Яд

Теодор. Сын морской соли, ласкающего солнца и обжигающего ноги песка. Его растило умиротворение рыбацкого посёлка и нежные колыбельные матери. Было ещё и любопытство. Не только обычное, детское, которое свойственно растущему ребёнку, но и более зрелое, осознающее, что мир не заканчивается на Парге. Мозолистыми от рыболовных сетей пальцами отец Теодора хватал его за руку всякий раз, когда мальчик пытался сбежать в лес или сам сесть на лодку. — Ты ещё слишком мал, чтобы знать настоящий мир, — говорил он ему. Но совершенно не со злом, а скорее с простым желанием уберечь сына. Как-то раз, сидя на пристани, мальчик встретил старушку. Море навязчиво билось о деревянные столбы, которые держали пристань на ногах, а закатное солнце убаюкивало уставшего сына рыбака. — Сегодня, я слышала, ты опять хотел тайком забраться в повозку и поехать в город, — мальчик сначала взглянул на морщинистую женщину, у которой каждая морщина на лице была выделена розовым светом садящегося солнца, а глаза были закрыты опавшими веками, а потом — на свои разодранные колени, которые ещё с утреннего купания обжигала соль. — Сколько я живу на этом мире, никто, никогда, кроме тебя, не хотел так сильно выбраться отсюда. Отчасти я тебя понимаю. Есть одна старая легенда, про таких, как ты. — Теодор с непониманием взглянул на женщину. — Давным-давно, когда все люди не знали зла, одна девушка была наделена всеми дарами мира, сами боги даровали их ей. У неё были венки из самых красивых цветов и разные, богатые украшения. Назвали её Пандорой, «девушкой, наделённой всеми дарами». Дали ей вазу, которая ни за что не должна была быть открытой. Там было всё плохое, что могло навредить людям. Недуги, кошмары, боль и смерть. Но Пандора с каждым днём мучилась, думая, что могло быть в вазе. Любопытство победило. Всё ужасное вышло на свет. Выбрались все кошмары и страшно ревели они, распространяясь по земле. — Зачем вы мне это рассказываете? — с недоумением спросил мальчишка. — Потому что это моя история. — Кровь застыла у Теодора в жилах. Он покрылся холодным потом. — Как видишь, цена за любопытство велика. Я могу дать тебе выбор. Останешься в Парге навсегда или пойдёшь по неизведанному пути? Я не могу тебе сказать, что тебя ждёт. Только Моиры, богини судьбы, всё знают. Откроешь ли ты вазу Пандоры? Сын рыбака взглянул на старуху, похожую на ведьму, смотря в её ядовито-зелёные глаза, которые были видны даже меж тяжёлых век. Она протянула ему на вид очень старое, золотое кольцо, местами потёртое. Любопытный, словно Пандора, мальчик, не думая, взял его в руки и надел на палец. А потом настала кромешная тьма. Ибрагим проснулся в холодном поту. Он истошно ощупал пальцы, чтобы убедиться в присутствии кольца. Он точно не знал, как приобрёл его и когда. Оно будто всегда было с ним. Конечно, у него было много теорий насчёт того, как кольцо к нему попало, но все они были нереалистичными. Грек предположил, что кольцо было чем-то вроде семейной реликвии, но не со стороны матери и не со стороны отца; у никого не могло быть столько денег, чтобы купить огромное изумрудное кольцо. Было очень маловероятно, что, если у кого-то из предков мальчика была возможность хоть 200 лет назад купить такое кольцо, сейчас бы семья Ибрагима занималась рыбалкой. Его даже посетила мысль, что он мог украсть кольцо в тот раз в Венеции, но маленький Теодор был слишком честен для такой проделки, тем более что каждый момент, проведённый в Венеции, грек помнил лучше, чем то, что делал вчера. Только бредовый и местами сказочный сон Ибрагима смог дать объяснение такому же странному появлению кольца. И, может, Гритти был прав: все не нравящиеся мысли надо было просто стереть, чтоб не засорять голову и не грустить лишний раз. Но