчит. Антон проваливается в рваный сон, и действительно, сны становятся другими, старыми. Опять та самая стена в Леуши. Шаман не показывается, не обозначает свое присутствие, не помогает. Антон в бреду просыпается каждые двадцать минут: ему то холодно, то жарко. Он кидает мокрые шмотки на пол, заворачивается в сухой прохладный плед. Через двадцать минут ему уже холодно, и он тянет на себя тяжелое одеяло. Просыпается от телефонного звонка, смешивающегося с гулом из сна. Антон нашаривает рукой телефон, но никто ему не звонил, и пропущенных там нет. Прислушивается к звукам вокруг — нет, в домофон тоже не звонили. Когда расслабляется полностью, приняв, что ему это приснилось, звонок телефона все-таки раздаётся. Как будто бы он заранее почувствовал, что звонок вот-вот будет. — Заедешь сегодня после работы? — голос Матвея звучит звонко, отчего голова начинает гудеть. — Мне хуёво, — отвечает Антон, снова распахивая одеяло, ему неимоверно жарко. — Менкв? — По-моему, простуда, — хрипит Антон. Как же глупо. — О, так я больняк тебе взял не зря, значит, — хмыкает Матвей, — пророческий, получается. Не уходи никуда, Снежка погуляю и скоро пригоню. «Куда я уйду-то?» — думает Антон, заворачиваясь в одеяло обратно. Было жарко, а теперь вот начало знобить. Матвей приходит через час или два, Антон не понимает, сколько времени прошло — он в бреду. Когда звонит домофон, он на ощупь доходит до двери и тыкает в кнопки не глядя. Не дожидается Матвея и заваливается на диван снова. В коридоре шум, принадлежащий явно не одному человеку, и цоканье по ламинату перерастает в длинную морду медоеда, приближающуюся к Антону. — Оп, Снежок, — медоед тыкается холодным носом в горячий лоб Антона, ставит длинные лапы на край дивана и с прыжка перескакивает Антона и укладывается на диван рядом, сложив паучьи, как у хозяина, лапы перед собой. — Ага, не хотел его одного на ночь оставлять, — объясняет Матвей, хотя всё и так понятно, — хуёво выглядишь. — Ты тоже, кстати, — замечает Антон алые пятна на лице Матвея. — А, да это у меня аллергия на тон новый. Прислали хуйню какую-то, пидоры, сто хуёв им за щёку. Ладно хоть заранее решил попробовать, а не завтра на сцене сразу. — Матвей ставит на стол пакеты, разбирает их содержимое и распихивает продукты по шкафчикам в кухне, суетится, ни на секунду не замолкая. Теперь тембр его голоса низкий и уже не бьет так по ушам, а, наоборот, успокаивает. — Написал им охуенных отзывов, надеюсь, хоть бабло вернут. Ладно, чё тут у тебя? Температура? Антону нравится, что Матвей предпочитает сразу рамсить лично, а не спускать всё на тормозах. Раньше Антон и подумать не мог, что Матвей умеет рамсить, а теперь у него четкое ощущение, что он еще и ебальники бить умеет. — Хочешь, я их прокляну на понос? Кажется, я смогу. — Антон переворачивается на спину, и Снежок засовывает холодный нос ему под голову. Матвей смеется и убирает пустые пакеты под раковину. Антон видит, что тот принес какой-то готовой еды в контейнерах, тетради, книги и зачем-то много свертков с зеленью из супермаркета и цветные пакетики с приправами. Можно было бы предположить, что Матвей собирается в выпечку или глинтвейн варить, но он следом сверху на пластик с салатом кидает куцый букет из ромашек, эвкалипта, лаванды и еще каких-то цветов. — Это для меня букет? — кивает Антон на цветы. Он бы никогда так прям об этом спрашивать не стал, но сейчас его корежит от температуры, крутит и жарит, и он говорит все, что на ум приходит, не успевая подумать. — А ты бы хотел? — спрашивает Матвей, но, не дождавшись ответа, открывает одну из пухлых старых тетрадей, листает ее и, утвердительно кивнув, что-то читает. — Наверное, да, я люблю, когда дома цветы. В деревне всегда были у деда, — после долгой паузы говорит Антон, наблюдая за действиями Матвея. Тот достал кастрюлю и, сверяясь с тетрадью, кидает в нее зелень, лаванду, ромашку; следом добавляет сушеную гвоздику и что-то еще, названия чего Антон не знает. — Что ты делаешь? Он достает лаврового листа из запасов Антона и, не глядя, кидает в воду. Следом в ход идет корень имбиря: Он не чистит его, а просто кромсает на неровные куски прямо и по кухне тут же разносится острый, колючий аромат. Берет один из свертков с зеленью — это оказывается свежий базилик. Матвей сминает его в кулаке, чтобы листья пустили сок, и только потом бросает в кастрюлю.  — Ромашка — для покоя, имбирь — чтобы кровь разогнать, а это, — он трясет в воздухе веточкой эвкалипта, вытянутой из букета, — чтобы ты дышать начал, а не хрипел, как старый пазик. Помнишь, я говорил, что от бабушки дневники остались? Я там нашел от многих болезней рецепты. Этот вот от температуры. Я на Насте проверял, работает. — Он заливает кастрюлю водой и ставит на плиту. Когда она почти кипит, снимает и выливает через ситечко для чая в заварник. — Пять минут подождем, пока духи «Пятерочки» договорятся с бабушкиными записями, — Матвей усмехается, вытирая руки о треники, и достает кружки. Себе наливает обычный чай, Антону отвар. Антон пьет его маленькими глотками и прикрывает глаза, чувствуя, как тепло начинает медленно растекаться внутри, вытесняя липкий озноб.  