Яд

Даже розовые лучи рассвета не смогли стереть загадку ночи. Пока Ибрагим бездвижно сидел, жизнь вокруг него шла дальше. На улицах было слышно, как шумные торговцы открывают свои лавки, как муэдзины созывают на утренний намаз, и как бездомные собаки лают в поисках еды. Ибрагим очнулся от стука в дверь. Это была старушка, что приходила убираться в борделе. Она, ворча, вошла в комнату, небрежно подметая веником. Дойдя до ошарашенного молодого человека, она решила проверить, жив ли он. —Я, конечно, понимаю, что наши девочки колдуньи, но не могли же они тебя так заколдовать, эфенди, чтоб ты двигаться не смог, — с этими словами она подвинула мокрую от пота прядку со лба за уши, затянула платок потуже и силой нетерпеливо подняла Ибрагима подмышки. Хранитель покоев не заметил, как уже стоял за порогом заведения, которое чуть не стало свидетелем его смерти. На пыльных улицах не было ни злости, ни испуга, что поедали грека изнутри. Совсем недалеко было море. Был смех людей и болтовня открывающих лавки торговцев. Ничто не изменилось, и никто не знал о том, что произошло с ним этой ночью. Время застыло. Посмотрев на достаточно высокое в небе солнце, он подумал, что султан уже волнуется и, в худшем случае, злится, и начал возвращаться во дворец. Он до сих пор помнил, как в Манисе Сулейман отправил половину своей стражи искать его, пока сам юноша сидел в лесу рядом с дворцом, облокотившись на дерево, и читал книгу, взятую из библиотеки. Для грека это было натуральное действие, почти как дышать или есть. —Ты теперь собственность османской империи, Ибрагим, — со злостью сказал шехзаде. И только тогда Ибрагим понял: он просто вещь, и может прямо это никогда не позволило бы ему стать настоящим другом будущего султана. Вещью можно играть, пользоваться, носить с собой, но не дружить с ней. А Сулейман не понимал этого, для него друг — просто отличающаяся красотой и блеском вещь. Он не думал так из-за злости, а просто из-за места, где вырос. Вот и теперь Ибрагим чувствует себя как в Манисе, таким же потерянным и лишним. Он стоял на краю обрыва, как испуганный сбежавший ягнёнок, которого бы не спас пастух. Сам сбежал — сам спасись. Так же и Ибрагим, сам забрался в непристойное для слуги султана места и, если бы он ещё бы рассказал об этом, то его бы не только бы не спасли, так ещё бы наказали. Прямо перед входом во дворцовый сад он символично огляделся по сторонам. Никого нет, кроме его самого, а впереди стояла дорога, которую ему надо было пройти самому, и в прямом и в переносном смысле. Ибрагим не отчаивался, по дороге в султанские покои он успел придумать план действий и полулживый доклад о слухах в городе. Знакомый холодный мрамор на стенах дворца окутал его, как плотный туман, и эхо шептало ему о предстоящей, скорее всего, не очень приятной беседе с султаном. — Ибрагим, где тебя носило, друг мой? — Сулейман крепко обнял грека, которого съедало чувста вины перед султаном. Повелитель явно не спал целую ночь в поисках его. Это было видно по его синякам под глазами, что появлялись у него и в Манисе, когда он целую ночь читал стихи. — Работа, что я на себя взял, оказалась не такой простой, как я думал, — не мешкаясь, ответил Ибрагим, — мне показалось, что я слышал плохие замыслы и погнался за тем голосом. Оказалось, это были мальчишки, что играли в шпионов. — Султан сначала усмехнулся, а потом и вовсе начал безудержно хохотать. Хранитель покоев тоже нервно улыбнулся, в надежде что Сулейман поверил. — В следующий раз, когда захочешь навестить красивых женщин к вечеру, просто попроси у меня наложницу, мне их точно не жалко, тем более на тебя. — Ибрагим всё-таки недооценил представителя династии. А ещё больше его удивило то, как он даже не наказал за такой проступок, который мог испортить репутацию дворцовой жизни и, следовательно, самого султана. Опыта в правлении государством товарищу точно не хватало. Казалось, шехзаде Сулеймана от султана Сулеймана Хана Хазретлири отделяли только трон и новый дворец. -И всё-таки, я узнал кое-что. Неверные жалуются на цены. Венецианцы предлагали сделать ткань более выгодной для вывоза на Запад. Не мне судить, но нам нужно немедленно опередить Венецию на рынке. Править рынком — править морем, — перевёл разговор Ибрагим. Сулейман сел за письменный стол и начал раздражённо, но задумчиво точить новое изумрудное украшение. — Ну и как нам понизить цены? В Империи начнётся настоящий переворот среди ремеслинников, если лоскут ткани будет стоить покупателям хоть на акче меньше, тем более, если на троне сидит новый султан, который ещё не