это было не так-то просто, когда у Ибрагима все мысли, особенно в последнее время, были серыми. Он уже смирился с тем, что состоял из боли, утрат и лжи, и зачеркнуть плохое было как зачеркнуть себя. Но на глубокие раздумья о своём прошлом и будущем у хранителя не было времени, ведь в суматошном дворце было только настоящее. Документы, долги, подсчёты и благополучие султана и его гарема сводили хранителя покоев с ума, а этот день оказался ещё напряжённее. Все слуги во дворце готовились к возвращению Махидевран-султан, фаворитки повелителя, что родила ему сына. Наложницы обсуждали её красоту; те, кто уже видели «Весеннюю Розу Сулеймана», описывали её новым наложницам как самую прекрасную султаншу за все годы. Евнухи же в спешке расстилали ковры в будущей комнате султанши, подбирая лучшую мебель и её расположение. — Да нет же, Орхан, ты чем вообще думаешь? Эта ваза похожа больше на ночной горшок, чем на украшение. И на такие покупки разве нам казна деньги выделяет? Вон с глаз моих! — возмущался Сюмбюль, главный евнух, недовольно прицокивая языком. Ибрагим, будучи зрителем этой сцены, старался не смеяться, смотря на вазу странной формы. — Успокойся ты, Сюмбюль, деньги ещё будут, вазу новую купить, зачем так злиться? — произнёс грек. — А я-то думал, при всём моём уважении, что раньше хранитель покоев о расходах гарема узнаёт только казначей! Мы уже потратили половину суммы, выделенной нам на обустраивание комнаты, на эти колючие ковры и на этот проклятый позолоченный ночной горшок. Если мы ещё деньги на новую вазу потратим — а ведь без неё султанше никак, — в покоях не будет даже дивана! — проворчал главный евнух, чётко дав понять, что ситуация и вправду была непростой. Ибрагиму было не понять, зачем султанше обязательно нужна ваза, которая и так бы стояла и пылилась, но вопросов он решил не задавать и, как всегда делал с маленькой или большой проблемой, начал искать самые реалистичные решения. В тот же момент оба мужчины заметили у двери наблюдающую за ними Хатидже-султан, что тихо, как пристойно султанше, посмеивалась. — Ты это прав, Сюмбюль, — заметила она, плавным движением переместясь в центр комнаты, откинув вперёд кудри, что лежали в беспорядке на белом платье. — Женщине нельзя без вазы, что же будет радовать её глаз? — Сюмбюль испугался и одёрнул руку, которой хотел дать щелбан другому евнуху, и поклонился. — Госпожа, мне очень жаль, что так получилось, — робко пролепетал слуга. Султанша же мягко засмеялась, даже по-наивному. — Нигяр, подойди сюда, — скомандовала она, до сих пор смеясь. Из-за дверей вышла девушка, которую столько времени Ибрагим знал не по имени, а лишь по глазам. Это была она, то странное явление в его снах, что холодило каждый раз кровь в его жилах и одновременно кипятило её. — Как думаешь, какая ваза тут лучше смотреться будет? Из венецианского стекла или из фарфора? — — К сожалению, госпожа, не думаю, что у нас хватит денег ни на ту, ни на другую. Было бы лучше просто убрать эту, но я попробую найти выход. С вашего позволения, я пороюсь в складах гарема, может, там отыщу достойную вазу. — с уверенностью произнесла служанка, с разрешением султанши уйдя, не забывая окинуть Ибрагима прожигающим взглядом. Она точно всё знала о нём, а он только что узнал её имя. Дочь бывшего султана ушла, перед этим смущённо улыбнувшись мужчине, у которого теперь в голове крутилось одно и то же слово: «Нигяр». Он не мог точно определить это чувство, ведь в своей жизни он знал их очень мало, и все они были сырыми чувствами того, кто день за днём не жил, а выживал. Эта новая эмоция была смесью страха и гнева. Он никогда не терял так много времени на разгадку человека, он всех читал с первого взгляда, и то, что он читал с первого