Он ложится обратно на диван к Снежку. Матвей, как кот, сворачивается под его вторым боком, устроив голову на животе Антона: — Пизда, как ты тепло вырабатываешь. Посмотрим что-нибудь? — Я отрубаюсь, — ворчит Антон, пытаясь устроиться поудобнее между борзым, который реально ведет себя охуевше, вздремнув с ними на диване, и Матвеем, который не менее охуевший и охуенный. — Ну я посмотрю тогда, а ты спи, — нашаривает Матвей пульт от большого телека в гостиной. И Антон действительно вырубается, слышит только, как Матвей уходит за полночь гулять со Снежком. Возвращается и рядом мельтешит, Антон чувствует, что даже не пасет от него, хотя обычно в сигах Матвей себе не отказывает. Матвей его на кровать зовет, предлагая оставить Снежка на диване одного. Антон слушается и бредет следом, послушно поднимая руки и разрешая Матвею себя переодеть: снять неудобные уличные шмотки, в которых он с самого утра, и натянуть что-то мягкое и домашнее. Сам Матвей тоже переодевается, не глядя и не спрашивая, вытаскивает из шкафа нужные вещи. Хочется ласки, Антон просит на надрыве и получает совсем не то, что раньше. Если обычно Матвей горячий и страстный, то сегодня — мягкий и нежный. Берет его за шею, наклоняя голову к себе. Его губы теплые и мягкие, их не хочется отпускать. Антон захлебывается воздухом и невольно откидывается на прохладную подушку. Кожа, которой он касается, такая же — мягкая, теплая и нежная. Единственное слово, которое охарактеризовало бы этот поцелуй — «ласковый». С утра снова не легче. Еще и от того, что Матвей, протягивая градусник и разогретый отвар, снова предлагает ему переезд. Антон принимает молча из его рук напиток и ничего не говорит. — Что, хочешь, чтобы я унижался перед тобой? — скалится на него Матвей. — Нет, но глобально я хочу, чтобы ты захотел унижаться передо мной, — выпивает и падает на кровать Антон. — У тебя бред, походу, — хмыкает Матвей, одеваясь, — мне надо на пары и на сет ночью. Можно я тебе Снежка оставлю? Он спит по двадцать часов, не напряжет. Антон кивает, поглядывая на собаку, которая действительно даже не сдвинулась с дивана за всю ночь. Это какой-то хитрый план, тест-драйв жизни вместе? — Почему ты так настаиваешь съехаться? Мы знакомы месяц от силы. — И что? Мы на одной волне. Можно с одним сразу найти общий язык, а с кем-то и за несколько лет не получится. Нам же еще проще: я чувствую странное, ты просто странный. Антон молчит, а Матвей, не получив ответов, зовёт Снежка гулять, и тот лениво поднимает длинную голову и снова перешагивает через Антона. — Мне нужно к деду, — вдруг говорит Антон, — как только полегче станет. Мне кажется, в его доме что-то меня зовёт. Мне этот дом постоянно снится, до тебя еще. До всего этого дерьма с Менквом и шаманом. Я это и раньше чувствовал, а теперь сильнее стало. — Поедем, значит, — заверяет его Матвей, — ты главное сейчас не помри. Антон старается. Скроллит ленту, пишет в рабочий чат, что болеет, и даже фотку с градусником прикладывает. Матвей возвращается на несколько минут, только чтобы лапы собаке вытереть и поцеловать Антона в лоб. «Как покойника», — комментирует Антон. Он укладывается на диван со Снежком, оценивая, что тот снова в носочках, включает первый попавшийся подкаст из нововышедших и засыпает под него. Просыпается уже затемно, шарит в холодильнике и решает, что салат из супермаркета — хороший выбор. Так его и застает Матвей — с пластиковым контейнером в одной руке и вилкой в другой, сидящего на стуле напротив Снежка. Снег взгляд от оливье не отрывает, но ведет себя прилично. Антон говорит, что чувствует себя уже лучше, хотя бы не хочется кожу с себя содрать, чтобы стало прохладнее. Матвей проходит в кухню, не снимая куртки, и быстро целует в висок: — Выглядишь получше. Сори, времени нет вообще, Снег, гулять! Матвей с худой собакой исчезают, а Антон так и остается сидеть с холодным салатом. Без Матвея в квартире становится слишком тихо и тоскливо. Ни задорного мата, ни усталого бухтения на коллег и профессоров. Антон снова заваливается на диван, обнимая вернувшегося Снежка, провалившись в глубокий сон, который глубокой ночью нарушает Матвей. Антон даже на часы не смотрит, знает, что сейчас около пяти. От Матвея пахнет чем-то сладким. В комнате темно, но Антон видит долговязую фигуру, которая старается бесшумно передвигаться. Антон руку протягивает, когда нога Матвея в непосредственной близости от кровати оказывается, но он вместо голой кожи проходится ногтями по чему-то гладкому. Поднимает руку от колена вверх, проскальзывает ей до кружевной резинки. Гладит неосознанно, поднимает руку выше, и единственное, что может — это шипеть; словами эти звуки назвать нельзя. — Ну ты бы хоть намекнул, что тебе нравится такое, — хмыкает Матвей сверху. — Откуда бы мне уметь намеками? Матвей наклоняется и проводит ладонью по спине Антона, вторая его рука тоже поменяла положение. Перетекла на шею Антону и сжала её сзади, теперь большой палец по шее скользит, мизинец — ниже, по позвонкам проходится. Если это все идет в комплекте с переездом, то Антон готов рискнуть своим комфортным одиночеством.