Темные углы

Холод пробирается Антону под кожу не от прохладной земли, на которой он сидит, или колючего ветра, а от осознания, что это конец. Матвей не спросил его, не посоветовался, ничего не объяснил и решил всё сам. Антон не разбирает своих чувств сейчас: там и страх, и злость, и горевание. А еще — ненависть и обида. Всё в нем в эту минуту. Он не понимает, как Матвей мог так с ним поступить. Они вместе могли бы всё решить. Они бы придумали, что делать. Он бы никогда его не отдал. Он так долго не хотел этих отношений, не хотел привязаться, но Матвей заставил его — и после всего этого, что он с ним сделал? Вывернул его душу наизнанку. Это всё случилось из-за него, и только он мог решать, что с этим делать. Матвей не имел права. Антон сидит на земле, и его пальцы, испачканные в липкой, уже остывающей крови, судорожно сжимают края толстовки Матвея. Он сидит, прислонившись спиной к холодной стене дома, и смотрит на тело так долго, что ему кажется, будто время перестает двигаться. Сейчас мир вокруг него схлопнулся до размеров этого неподвижного тела на земле. Тишина деревни кажется издевкой: ведь здесь не может быть так тихо. Антону хочется кричать, хочется, чтобы плохо было не ему одному, ведь это невозможно, чтобы это произошло здесь, сейчас, с ним. — Выходи, тварь! — голос Антона срывается на хрип. — Хватит прятаться! Я знаю, что ты еще здесь! Ты не мог пропустить такое веселье, это всё из-за тебя! Всё из-за тебя! Он повторяет и повторяет одно и то же, пока воздух вокруг не начинает дрожать и не становится густым, как смола. В этой густоте звучит голос. Он разносится вокруг, вибрирует в костях Антона — низкий, рокочущий, лишенный человеческих интонаций. — Зачем ты зовешь того, кто тебе больше не хозяин? — рокот пробирает Антона до дрожи. — Твой счет закрыт. Ты мне больше ничего не должен. Смерть — это честная сделка. Я забрал то, что причиталось. Глаза Антона, воспаленные и безумные, мечутся по темному двору, пытаясь уцепиться хоть за какой-то силуэт или движение, но участок пуст. Здесь только он и тело Матвея. — Нет! — выплевывает Антон, и в его груди, там, где раньше был страх, теперь разрастается черная, колючая ярость. — Это ты теперь должен мне. Ты ошибся в расчетах. — Я не ошибаюсь в долгах, — смех Менква похож на хруст ломающихся костей. — Он умер: одна из его пяти душ уже отправилась в страну мертвых, а вторая скоро станет снова ребенком, мальчиком. Скоро его душа переродится, и ты уже ничего не сможешь сделать. Менкв пересказывает старые легенды вогулов, Антон знает их с детства. Одна душа перерождается, вторая уходит в царство Куль-Отыра. — Скоро? То есть еще нет? — Антон хватается за соломинку в надежде, что еще можно что-то исправить. Всегда можно что-то исправить. Менкв молчит, и эта тишина страшнее любого рыка, но Антон понимает: он уловил что-то важное. — Ты смел… и глуп, — голос Менква теперь звучит прямо над ухом, обдавая холодом затылок. — Ты хочешь обмануть порядок? Ты хочешь коснуться того, что уже не принадлежит этому миру? Хорошо. Посмотри на него. Это мой подарок. Но помни, человек: даже если ты сможешь его увидеть, ты никогда не сможешь его коснуться. Между вами теперь — вечность из стекла, серебра и металла. Слова Менква звенят в ушах, когда Антон, подчиняясь какому-то животному инстинкту, резко поднимается на шатающихся ногах. Дверь дома скрипит, когда он распахивает её, почти вбежав внутрь и не оглядываясь. Внутри темно, но он знает это пространство с детства наизусть. Стекло, серебро и металл. Он знает, что это. В сенях темно, только бледный лунный свет попадает на старое зеркало в тяжелой раме. Этого света вполне хватает, чтобы его сердце пропустило удар, когда Антон поднимает взгляд на зеркальную поверхность. В тусклом серебре отражается комната. Более четкая, лишенная теней, и там, за стеклом, стоит Матвей. Его Матвей. Живой. Его грудь мерно вздымается, на щеках — слабый румянец, а глаза — те самые глубокие, пронзительные глаза — смотрят прямо на Антона. Позади него, подобно сгустившейся тьме, возвышается массивная фигура. Когтистая лапа лежит на плече Матвея, удерживая его как драгоценную добычу. — Матвей! — кричит Антон, бросаясь вперед. Бьет ладонями по стеклу — холод поверхности обжигает пальцы. Он видит, как Матвей