Инсомния

У Люцифера бессонница и длинный список способов борьбы с ней. Правда, ни одного работающего, так что он опускает руки и просто ждет. Ждет, пока она свернется в клубок, пожирая собственный хвост, а не его разум, и отступит на короткое время. Не то чтобы есть выбор. В условной темноте адской ночи он мастерит уток, играет на скрипке бесконечно тоскливые мелодии, перебирает ворох тревожащих мыслей. Старается себя вымотать настолько, чтобы потерять сознание в кровати, хотя бы на пару часов беспокойного не-сна. Его мучительную дремоту с едва прикрытыми глазами едва ли можно назвать сном. В этих приступах бессонницы он часто бродит без какой-либо цели. Просто шагает, заложив руки с тростью за спину, разглядывает всё, что попадается на пути. Гуляет по коридорам отеля несколько часов и, к счастью, никого не встречает. Не то чтобы ему нужно. Совсем нет. За годы, прошедшие после расставания с Лилит, он так ни с кем и не сблизился в достаточной мере. Да и странно было бы изливать душу кому-то, чье положение на несколько рангов ниже. Рассказать подчиненным Грехам или случайной служанке, насколько ему невыразимо плохо на посту Короля Ада? Нет, спасибо. Он не настолько пал даже в собственных глазах. Еще более странно выплескивать это на дочь, с которой только появился контакт. У нее и своих проблем достаточно, не говоря уж о том, что быть настолько ужасным родителем у него не хватит наглости. Остается только бороться с депрессией и бессонницей так, как доступно. Люцифер выходит на крышу отеля, спускается по черепице к самому карнизу и садится, опираясь пятками о выступ. Не самая удобная поза для такого уклона, но и шанс свалиться не слишком высок. Дело даже не в том, что он боится упасть. Он боится не захотеть останавливать падение. Город отвратителен, как и всегда. Луна светит чуть меньше, но ночью почти так же светло, как и днем. Так же слышны крики несчастных, контрастными темными провалами стоят отдельные высокие здания. Пентаграмм-сити, наводнённый грешниками всех мастей, тоже страдает бессонницей. Но она определенно имеет другую природу. Более порочную, лживую и ненавистную. В бытность ангелом - сгустком света, тепла и равномерно распределяемой любви - он истово верил в общее дело и святость выбора. Пока у него этот самый выбор не отобрали, сбросив с Небес за одни только возражения и попытки обсудить альтернативу. В первое время после падения ему даже казалось, что те, кого определяет в Ад неизвестная система, такие же, как и он. Непонятые и отвергнутые. Жадные до возможностей, ищущие другие способы сделать все достаточно хорошо, чтобы удовлетворить внутреннюю искру созидания. Исследователи. Но нет. Большинство из них были алчными, порочными, отнимающими жизни отродьями, и Люцифер от них отвернулся. Каждый, кого он знал с момента падения и до первой вспышки отрешённости, заслужил места значительно худшего, чем то, которое создала Лилит. Она единственная не заслужила мучиться здесь. Не сделала ничего, что могло быть расценено, как порок. Но спустилась сюда вместе с ним, по своей воле и была рядом до тех пор, пока в нем не погасла искра созидания. А затем и она, разочарованно вздохнув, ушла. Продолжала заботиться о Чарли, о грешниках, об Аде, но не о нем. В тот момент, когда она в последний раз переступила порог дома с дочерью на руках, Люцифер ощутил опустошение и бесцельность. Тогда же и наступила бессонница. Воссоединение с Чарли стало первым толчком к попыткам очнуться из оцепенения. Видя ее улыбку, он каждый раз испытывал слабый укол забытого счастья и гордость. И черт знает что ещё приятное, почти щекочущее и легкое. Даже отбросы вроде Даста, отирающиеся рядом с ней в очевидно корыстных целях, не доставляли особых неудобств. Все, кроме улыбающегося демона. Он определенно доставляет беспокойство. Если цели остальных почти прозрачны, то его – нет. Что-то в его поведении дергает любопытство. Наверняка самому себе Аластор кажется великолепным актером. Паузы в правильных местах, выверенные движения, заученные реплики. Но