Исповедь Узурпатора.

      Какаши знал, что сегодня будет необычный допрос.       Он мельком прошёлся по сухому скудному досье, промычал и поджал губы в тугую полоску: его человек. Все факты, к которым он привык. Обыденность, за которую не готовы браться, тихо сплёвывая и открещиваясь последними словами.       Все, но не он.       Маленькая комната казалась глухой и давила бетонными серыми стенами. Юноша сидел за металлическим столом на деревянном стуле с тремя ножками, что при каждом движении издавал треск. Он совершенно спокоен, хладнокровен. На лице не играет ни единой эмоции, лишь поверхностное нагнетание и лёгкий холод по открытым рукам с закатанной до локтей белой рубашки. Волоски встают дыбом.       Он смотрит перед собой на гладкую поверхность стола. В голове пустота, ни единой мысли, за которую бы хотелось ухватиться и проиграть как маленькую сценку — не было надобности, — он понимает, что через какое-то время, в любом случае, ему придётся говорить.       Объясняться не было желания, как и искать дурацкие оправдания. Всё очевидно. Настолько, что кучка привыкших уже к своей работе следователей лишь пожмёт плечами, собирая улики по всему дому и складывая их в прозрачный пакет с надписью «вещдок».       Итачи не хочет об этом думать, ему всё равно, какие вещи в его доме могут послужить его новой характеристикой и составить психологический портрет.       Это лишь маленькая часть из того, что скрывает его натура.       Но одну вещь он всё же оставил себе, и эта мысль заставляет кончики губ ползти наверх всего пару секунд.       Он прикрывает глаза, растворяясь в звуке гудения лампы, что вгоняет в некий транс.       Многие из тех, кого взяли под стражу до него, ходили кругами по узкой комнате, хватались за головы, читали молитвы под нос, кричали о своей невиновности, спихивая всё на полицейский произвол: убийцы, маньяки, поехавшие тираны и жуткие ревнивцы.       Никто не мог усидеть на одном месте спокойно и ждать, когда же хлипкая на вид дверь откроется и выйдет следователь с жёлтой почти пустой папкой в руках.       К чему разыгрывать драму, если ты впервые можешь выговориться, не прятаться и перестать скрываться?       Итачи вновь улыбается, прикрывая глаза. Это мог бы быть хороший психиатр, но воля случая послала ему самого лучшего сотрудника в отделе.       Хатаке Какаши входит в кабинет молча, прикрывая за собой дверь.       Берёт за спинку железный стул и тянет его за собой, с характерно противным звуком ножек об пол.       Итачи кривит губы и выпрямляет спину. Железные наручники на руках неприятно трут кожу запястий. Слишком сильно застёгнуты, руки начинают затекать, а кровь — поступать.       Итачи ненароком думает о боли, но это чувство скорее причиняет дискомфорт.       Какаши кладёт папку на стол, достаёт чёрный блокнот и ручку. Он пару раз прочищает горло, прокашливаясь. Итачи наблюдает за ним, высматривает детали.       Отросшие волосы небрежно падают на глаза, стоят ворохом на макушке. Улавливается лёгкая небрежность и рассеянность в совокупности с поверхностной нервозностью. Но не оттого, что приходится опрашивать очередного преступника, вникать в мерзкие подробности. Нет. Трусость в руках всего лишь результат восьмой чашки американо за сутки.       Грязные волосы, нестриженные ногти. Однако форма чиста и идеально выглажена. Блестит полицейский значок. Нет кольца на безымянном пальце.       Неудивительно, ведь Хатаке Какаши женат на своей работе. На вид ему не больше тридцати, но волосы седые, как у старика.       От него исходит стойкий запах сигарет, который он старается замаскировать мятной жвачкой. Не положено. Но привычка слишком глубоко засела в лёгких. Естественно, за всю свою карьеру столько наслушаешься, что волей-неволей потянешься к сигаретам или чему покрепче.       Какаши проводит свой обычный ритуал, открывает блокнот на новой странице, щёлкает ручкой и смотрит на совершенно спокойное выражение лица Итачи. Его это удивляет. Он готовился к очередным мольбам, громким заявлениям, отстаиванию своей невиновности.       