шевелит губами, произнося его имя, как он тянет руку в ответ. Их ладони должны встретиться, разделенные лишь парой сантиметров, но рука Антона упирается в холодное зеркало. «Ты не сможешь его коснуться», — эхом отзывается в голове издевательский голос хозяина леса. Антона переполняет ненависть, он колотит кулаками по раме, зеркало дрожит, но не поддается. Он видит Матвея так близко, может рассмотреть каждую ресничку, каждую черточку его лица, но между ними — граница миров. — Я тебя вижу, но не могу коснуться, — хмурится Антон, — это очередная загадка, да?! Он отходит от зеркала на шаг и с ненавистью смотрит на Менква в отражении. Переводит взгляд на лицо Матвея, но тот только грустно улыбается. — Я должен попасть в отражение, да?! — Антон обходит зеркало, упирается в его изнанку раскрытыми ладонями и лбом. По телу разливается холод от стекла, и Антон дергается. Дергается и, не выдержав, бьет кулаком теперь не по раме, а по стеклу. Сначала он ничего не чувствует, но через мгновение по руке расходится жар, и на осколки у его ног капают алые капли. — Да твою мать! — Антон смотрит на струйку крови, стекающую по его пальцам, и идет в ванную: нужно срочно смыть это и чем-то замотать. Он открывает кран, не глядя, и смотрит только в зеркало над раковиной. Там — то же отражение, что и в прихожей. В больном представлении Менква это подарок: всегда теперь видеть в отражении Матвея. Он смотрит в глаза Матвею, который стоит за его спиной: — Что же ты наделал! — кричит он отражению, но ответа не получает. Антон промывает руку, кожу щиплет, и он наконец-то опускает взгляд вниз. По белой раковине струятся красные потоки крови, образуя замысловатые узоры, и спускаются в слив. Антон смотрит на них, пока вода не становится светло-розовой. Перематывает кисть полотенцем и здоровой рукой набирает воду в ладонь, чтобы попить. Несколько секунд смотрит на вытекающую воду и зачерпывает еще. — Прикоснуться к отражению, да? — спрашивает он зеркало над раковиной. Он вспоминает старые легенды, которые рассказывали его дед и мать про Леушенский туман. Вода этого озера — это жидкое зеркало, которое не имеет дна. Времени на раздумья нет, он выбегает из ванной, всё еще прижимая полотенце к руке, и хватает куртку в коридоре. Двор дышит липким, предрассветным холодом. Тело Матвея на заднем дворе кажется чем-то инородным, застывшим фрагментом другой реальности. Антон идет вперед, и ему кажется, что гравий хрустит под подошвами слишком громко. Он снимает куртку и, наклонившись, бережно накрывает Матвея, расправляя края ткани так, будто боится, что тот может простудиться. — Я вернусь за тобой, — шепчет он чужим голосом. — Обещаю. Я всё закончу и вернусь. Я всё исправлю. Касается холодного лба Матвея кончиками пальцев — последнее прощание, которое он может себе позволить. Ключи находятся не сразу. Он шарит по карманам треников Матвея, стараясь не смотреть в лицо, чтобы не сорваться. В салоне всё еще пахнет Матвеем: терпким парфюмом и сигаретным дымом. Антон вставляет ключ в замок зажигания. Машина плавно трогается с места, оставляя позади дом, двор и тело, укрытое курткой. Дорога к озеру петляет через густой сосновый лес, фары выхватывают из темноты стволы деревьев. Руки на руле лежат именно там, где их обычно держит Матвей. Антон ловит себя на том, что невольно скопировал его позу, пытаясь почувствовать хоть какую-то связь. «Помнишь, как мы здесь проезжали месяц назад?» — внезапно пронеслось в голове. Как будто Антон начал понимать происходящее только сейчас. Матвея больше нет. Он убил себя. Убил себя из-за него. Это проклятие, которое было с Антоном всю его жизнь, в конечном итоге настигло не Антона, а его. Он же хотел не вмешивать его. Уехал один, оставил Матвея в городе. А сейчас здесь запах его пота и скрип сидений напоминают ему о том, что они были вместе. Не к месту в памяти возникают образы, как Матвей шептал его имя здесь — так, будто оно было единственным словом в его языке. В тот момент другой мир переставал существовать. Сейчас он смотрит на пассажирское сиденье. Пусто. Только брошенная пачка сигарет и маленькая пластиковая бутылка воды в подстаканнике. Антон сжимает в руке его сигареты, достает одну, чтобы закурить. Чиркает зажигалкой, которую находит там же в пачке, и нервно