пустил корни в трон. — Османский правитель безнадёжно посмотрел на Ибрагима, который не знал, что ответить. Позиция Сулеймана и вправду была не самой стабильной, а, с другой стороны, ткань и на самом деле не могла стоить так много. — Есть у меня один венецианец, — перебил ход мыслей грека султан, — который может посоветовать по торговле дельную вещь, при желании. Почему при желании? Венецианцы, как знаешь, очень хитры. Могут так запутать словами, что продадут хоть мешок навоза за тысячу акче, но своими секретами по торговле они очень дорожат. А этот венцианец, живущий практически всю жизнь в Стамбуле, ещё опаснее. Знает все наши обычии, не следуя им, знает весь Коран наизусть, не будучи мусульманином и, в конце концов, каким-то образом, знает всё о дворцовой жизни, не пытаясь войти в неё. — Хранителю покоев на секунду показалось, что этот человек беспокоит молодого султана больше, чем сама ситуация с тканью. — Но есть у этого синьора одна слабость — деньги, — продолжил Сулейман почти с насмешкой, пытаясь скрыть страх в своих глазах, отражавшихся в изумрудовом камне. Ибрагим никогда не видел, чтобы Сулейман волновался из-за человека статусом ниже его. С самого детства во дворце его учили, что никто не посмеет пойти против членов династии, и эта мысль ни за что не дала бы ему принять, что, например, торговец мог оказаться умнее его. Этот венецианец был, скорее всего, резким ударом по наивной самоуверенности падишаха, и это только больше побуждало желание Ибрагима узнать, кто и как смог дать султану засомневаться в себе. — Бери этот мешок и попробуй поболтать с ним, — прервал поток его мыслей собеседник. — В таком деле я не доверяю даже себе. Только ты можешь оказаться ему достойным соперником. Султан даже не подозревал, как эти слова вскипятили кровь грека, которому только нравился этот азарт. Он с радостью чувствовал разыгравшийся в нём адреналин и, взяв у султана тяжёленький шумящий мешок, отправился в путь. Нескромный домик венецианца было несложно найти. Он стоял недалеко от порта и золотые узоры искрились лучами солнца. "Поселился прям в эпицентре торговли, хитрец,"— ухмыльнулся Ибрагим. Выделяющийся среди других дом и вправду будто наблюдал за всем что происходило вокруг со своей высоты. Хранитель покоев нервно постучался в большую деревянную дверь и ему сразу открыла стража, одетая в венецианском стиле, в каком был выполнен и дворец. Он представил им приказ с печатью повелителя и они сразу обеспокоенно перегляделись. — Я, должно быть, не объяснился, — уже раздражённо произнёс Ибрагим, давно ждавший, что ему дадут войти, вертя бумажкой, которую выхватил из рук одного из стражников, у всех перед носом. Греку, в конце концов, открыли, и ему распахнулся вид на маленький внутренний дворик. Затем его провели по длинным коридорам, которые, скорее всего, вели к венецианцу. На стенах копии, или, может, даже оригиналы картин итальянских художников. Давно Ибрагим не видел этих картин, где обьёмные, как настоящие фигуры будто вылезали из полотна. Прибыв в комнату, он увидел богатого господина, повёрнутого к нему плечами и разбирающего бумаги в творческом беспорядке. Кругом самые разные вазы, сундуки, ещё нераспакованные картины и неоткрытые письма. — Я ждал тебя, посланник султана. — Откуда он знал о его прибытии? Вся стража была рядом с ним и они не могли доложить синьору о его прибытии. — Как вы узнали? — инстинктивно спросил грек. Он не собирался церемониться и тем самым унижаться перед собеседником. -Sie ore la crese e sie ore la cala- насмешливо ответил венецианец. Ибрагим помнил это выражение: оно буквально обозначало, что шесть часов длится отлив, а шесть часов прилив. То есть вещь такая очевидная, как для любого уважающего себя венецианца прилив и отлив. Закончив говорить, синьор не стал вставать с кресла и просто повернулся в сторону стоящего позади него собеседника. В венах у Ибрагима застыла кровь. Те же наглые глаза, и та же игривая искорка в них. Та же лисья улыбка. Он почему-то так и знал. Это был он, убийца его покоя прошлой ночью. Ему хотелось наброситься на него, связать и бросить на растерзание собакам, как делали древнегреческие герои с обезоруженными трупами врагов, но руки и ноги опять застыли, как после покушения в борделе. Его бесило то, что ухмылка на лице противника не превратилась в удивление при виде того, кто унизил его вчера на рынке. Он был и вправду непрошибаем, наверное, зачеркивал из головы всё, что ему не нравилось и мешало мыслям, как и вчерашнюю схватку. Вот бы и Ибрагиму зачеркнуть всё, что с ним случилось плохого, хоть в своей голове. -Ты почему не слушаешь? Я думал, тебе будет интересно узнать мой ход мыслей, — прервал его мысли венецианец и встал с кресла. — Я знал, что рано или поздно кто нибудь расскажет султану о бешеных ценах на ткань, до того как ему бы рассказал бунт торговцев, non è vero, amico mio?