взгляда, было всё то, что ему нужно было знать. Конечно, он мог игнорировать Нигяр, видеть её как простую служанку, но не получалось. Хотелось узнать ненужное: где она родилась, как прибыла во дворец и, в конце концов, чувствовала ли она себя, как он сам? Ведь именно это привлекло его к ней при их самой первой встрече. Чем больше он углублялся в поиске её настоящей, тем больше он понимал, как много он упускал в других людях, не пытаясь прочитывать их до конца. Но ведь была, наверное, причина на то, чтоб он стал думать больше именно о ней. И теперь стоял вопрос: это простая помешанность, вызванная скукой в этом полном, но пустом дворце, или самый настоящий знак судьбы, по нитям которой Ибрагим без устали и неосознанно бежал уже много лет? Но пора было спуститься мыслями на землю, на которую быстро вернули Ибрагима сплетни евнухов, которые, видно, думали, что их шёпот был беззвучен. — Недаром говорят, что намеревается свадьба хранителя и Хатидже-султан. Так как он на неё смотрит, даже Шекер-ага на лукум не смотрит. — заметил Орхан, который, увидев на себе строгий взгляд Ибрагима, понял, что облажался во второй раз за тот день. Ибрагим посмотрел на него с такой угрожающей улыбкой, что слуга быстро удалился с его глаз, при неодобрительном поцокивании языка Сюмбюля. — А ведь это я этого бездельника во дворец привёл! Горе мне, горе! — всё твердил главный евнух. На этом Ибрагим усмехнулся и вышел из покоев. Сказать, что у него были дела поинтереснее, чем поиск вазы, было бы ложью. Ведь если не ваза, то ему, как хранителю покоев, поручили бы покупку очередного ковра или проверку качества продуктов, поступающих на кухню. И хорошо, что в эти моменты спасала та самая дружба с султаном, которую Ибрагим так сильно критиковал. — Султан послал за вами, хранитель покоев, — произнёс прибежавший к нему в покои евнух. Однако ему было удивительно, как раб мог кланяться другому рабу, но времени на раздумья не было. Дело, наверное, было чрезвычайно важным, раз султан не мог обсудить его с другим пашой. Хотя бывает и так, что он зовёт его провести вечер вместе, побеседовать о том, о чём не мог ни с кем другим. Белый мрамор коридора провёл его к главным покоям дворца. Внутри, как и ожидаемо, Сулейман делал украшения, дело, что всегда было главным знаком его беспокойства. — Проходи, Ибрагим, сядь. — Уже было понятно, что что-то не так. — Я прочитал советы Гритти. — «Только не он», — подумал грек, который почему-то, хоть и победил венецианца, боялся его как огня, которым он, собственно, и являлся. — Никогда не видал, чтоб он так с кем-то расщедрился, — на внимательном лице Сулеймана образовалась самодовольная ухмылка. Султан не снимал глаз с драгоценного камня, над которым работал. — Я знаю его с детства, его привезли в Стамбул почти рабом, и с тех пор все христианские ценности, которые ему наказывали соблюдать, стали фоном. Он хитёр, горд и скуп. Но я верю его словам. Нам и вправду стоит сосредоточиться на торговле простой ткани. Венецианцы хоть и насмехаются над нашими мастерами, но половину той, что они используют, — наша, османская. Я обсужу увеличение продаж шёлка и прочих тряпок в совете завтра, а пока, Ибрагим, посмотри на это кольцо. — Слуга из Парги насторожился и вгляделся в скрупулёзно выполненное изделие. Изумруд отражал свет как маленькое тёмное зеркало. — Я уже какую ночь не сплю, думаю о том, кому бы его подарить. Через пару дней Махидевран-султан будет в Топкапы, а мне как-то даже жалко ей его отдавать, будто оно само к ней не хочет, понимаешь? — Ибрагим до конца не понимал любовных мук своего повелителя. Любовь для хранителя покоев была неизведанным предметом. Он читал о ней в книжках, в стихах, но никогда не замечал у себя этих симптомов, что поэты