затягивается. Люди в такие моменты молятся и обещают больше никогда не грешить и исправить все свои косяки. Пойти в благотворительность, помогать бедным и обездоленным, жить праведной жизнью и ходить в церковь. Что обещать и кому — Антон не знает, он только нервно затягивается еще пару раз. Когда лес расступается, открывая вид на гладь озера, Антон резко ударяет по тормозам. Вода вдалеке черная, как смола, и совершенно неподвижна. В ней отражается бледная полоса горизонта. Антон выходит из машины. Горло жутко сушит, и он забирает бутылку из подстаканника, надеясь, что там еще что-то осталось. Дверь оставляет открытой. Свет в салоне продолжает гореть, освещая пустое водительское место. Он подходит к воде и смотрит на свои руки, на которых полотенце полностью пропиталось кровью. В бутылке воды на пару глотков, и он допивает всё до дна. Оценивает расстояние до машины и не хочет возвращаться. В конце-то концов, думает он, возвращаться — это к неудаче. А сейчас ему нужна вся удача, на которую способен этот мир. Поэтому, чтоб не нарушить этот энергетический цикл, он убирает бутылку в карман, чтобы не мешала, и туже затягивает полотенце на кисти. — Я здесь, — произносит он в пустоту. В шуме ветра среди камышей ему на мгновение слышится смех Матвея. Он стоит на берегу, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается и пересобирается заново. Обещание, данное телу во дворе, теперь становится его единственной целью. Он подходит к кромке воды, глядя на гладь озера. Не находит смысла разуваться и уж тем более снимать одежду. Озеро встречает его абсолютной неподвижностью. Антон заходит по середину голени. Вода не просто холодная — она мертвая, лишенная жизни и течения. Когда вода достигает его колен, Антон наконец-то видит в ней силуэт Матвея и запускает руку на уровне ладони парня по ту сторону. Тот Матвей в отражении хватает Антона за руку и тянет вглубь. Антон может только выдохнуть с облегчением перед тем, как упасть. Вода заполняет легкие, и Антон думает, что если это конец, то ему это тоже подходит. Но это не конец. Мир переворачивается. Пузырьки воздуха не стремятся вверх, а застывают вокруг, превращаясь в сияющие жемчужины. В этой вязкой, туманной глубине Антон снова видит его. Матвей стоит перед ним в толще воды, свободный от хватки Менква. Он открывает глаза под водой, и в его взгляде Антон не видит страха — только бесконечную печаль. Антон дергается вперед, преодолевая сопротивление среды, которая больше напоминает густой кисель, чем воду. Хватает Матвея за плечи. На этот раз его пальцы не упираются в стекло — они чувствуют живую, теплую руку. Антон тянет его к себе, впиваясь в губы поцелуем. Отстраняется на сантиметр и в тишине слышит его голос, звучащий прямо в сознании: — Я знал, что ты придешь. — Зачем ты это сделал? — Антона фактически трясет. — Чтобы тебе не нужно было выбирать. Не нужно было жертвовать своей душой, — пожимает плечами Матвей. — Теперь ты не нужен ему. Антон обнимает его, прижимает к себе, и в голове бьется: «Я тебя никогда не отпущу». — Но теперь тебя нет! — лицо Антона искажается от боли. — Мы бы придумали что-то! А теперь ты мертв! Что мне сделать?! Как мне вернуть всё назад? Должно же быть что-то! Заклинание, обряд, что-нибудь! Я придумаю что-то, я спрошу у Мирты, у Татьи! — Слушай меня внимательно, — лицо Матвея очень серьезное. — Смерть — это просто рана, которую нужно зашить. Здесь мертвая вода, она повсюду, она мне поможет, я чувствую её. Она стекает вниз, на самое дно, вместе со всем, что умирает. Мертвая вода сращивает тело. Она собирает человека по кускам, закрывает рваные края, сращивает кости. Если ты попытаешься вернуть меня сейчас теми способами, которые знает Мирта, ничего не получится: жизни не в чем будет держаться — она утечет сквозь раны. — И где мне взять эту воду?! Как с ней обращаться? Сколько ее надо? — Антон смотрит вниз, в черную бездну под ними, где клубятся самые тяжелые, темные потоки озера. — Как ты мог! Господи, какой ты больной придурок, что решил меня защищать! И чем это теперь должно мне помочь?! Ты не просто так сдох, я теперь буквально виноват в смерти единственного человека, которого я любил! Я люблю тебя невыносимо, а теперь тебя нет! — Стоило умереть, чтоб это услышать, — смеется Матвей. Он