Люцифер так давно живет под красной луной, что видит его насквозь. Вся эта показуха, мнимая самовлюбленность ничто иное, как дешевая оберточная бумага над плотным комком ненависти к себе. Он не удивится, если узнает, что смерть Аластора была скорее актом суицида, чем действительно несчастным случаем. Из всего, что ему известно о наводящем ужас улыбчивом маньяке, каждый факт говорит о принуждении и сложных развилках выбора. Не спас тех, кого любил, заключил сделку с опасными и подлыми могущественными силами, не подумав о последствиях, и, как итог, погубил себя. Запертый в вечности с отбросами и случайными беднягами без возможности сбросить хоть один поводок с длинной шеи. Впрочем, талант у него определенно есть – держать лицо, несмотря на ситуацию. Как бы ни рассыпались пеплом по пальцам планы и надежды, Аластор улыбается. И это даже немного восхищает. Понаблюдав за ним некоторое время, Люцифер приходит к выводу, что улыбается демон больше для себя, чем для окружающих. И от желания посмотреть, что за чудовищная боль вынуждает его быть таким, порой очень чешутся руки. Вскрыть броню, погасить оскал и вынудить-выпытать-выцарапать правду из глотки, которая даже звуком лжет. Прикрывается помехами, не обнажая голос. У Аластора красные глаза, монокль, улыбка, наглухо застегнутый под подбородок костюм, и пальцы закрыты перчатками. Весь его вид – сплошная скрытность. Не говоря уже о полуправде произносимых слов и отсутствии хоть какой-то искренности. Люцифер бы, наверное, так не цеплялся за назойливое желание вскрыть лицемеру голову, но тот буквально поселился рядом с дочерью. Сначала это вызывало глухое раздражение и, совсем немного, ревность. Аластор перетягивал внимание, подавал руку помощи, вел себя уверенно, поддерживал. Скорее, конечно, создавал видимость, и этим бесил еще больше. Уже потом, после боя с Истребителями, слегка остыв и доказав значимость, Люцифер понял, что слегка заблуждался на счет каждого в Отеле. Все эти грешники могли сбежать еще до начала, но они сделали выбор остаться. И проклятый Радио-демон тоже. Ушло некоторое время на анализ ситуации, но Люцифер прозрел. Чарли одинаково ласково и заботливо относилась практически ко всем в Отеле. И Аластор великолепно на этом сыграл, из зависти или из какого-то другого чувства, но это было почти самое искреннее, что он делал за время наблюдений. Кроме боя с Адамом. Люцифер точно не знал, насколько силен демон. Были предположения, но никакой конкретной информации. Как и особого желания ее искать. В любом случае, победить первого человека, слепленного по образу и подобию Его, после всех этих лет посмертия в Раю несколько, ну, самонадеянно. Особенно для едва ли столетней грешной души, кто и что бы за ней ни стояли. Люцифер предполагал, что это какой-то сложносочиненный план с неясными целями. И какую ценность вообще может иметь проигрыш? Не мог же этот болван действительно броситься защищать Отель от ангельской рати? Задумчиво окинув взглядом город, он поднимается с крыши с четким намерением уйти, когда замечает тусклые зеленые всполохи на дальней части крыши со стороны радио-рубки. Любопытство берет верх, прежде чем разум подбирает причины против. Уже направляясь к башне Радио-демона, он затыкает самого себя аргументом про опасные ритуалы, проводимые в непосредственной близости от Чарли, заведомо понимая, насколько это жалкая попытка оправдаться. Конечно, можно дождаться очень условного адского утра и спросить у Аластора, но он вряд ли честно ответит. Скорее, отшутится или бросит колкость про слежку по ночам. Люцифер всего лишь хочет утолить любопытство. Абсолютно ничего не разглядев через плотные шторы, он спускается в коридоры Отеля. *** До двери в номер Аластора пришлось идти довольно долго. Прежде всего, из-за сражения внутри собственной головы. Чем бы демон ни занимался в ночи, вряд ли сильно обрадуется появлению Владыки Ада. Или, наоборот, обрадуется, и они смогут поговорить начистоту. Высказать все претензии и может даже найти какую-то точку перемирия. Только ради Чарли