из самых разных эпох описывали почти одинаково. Сапфо писала о нескончаемом пожаре в груди, Данте — о вечной обречённой любви, а Петрарка — вовсе о вознесении в рай через любовные муки. Иногда греку казалось, что его начитанный друг тоже пытался повторять за этими поэтами; не мог же повелитель мира быть кого-то ниже, даже в литературе. Ещё в Манисе они вместе подбирали слова для стихов «Весенней Розе» султана, и получалось даже неплохо, если бы не тот факт, что молодому Сулейману больше нравился процесс сочинения новых сонетов, чем их изложение. Что Махидевран, что другие наложницы «были слишком необразованны, чтобы понять тонкую технику переплетения метров с абстрактным описанием души», по словам самого будущего султана. Поэтому Сулейман, в очередной раз наслушавшись о Данте и его Беатриче, засыпая на тахте, расположенной рядом с розовым садом, рассуждал о сущности любви. — И как ни крути, любовь не понять, сколько бы люди ни пытались приписать ей особые качества и объяснить её на бумаге. — Сулейман вздыхал, а после этого, оборачиваясь к Ибрагиму, драматично имитировал поэта, читающего свои стихи. — О роза, я готов поливать тебя вечность моими стихами, лишь бы твои нежные лепестки не завяли. — — О повелитель! Поливая меня каждый день вашими скучными строками, вы скорее отравите меня! — Ибрагим смеялся, смотря, как друг, падая на его колени, как раненый Ахиллес, изображает любовные муки, которые его, собственно, и не затрагивали, ведь каждая наложница хотела бы попасть к нему в покои, хоть и не по любви. Но юношеские игры закончились, и теперь Сулейман больше не мог позволить себе рассуждать о настоящей любви — отчасти и оттого, что та осталась в розовом саду Топкапы, где ещё слышалось эхо двух смеющихся юношеских голосов. — Повелитель, я думаю, вам стоит следовать сердцу. Махидевран-султан всё равно никогда не узнает о существовании кольца, и, тем более, искусство — очень личная и изысканная вещь, и только вам решать, кто будет им наслаждаться. — Сулейман слегка улыбнулся; так он улыбался только тогда, когда о чём-то размышлял. Его редкие для турка голубые глаза смотрели Ибрагиму в душу почти вопросительно, и слуга падишаха сразу понял, о чём идёт речь. Скорее всего, молодой султан, наслышавшись дворцовых сплетен, решил намекнуть Ибрагиму на чувства Хатидже. Сулейман всегда воспринимал её как хрупкую вазу, которую ни в коем случае нельзя было разбить. И, как искусство, о котором говорил Ибрагим, лишь султан решал, кто будет ей любоваться. — Знаешь, слухи из гарема стало невозможно игнорировать, — мысленный ход хранителя покоев был прерван словами повелителя, а солнце уже погружалось в залив, лаская дворец своими лучами. — Сейчас ты начнёшь мне рассказывать о том, что, по словам Макиавелли, правитель должен заниматься только охотой в свободное время, но охота за сплетнями, особенно теми, что касаются моей сестры, интересует меня гораздо больше. Все знают о том, что Хатидже восхищается тобой очень давно, думаю, даже ты сам. Как бы мне ни хотелось иметь тебя как родственника, Валиде-султан уже всё давно решила. Хатидже выходит замуж за Мехмета, сына Пири-паши. Как бы мне хотелось спасти её из этой клетки! И тут в сердце молодого грека что-то сжалось. Почему султан не хотел выпустить из клетки его, если для него это так важно? Почему никогда не спросил его о той, на ком он по-настоящему хочет жениться? Ведь с ним Сулейман провёл дни, ночи и каждый значимый момент в своей такой важной для государства жизни. Ответ на это, наверное, был. Ибрагим был слишком красивой птицей, и выпустить его из золотой клетки было бы потерей. — Ведь матушка согласится на вашу свадьбу, только если ты совершишь поступок, достойный аргонавта, дорогой Ибрагим! — молодой