ласково гладит Антона по голове, прижимая к себе. — Я тебя ненавижу! — Антон хватает его за плечи и опьяняюще жадно целует. Касается кончиком языка холодных губ, жмется сильнее и просовывает язык внутрь в обжигающем поцелуе. Он не может найти в себе силы оторваться. Не хочет. Но время идет, и ничего здесь не играет в его пользу. — Хорошо, я верну тебя, слышишь! Я верну тебя, и у нас всё будет хорошо. Мы будем жить вместе, что ты там еще хотел?! Я всё это сделаю! — Я знаю, — Матвей гладит его по щеке, проводя большим пальцем по подбородку. — Я тебе верю. Оттолкнувшись от Матвея, Антон чувствует, как тяжесть собственных грехов и принятых неправильных решений тянет его вниз. То, как он не хотел отношений с Матвеем и бежал от них. Да и вообще бежал от всех серьезных отношений. Пренебрегал понятиями чести, давая ключи Сереге, хотя знал, для чего они ему. Он чувствует: вода здесь другая — плотная, как сырая земля. Она не обтекает тело, она давит, пытаясь выдавить из легких остатки человеческого тепла. Мертвая вода — это конденсат всего, что когда-либо заканчивалось, это слезы тех, кто не успел попрощаться, это последний вздох загнанного зверя, все смерти на земле. Она стекла вниз, скапливаясь в самых глубоких трещинах озерного дна, тяжелая и неподвижная. Вся земная вода близка к смерти, но здесь — особенно. Антон коснулся дна. Его пальцы погрузились в ил, который на ощупь напоминал холодный бархат. Он нащупал в кармане бутылку из-под воды, несколько раз поблагодарив себя за то, что захватил ее с собой, открыл крышку и наполнил ее водой со дна. Он почувствовал, как мертвая вода внутри бутылки отозвалась на его прикосновение — ледяная судорога прошла по руке, достигла сердца и на мгновение остановила его. Он дошел до дна морально: он был готов стать частью этого ила, лишь бы вынести лекарство для того, кто остался выше. Сжав добычу в кулаке, он рванулся вверх. Выныривание было болезненным. Легкие разорвало кашлем, а озерная вода, стекающая с волос, казалась теперь чужеродной слизью. Он сжимал в руке бутылку, надеясь, что это поможет. Дорога домой заняла по ощущениям целую вечность, Антон боялся выпустить из рук пластиковый сосуд. Он не знал, что это даст. Действительно ли это поможет? Когда Антон наконец-то доехал, Матвей выглядел страшно. Антон сел рядом. — Давай же, сука, открывайся... — прохрипел он, впиваясь зубами в пробку. Он дрожащими руками откупорил бутылку. Из горлышка не пахло ничем — абсолютное отсутствие запаха, вакуум. Когда сосуд открылся, вокруг не разлилось сияние. Наоборот, тени в углах стали гуще, словно сама смерть придвинулась ближе, чтобы посмотреть, что этот безумец собирается делать. Мертвая вода была густой, как ртуть, и такой же тяжелой. Он начал лить ее Матвею на голову, туда, где плоть была разворочена выстрелом. Это не было похоже на чудо. Это было похоже на обратную перемотку кошмара. Произошло то, что пугало и завораживало одновременно. Мертвая вода не впитывалась, она действовала как невидимая игла с нитью. Края рваных ран на голове Матвея начали медленно сближаться. Кожа, серая и безжизненная, срасталась, оставляя лишь тонкие, едва заметные белые полосы. Сломанные кости внутри вставали на места с сухим, едва слышным хрустом. Через десять минут перед Антоном лежало идеальное тело. Целое. Красивое. Но совершенно неподвижное. Антон смотрел на это с тошнотворным восторгом. Он видел, как под кожей срастаются сосуды, как связки сплетаются в узлы, как затягивается пулевое отверстие в реальности его жизни. — Я собрал тебя, — прошептал Антон, касаясь ставшей гладкой щеки Матвея. — Я сшил тебя обратно. Когда бутылка опустела, перед Антоном лежал человек, у которого не было ни единой царапины. Идеальный. Мертвый. Антон коснулся его шеи — там, где должна была биться жилка. Тишина. Гробовая, абсолютная тишина. Он собрал тело, но он не вернул душу. Сосуд был готов, но он был пуст. Антон занес тело Матвея в дом, когда оно стало целым и он не боялся его потревожить. В комнате всё еще царил полумрак, но теперь зеркала в доме были обычными — тусклыми и пустыми. Магия Менква отступила перед дерзостью Антона, хоть и победа была призрачной. Он уложил тело на пол — прямо там, где первые лучи солнца из окна резали темноту пополам, словно скальпель.