- венецианец так гадко разгадал весь ход событий и также гадко разгадал, что у хранителя покоев итальянские корни, уверенно обратившись к нему на итальянском, что у Ибрагима сжались кулаки. — Не удивляйся, легко понять, что от Венеции тебе что-то осталось. — Тут хранителю стало интересно. Он знал, что собеседник, как сирена, пытался заколдовать и запутать словами, но не слушать его не получалось. — Это как? — уже посмеевась, спросил он. — Никто не может произносить турецкие гласные, как сами турки. Таким образом можно раскусить многих шпионов, знаешь? — Ибрагим приподял брови, убидившись, что венецианец и на самом деле не плох. — Ты владеешь даром музы Каллиопы, что вдохновляла великих поэтов, синьор, — на комплимент господин ответил лёгкой улыбкой и, не дав закончить Ибрагиму, сказал: —Но нам с великим превеличайшим султаном нужен совет, — вы это хотели сказать? — Он налил себе дорогого вина в блестящий бокал, как и Ибрагиму. —Мне не надо твоих соблазнительных слов, мне советы так просто в голову не приходят, и прока мне никакого от этого всего не будет, ткань мне из Венеции привозят, далась мне ваша великая Османская Империя, — последнее слово он почти прошипел с раздражением, но хранитель покоев не собирался сдаваться. Было время для секретного орудия, что грек держал за спиной. — Столько султанских побрякушек вам, господин, точно не доставят из Венеции. — Он демонстративно пошумел мешком. Украшения, изготовленные самим османским правителем, точно произвели на синьора впечатление, он будто был готов танцевать под шум доргоценностей.— Побрякушек от дожа мне точно не ждать, бедному сыну бастарду Альвизе он точно их не подарит. — Казалось бы, это такая постыдная вещь, быть изгнанным собственным отцом из города, будучи сыном проститутки, но синьор будто уже смирился со своей судьбой (что в общем-то, не была уже такой бедной, учитывая его дворец и богатства) и теперь даже насмехался над самим собой. — Видел бы Андреа Гритти, что я теперь даже богаче его самого, не стал бы противиться и принял бы проституку, от которой я родился и с которой, он, кстати, ещё видится, как законную жену и приблизил к себе. А так, пока люди будут следовать глупым и бессмысленным законам, как и он, я и дальше буду богатеть в чужом краю, и денег моих, которых я бы ему и так не отдал, ему не видать, — дерзко произнёс сын дожа. Тут Ибрагим понял, что Гритти опять отходит от темы, давя на жалость, и, как сделал Одиссей, что решил больше не слушать завораживающее, но опасное пение сирен, остановил его. — Я предлагаю тебе принять плату, а то о том неприятном инциденте, что произошел в борделе, скоро узнает султан. Тогда ты точно никогда не обогатишься, — произнёс Ибрагим, угражая леденящим, но шутливым голосом. — Ладно ладно, мне от этого совета не станет ни хуже, ни лучше. Скажу тебе я одну мою идею, а ты записывай, пока я не передумал, — Ибрагим самодовольно ухмыльнулся. Он снова выиграл. — В Венеции совсем недавно поняли, что рынок больше не так сильно жаждет изысканной, расписной, как наши дворцы, ткани, и простые люди просят ткань на расход. И тогда наши ремесленники подумали, что нужно быть "попроще". Знаю, для венецианца быть "попроще" это как не дышать. Но что поделать с этими слепыми и сухими душами? Ткань начала продаваться в 3 раза больше, так как стоила меньше. И при этом, османы всё равно покупают нашу изысканную ткань, ведь она того стоит. Турки даже пытаются копировать наши узоры на кафтанах, но должны понимать, что вся эта работа и расходы ни к чему, когда есть неповторимая венецианскся ткань. — На этих словах синьор Гритти незаметно встал, и, увлеченный разговором, Ибрагим даже не заметил, как на его плечи накинули большой лоскут шёлка, с вплетёнными в него золотыми узорами. Золотые веточки переплетались на материале в сказочном узоре, и чем-то напомнили Ибрагиму миф о короле Миде, которому был дан дар превращать всё, что он трогал, в золото. Было у этого дара один минус: король не мог даже трогать еду руками, не превращая её в золото и, не желая того, превратил дочь в блестящую, но безжизненную статую. Тогда король стал слезами и молитвами умолять богов забрать у него этот дар, что превратился в проклятие. Смотря на Гритти, он подумал, что проклятие Миды может