Но, может, время ещё не пришло…       По началу может казаться, что всё пройдёт гладко, быстро, и он вернётся домой через пару часов к любимой собаке, возьмёт парочку выходных, чтобы отоспаться и дочитать, наконец, роман. Это маленькая мечта в его голове, на деле же всё заканчивалось как обычно: трое суток он раскалывает очередного «плохого» парня и ещё полдня пишет рапорт. Всё это рабочая суета. Какаши привык, поэтому достаёт диктофон и ожидает очередные лживые и слёзные симфонии.       Хатаке не привык работать грубо, как его коллега, чьё имя упорно отскакивает от языка. Коллега, который буквально выбивает из подозреваемых всю информацию, а потом отнекивается с самым невинным видом перед начальством, когда очередному парню накладывают швы.       У него несколько другой подход, хоть и весьма долгий. Но, опять же, Какаши привык.       Идя по стопам своего покойного ныне отца, он с гордостью носит значок и закрывает очередное дело. Фотографии жертв и мест преступлений давно не отзываются в нём тем гадким чувством, после которого хочется выбежать в душ и смыть с себя всю мерзость.       Будто это он забивал жертву молотком, а не поехавший на ревности ухажёр молодой девушки. Так было раньше, когда Хатаке только прикинул на себя погоны и не сдерживался, пытаясь скрыть приступы рвоты, слушая самые подробные описания расчленения.       Теперь он, прожжённый выдержкой и опытом, сохраняет лицо и погружается в детали.       Итачи для него — очередное дело, такой же, как и все, что сидели на этом же самом стуле ранее.       Однако он заинтригован, видя тончайшую холодность и безмятежность. Какаши хочет пойти на маленький риск и убрать наручники, убеждая себя, что парень не несёт никакой угрозы. Он пасует, всё же не полностью уверенный, что его оппонент не является психопатом, который может накинуться и попытаться разве что укусить.       Всё равно всё записывается на плёнку, а за прозрачным стеклом сидит полусонный Майто Гай — ещё один коллега, — который выбежит на крик, если что-то пойдёт не так.       — Не возражаешь?       Он обходит Итачи и одним поворотом ключа расстёгивает наручники за его спиной, расслабляя руки. Секундно напрягается, задерживая дыхание, и тут же расслабляется.       Парень лишь встряхивает затёкшими кистями.       Немного снизив вал напряжения, он садится обратно, открывает папку под номером «404» и включает диктофон, держит блокнот наготове.       — Кто позвонил 911?       Хатаке не хочется всей этой долгой тягомотины, в глубине надеясь, что Итачи не станет молчать и требовать адвоката.       Итачи спокойно сидит, поднимает голову и смотрит в серые глаза своего следователя.       — Я.       Ему ни к чему это глупое растягивание времени тоже. Какая разница отрицать все, ведь факты находятся прямо на металлическом столе.       — Не хочешь рассказать, почему ты здесь? - начинает Какаши прямо.       Итачи легко усмехается, со звуком. Приоткрывая рот, он хочет разом ответить, но ответ резко бросает его в состояние ступора. Тяжесть ложится на широкие плечи, придавливает лицом в пол. На секунду весь его мир теряет краски, и картинка перед глазами становится чёрно-белой.       Итачи и вправду думал, что это будет легко? Поверил или же пытался себя убедить, что весь этот год пройдёт незамеченным?       Он думает о том, что нужно было остановиться, одновременно думая, почему же он этого не сделал.       Возможно, ответ посетит его во время допроса.       — Можно попросить у вас сигарету и зажигалку?       Невинная просьба, маленькое желание, на которое Какаши охотно реагирует. Достаёт с заднего кармана пачку с зажигалкой и кладёт на стол, а не отдаёт в руки. Пепельницей же послужит маленькая чашечка с недопитым кофе.       — Спасибо.       Итачи берёт одну сигарету, держит между указательным и средним, закуривает.       Маленькая комнатка заполняется дымом. Итачи делает протяжную затяжку и медленно закрывает глаза, когда запах сигарет тонко переплетается с его воспоминаниями.       Итачи не хочет говорить, его не прижимают к стенке, не выбивают показания. Он не хочет, но желание выговориться съедает изнутри, и он готов сотрудничать, иначе просто сойдёт с ума.       — Ещё раз… — Какаши прочищает горло, говорит без напора, дружелюбно. — Почему ты здесь, Итачи?       — Я… — Голос Итачи становится вязким. Он медленно открывает глаза. Рука, что держит сигарету, слегка дрогнула. — Я убил своего младшего брата.       Фраза трогает Итачи за живое. Признание на несколько секунд сжимает его сердце, выбрасывая адреналин в кровь. Бешено бьётся и поражает органы своего хозяина. Он не думал, что всего лишь одно предложение заставит его почувствовать то, что он, по правде, никогда ранее не испытывал. Вдруг хочется неожиданно громко засмеяться от нервного истощения, и он давится лёгкой усмешкой. Ещё вчера всё было иначе, а сейчас он сидит здесь и пытается держать над собой контроль. Хотя, по правде, нужно было это сделать ещё год назад. Когда ещё была возможность остановиться.       Итачи делает длинную затяжку, наблюдая, как Какаши записывает его показания в чёрный блокнот.       — Ты не мог бы объяснить подробнее, как это произошло? Обстоятельства, и почему это произошло? — спрашивает Хатаке, жестикулируя руками.       — Осечка вышла.       Весь контроль рушится к чёртовой матери. Он сохраняет лицо и погружается в себя, прокручивая в голове происшествие вчерашней ночи.       Какаши немного снижает пыл, рассматривает Итачи, цепляется за холодный тон и совершенно расслабленную позу, в которой он сидит. Хатаке щёлкает по лбу многолетний опыт, и он выявляет одну любопытную теорию:       — Тебе приказали сделать это голоса?       Очередное ошибочное суждение: нужна причина, чтобы кого-то убить. Но проблема в том, что нет никаких причин. Нет ненависти, ревности, каких-либо неприятных событий, которые могли привести к непоправимому результату.       Какаши быстро прикинул, сколько ему предстоит возни и сколько времени уйдёт, чтобы закрыть очередное дело. Нельзя впускать личные мысли, когда ты на работе, но он делает осечку и думает, что ему нужно в отпуск. Хатаке не любит работать с больными на голову, предпочитает отдаваться больше бытовым происшествиям на почве отношений.       Ему всучили дело, которое он мельком посмотрел. Это должен был быть его типичный клиент: очередная громкая сцена закончилась убийством. Его совершенно не смутил тот факт, что подозреваемый убил собственного брата, на теле которого обнаружены следы генетических данных. Всякое бывает. Многое повидаешь на этой работе, поэтому Какаши такой случай не удивил.       Мысль о болезненном ментальном состоянии посещает сама собой. Никто в здравом уме не стал бы вступать в интимную близость со своим кровным родственником.       Итачи коротко выдыхает сухое раздражение. Докурив сигарету, он тушит её в остывшем кофе. Кладёт руки крест на крест, заставляя Какаши неосознанно напрячься, когда чёрные глаза смотрят прямо на него, совершенно не моргая.       — Уверяю вас, я не сумасшедший.       Прокручивая фразу в голове, сам Итачи начинает сомневаться в её подлинности. Если учесть весь год, то можно со смелостью заявить, что с головой у него точно не всё в порядке. Возможно, действительно стоило посетить специалиста: быть может, тогда всего можно было избежать.       Он смотрит на свои руки, сжимая их крепче. Сожалеет ли он на самом деле? Что он чувствует по отношению ко всему сложившемуся стечению обстоятельств?       Тюрьма ему нужна или же принудительное лечение?       Мысли растворяются, и Какаши подхватывает момент.       — Расскажи, что произошло.       Итачи нервно усмехается, тянется за ещё одной сигаретой.       Поздно что-то менять, обсуждать и искать выходы. Всё это изначально ни к чему хорошему не привело.       — Если вы не возражаете… — Он подносит зажигалку и закуривает. Делая особо долгую затяжку, выдыхает над головой, чтобы не выдохнуть в лицо Какаши: это бы было прямым неуважением. Итачи, по правде говоря, всё равно, кто перед ним сидит, кому он будет излагать подробности своей тайной жизни, но родители всё же привили ему такие качества, как уважение к собеседнику.       «Это будет долгая ночь», — думает Какаши и повторяет за Итачи, наплевательски относясь к правилам, закуривая вместе с ним.       — Я начну с самого начала.