и её спокойствия, мысленно уточняет сам себе Люцифер. Стараясь быть предельно честным в собственной голове, он отгоняет мысль, что Аластор его зацепил. Уже потянув за ручку, он в последний раз пытается уговорить себя повернуть назад и обнаруживает, что дверь заперта изнутри. Теперь любопытство еще упорнее толкает под локоть. Люцифер едва слышно хмыкает, отпирая дверь одной лишь силой мысли. От кого вообще в Аду можно защититься закрытой дверью? Тщательно погонять этот вопрос в голове не получается, потому что комната за дверью пуста. Аластора здесь нет, только втиснутое в часть зала болото говорит, что номер вообще имеет к нему отношение. Люцифер доходит до кромки тинистой, зеленой воды, вдыхает запахи сырости, разложения и влажной земли. Оглядывает мрачную поросль растений на стенах. Сомнительное, конечно, понятие эстетики и уюта у демона. На противоположном «берегу» болота он замечает, как сквозь растения в рваном ритме пробиваются все те же зеленые всполохи, и понимает, что стоит на очередном оборонительно-показушном рубеже, которым Радио-демон отделяет себя от остальных. Это довольно забавно, если подумать. И совершенно не останавливает. Люцифер шагает по болоту, не касаясь тины на поверхности, замирает перед дверью и тянет сквозь лианы и плющи на себя, надеясь, что с той стороны нет капкана или еще какой-то подлости, какую бы мог придумать Аластор для посторонних. Но ничего не происходит. Люцифер наступает на ковровый пол и плотно притягивает дверь обратно. Даже через плотно зашторенные окна видно, что обстановка почти спартанская. Скудная мебель в натуральных цветах дерева. Ни картин, ни статуэток, ни расшитых подушек, ни раскиданных в беспорядке вещей. Стол, стул, кровать и невысокая тумбочка. В этой тьме даже неясно, есть ли кто-то на узкой кровати, задвинутой в самый угол. Люцифер всматривается, силясь разглядеть, когда вокруг кровати начинают расползаться светящиеся зеленые символы и многочисленные тени. Они распространяются во все стороны, выбрав центром лежащего на кровати Аластора. Люцифер замирает. Он пытается понять. Когда демон стонет на грани слышимости, тени и символы исчезают. Ангел подходит к стулу, чтобы занять удобную наблюдательную позицию, пока не понимая, что делать, и обнаруживает на столе несколько исписанных мятых листов. Рядом с ними – длинная плоская пепельница, заполненная горелыми обрывками, трубка и спички. Вокруг неравномерно просыпан табак. Люцифер бы обязательно прочитал, имей он чуть меньше уважения к чужой частной жизни. Для него вдруг становится важно, чтобы Аластор рассказал сам, что и почему он записывает, а потом сжигает, нервно забивая трубку. Он садится лицом к кровати и ждет. Может быть, Радио-демон проснется сам, и тогда можно попробовать выяснить, что происходит. Но спустя несколько циклов появления и исчезновения теней он все еще спит. И спит достаточно глубоко, чтобы не чувствовать пристального взгляда заинтересованного Люцифера. Владыка встает и подходит ближе. Когда ему удается разглядеть лицо, приходит ясное, как день, осознание. Аластор обнажен. На нем нет привычной стойки рубашки, монокля, микрофона. Как нет и улыбки. Он одет в пижаму, и только руки выделяются чернотой. Люцифер даже позволяет себе осторожно коснуться кожи на долю секунды, чтобы убедиться, что это не перчатки. От касания демон тоже не просыпается, только чуть дергает уголком губ. Вокруг снова расползаются тени, и от этого зрелища невозможно оторвать взгляд. Каждую секунду, пока они ширятся, а символы заревом освещают комнату, Аластор выглядит так, будто испытывает неимоверную боль: брови сведены, тонкие губы подергиваются. Из-под век в спутанные от беспокойного сна волосы катятся слезы. И демон снова издает мучительный стон, силясь вдохнуть. Люцифер растерянно замирает с занесенной над Аластором рукой. Сложно поверить, что его улыбающееся лицо вообще способно на передачу таких эмоций. Он не знает, что было бы правильно сделать в этой ситуации. Тени исчезают, и Люцифер закрывает за собой дверь в коридор.