султан уже не скрывал грусть; ледяные глаза таили, и из них чуть ли не капали слёзы. Руки повелителя были у Ибрагима на плечах; сам он на миг почувствовал то тепло Манисы и свежий ветер в розовом саду. Грек бы всё отдал, чтобы снова стать Сулейману учителем и чем-то наподобие друга. И, видно, был какой-то непогашенный огонь в его сердце — то самое, что давало ему верить в равенство с членом династии и такую наивную дружбу. Это была надежда, та самая, что осталась на дне вазы Пандоры, чтобы облегчать людские муки. И Ибрагим ответил: — Да, я согласен, повелитель. Я навсегда буду предан вашей семье и готов на всё, чтобы выполнить ваши пожелания. — Наконец-то в глазах юного падишаха заиграла радость. Он знал этот взгляд, видел его после удачной охоты, после выигрыша в дуэли на тренировке, когда Ибрагим давал ему перевести фразу из латинского произведения и у него получалось. И вроде все счастливы. Ибрагиму лишь нужно совершить подвиг, чтобы спасти милую Хатидже, а султан верит в него, как не верит в себя. Но что-то не давало ему покоя, что-то прожигало его сердце насквозь. Конечно же, это были глаза Нигяр, которой он даже не знал настоящего имени. «Ты продался, поэтому ты до сих пор раб». Эти сомнения не давали покоя, но их обязательно пришлось выкинуть из головы, прежде чем наговорить лишнего. После такого не очень нужного совещания с султаном Ибрагим снова почувствовал себя бесполезным, бродя без цели по пустым коридорам, окрашенным сумрачным светом. — Стойте! — грек сам и не заметил, как пропустил то прекрасное видение, что толкало его отказаться от свадьбы с султанской сестрой. Нигяр смотрела на него с безмерной радостью, тяжело дыша после пробежки, счастливая, видно, из-за того, что нашла его в этом огромном дворце, а уставшая — по вине огромной вазы в её руках. — Это новая ваза Махидевран-султан. Мне повезло, что на складе, под всеми запасами Шекер-аги, лежало такое прекрасное творение! Глядите, это же венецианское стекло! — Ибрагим вопросительно приподнял брови и взял в руки вазу, что была слишком тяжёлой для такой на вид нежной девушки, как Нигяр. Грек покрутил изделие в руках, будто проверяя на качество, хоть сам в вазах ничего не понимал. — А ещё, паша, простите мне моё любопытство, но вы и вправду собираетесь жениться на Хатидже-султан? — последний вопрос женщины напряг юного хранителя покоев. Что-то было неладное в Нигяр. Оказалось, загадка не была только поверхностной, придуманной мыслями заскучавшего Ибрагима, но и правдивой. Ведь такой вопрос был слишком наивным; она не хотела услышать подтверждение дворцовых сплетен из уст Ибрагима. Вопрос наверняка был задан с целью поймать грека в ловушку собственных сомнений, ведь они оба знали, что он это делал для Сулеймана. Кровь в жилах у Ибрагима застыла, а сама девушка, улыбнувшись и поклонившись, удалилась, получив тот тихий ответ в виде ступора, что ожидала, оставив после себя сладкое и в то же время горькое послевкусие их первого разговора. Грек так и остался с вазой в руках и был околдован, как в ту ночь в борделе. В конце концов Ибрагим всё же двинулся в свою комнату, прихватив вазу с собой, под предлогом того, что было слишком поздно, чтобы кого-либо тревожить, хотя на самом деле это его мысли тревожили его, особенно после предложения султана. Он инстинктивно зажёг свечу и уселся за стол рассматривать вазу и узоры на ней. Венецианцы знали толк в искусстве; муранское стекло переливалось в свете лампы, а роспись можно было разглядывать часами. Может, для этого и нужна была ваза «Весенней Розе»? Если подумать, это было и вправду скучно — сидеть целый день на тахте, пока всё делают слуги. Разглядывая очередной орнамент, грек почему-то задумался о Гритти. Ему бы точно понравились