обрушится и на него. Будучи окружённым всеми этими богатсвами, потеряешь понятие настоящей жизни и даже забудешь, для чего эти богатсва тебе были нужны, и их цену. Но глаза синьора смотрели уверенно, они были осознанны и целеустремлённы, они даже дали Ибрагиму задуматься над предыдущим ходом мыслей про золотую болезнь. — Неужели эти узоры не возвращают тебя в крепкие объятья ветвей оливковых деревьев? Неужели ты забыл, что Венеция всё ещё тебя ждёт? Этот варварский город — просто одна из твоих остановок перед возвращением домой. Не надо помогать твои врагам. Ты, как Одиссей после 20-летнего отсутсвия, вернёшься на родину ещё сильнее, чем раньше. — Венеция давно перестала ждать меня, как мать Одиссея, что умерла от горя, думая что сын погиб в путешевстии, — резко отрезал Ибрагим. — Море принесло меня сюда. Считай, что воды — сотрудницы судьбы, вольные и несопротивляемые, как её нити. Приливы и отливы нельзя остановить, как нельзя поменять высоту волн, но море можно оседлать, и тогда оно принесёт тебя в нужное место в нужное время. Альвизе замешанно посмотрел на знакомого. Он явно завидовал тому, что Ибрагиму не нужна была Венеция и помешанность на ней, чтобы выживать, как ему и его друзьям аристократам. Всё, что было у грека, было у него всегда с собой в своей голове, и это у него никто не смог бы отнять, как те же богатства Гритти. И всё же простой, или не такой уж, раб султана чем-то заинтриговал сына дожа. Это было видно по игривым искоркам в его глазах, что не пропадали с начала разговора. Внезапно синьор ненадолго стал заложником острого ума Ибрагима и теперь это сводило его с ума. В первый раз сын дожа не только был повержен снаружи, но и изнутри, так как не мог отрицать победу противника даже себе, как сделал после произошедшего на рынке. Не было слова на его остром языке, что могло опровергнуть слова собеседника. Он убрал ткань с плеч Ибрагима так же незаметно, как и накинул. — Только не забывай, откуда ты родом и на что ты способен. Ты можешь быть вечно слугой султана и его марионеткой, а можешь быть и кукольником. Султан может оказаться на троне по совершенной случайности, а тот же визирь никогда не оказывается на своём месте без причины. — На этих словах Гритти подмигнул запутанному Ибрагиму, который никак не мог принять тот факт, что из простого раба мог руководить целым государством, мог превратить горе в самую большую честь. И опять между сыном дожа и хранителем покоев остались много несказанных слов и необсуженных разговоров, которым препятствовало уже закатное солнце. Грека провожал за ворота сам владелец, и оба были рады, что теперь знали, где друг друга искать. Гритти не хотел признавать, что нуждался в компании и в отличающемся от его друзей аристократов ходу мыслей Ибрагима, как в воздухе, тот же даже не осознавал, какой силой обладал над людьми. Солнце садилось в Босфор, и море окрашивалось новыми золотыми лучами. Во дворце его ждал султан, который, как оказалось, совершенно не сомневался, что Ибрагим сможет убедить Гритти выложить свои мысли на бумагу. Но Ибрагима преследовало странное чувство каждый раз, когда он смотрел Сулейману в наивные глаза: он будто предал султана, выслушав все отрицательные слова венецианца в его сторону и и не опровергнув их. Но ему понадобится еще много времени чтобы понять, что именно с того вечера, звание великого визиря, что раньше казалось далёким и недостижимым, как звёзды в небе, теперь становилось всё ближе, каждый раз как грек вспоминал о словах богатого синьора про свои истинные способности. Но сейчас он был простым молодым слугой, у которого в голове ещё крутились иллюзии дружбы с султаном и слепая преданность ему, что делала всё проще. Всё казалось на своём месте: султан на троне и Ибрагим далеко от огня под именем власть, несмотря на то, что его искры отражались в его мечтательных глазах. В тот на редкость для осеннего тёплый вечер на веранде не хотелось думать о подавленных желаниях и о том, что на самом деле могло было быть, если власть была бы дана по способностям. Было крепкое плечо султана, на которое он мог всегда положиться, была его любимая заношенная скрипка, была перед ним изысканная еда, был перед ним город — центр мира и в ту ночь был салют. — Меня всегда удивляло то, как из такой маленькой искры в воздух получаются такие большие звёзды, ты не знаешь случайно как работает такое чудо, Паргали? — Не знаю точно, повелитель, но думаю, что в искорке уже содержится всё необходимое чтобы взорваться, когда она взлетает. Просто ей нужен миг, чтобы показать всем, на что она способна.