такие детали; ему же так по нраву искать их во всём. Поворачивая вазу вверх дном, чтобы лучше разглядеть, из вазы выпала записка. Бумага не была похожа на ту, что использовали во дворце; выглядела она намного качественнее. Сердце, что заледенело от страха при разговоре с калфой, бешено забилось; в таких маленьких записках обычно находились самые большие секреты, как учили его разные детские басни. Конечно же, любопытство грека взяло верх, и вот пальцы хранителя покоев уже аккуратно разворачивали свёрток, надеясь, что несколько слов, что смогли туда поместиться, не нарушат ту идиллию, что родилась в эти спокойные осенние стамбульские будни. Открыв записку, Ибрагим слегка удивился: на ней отчётливо читалось: «Подарок от синьора Альвизе Гритти великому султану». Грек лишь слегка усмехнулся, подумав о том, как его безрассудство и дерзость толкнули его на то, чтобы сэкономить чернила на полное имя падишаха. Ибрагим больше удивился тому, как венецианец за пару дней стал сопровождающим персонажем всех его историй, бродил за ним, как тень, и нападал на него, когда тот меньше всего этого подозревал. Вот такой он, театр жизни. Только потом грека снова пробрала дрожь: ведь Нигяр соврала ему. Как она, та самая женщина-ангел с большими чёрными глазами, где Ибрагим читал всю правду о себе, могла до такого опуститься? Нет, не может такого быть. Кто-то наверняка пригрозил ей, может, и сам Гритти. Ведь венецианцы никогда ничего просто так не дарят; несомненно, за таким даром таилась чёрная магия богатого синьора. Ох уж и поплатится этот бастард за свои поступки! Короткое письмо захотелось сжечь, замести улики и этим спасти бедную служанку, что оказалась в лапах этого заскучавшего тирана. Грек был готов обвинить Альвизе без доказательств перед самим султаном, оправдать свои догадки кадию, но пока тягаться с венецианцем означало точную смерть; молодой слуга султана, несомненно, бы смог отомстить ему, но не сегодня. И пока фантазия Ибрагима давила на его разум, руки инстинктивно протянули свёрток к свече. Животный инстинкт спасти любимую из пасти хищника, на удивление, пошёл ему на пользу. Через несколько мгновений на желтоватой бумаге появились блёклые буквы, что становились всё ярче. Ибрагим, что был заворожён таким явлением, почти не успел убрать свёрток с огня и, взяв его в руки, очень удивился, увидев на таком маленьком листочке столько слов: «Я знал, что ты захочешь поджечь эту записку. Мы, венецианцы, никогда просто так ничего не дарим, а твой героизм пришёл тебе на пользу: ты смог учуять подвох и был готов предать султана, лишь бы спасти подобную тебе служанку. Ты достоин того предложения, что я должен тебе сделать завтра после вечернего намаза». Ибрагиму пришлось снова сесть; даже такому выносливому мужчине стало не по себе от такого сообщения. Подобрав платок на столе, грек промокнул себе лоб, намоченный холодным потом. Что подразумевалось под «предложением», молодой слуга даже не подозревал; его логику будто вырубило одним ударом раз и навсегда. Но что пугало его больше всего, была загадочность незавершённости письма: что стало бы с ним, если бы он не пришёл, неизвестно. И как же Ибрагима будоражила эта неизвестность. Передать свёрток султану — предать свою вторую родину, похоронить свою половину навечно, смотря на то, как чужак варварски сносит голову сыну многоуважаемого дожа. Оставить свёрток себе — предать султана, единственного, кто поверил в его пользу и навыки. Но что-то в этом варианте казалось намного заманчивее, чем в первом, ведь в нём таилась свобода. Ибрагим, хоть и раб своего правителя, мог сам решать свою судьбу, и только так он бы обрёл свободу. Ваза Пандоры была открыта, и то, что из неё вышло, вернуть обратно было нельзя.