Исповедь Узурпатора.

      В открытой пачке осталось три последние сигареты.       Какаши медленно постукивает ручкой по металлическому столу, угрюмо, но сдержанно смотрит на выражение лица подозреваемого.       Лицо Итачи бледное, с синими, залежавшимися синяками под глазами. Очевидно, что он не спал уже несколько суток.       Следователь рассматривает открытые участки рук и не замечает ничего: ни единой царапины или укуса, любого признака, что Саске оказывал сопротивление.       Какаши был на месте преступления, видел всё.       Эта картина всё ещё сидит в его воспоминании и на полароидных фото вещдока.       Он признаётся, что смерть Саске выглядела эстетично. Эти фото можно было бы отдать на конкурс самых красивых смертей, запечатлённых на плёнке. Но, увы, они останутся в закромах архива.       Итачи запинается, отводит глаза в сторону, и следователь уверен, что момент подходит как нельзя идеальнее.       На часах полтретьего ночи, и Какаши решает больше не томить. Он и так узнал всё, что было нужно. Хатаке берёт сигарету из пачки и протягивает её Итачи, поджигает и закуривает следом. Его лицо становится серьёзным, а голос твёрдым.       — Почему ты здесь, Итачи? — повторяет свой первый вопрос Какаши.       Вопрос довольно глупый, ибо они оба знают ответ. Итачи решает не язвить, честно говоря, сил не осталось. Правда покалывает горло, проходится острым лезвием по сердцу и водит судорогой по руке. Вот они и дошли до закономерного финала, и назад дороги нет.       — Я убил своего младшего брата.       Какаши держит блокнот наготове.       — Расскажи: как ты его убил? Чем?       Плечи Итачи опускаются, глаза становятся стеклянными. Он зажимает большим и указательным пальцем цепочку на шее, прокручивая, как маленькое, оставшееся напоминание о Саске. Потому что больше ничего не осталось, кроме неё и воспоминаний.

***

      Октябрь.       22 число.       Ранее утро выдалось довольно холодным, за окном падал первый снег, опускаясь на землю.       Итачи наблюдает за медленным падением снежинок через окно кухни, держа в руках кружку с горячим кофе.       Он не может не думать о том, что этот день слишком похож на день признания Саске в своих чувствах. Не верит, что прошёл уже целый год, смотрит украдкой на младшего брата и не сдерживает тёплой улыбки. Раньше он и думать не мог, что утро в компании Саске может быть приятным, а теперь не может думать, что может быть иначе.       Итачи просыпается с этой мыслью без явного раздражения, как это было раньше. Встаёт раньше всех и коротко толкает Саске в плечо. Моменты их совместного сна стали такими же обыденными и привычными, как совместный утренний завтрак.       Саске, по совету Наруто, поступил в университет, сразу прыгнув на бюджет, как только показал все свои рисунки. Итачи был неимоверно горд этим, радуясь, что брат занимается любимым делом. Теперь Саске не скрывался, не сидел один в комнате, а с радостью показывал Итачи всю проделанную работу.       Ревность больше не тревожила, так как Итачи точно был уверен, что ничего, кроме дружбы, этих двоих не связывает. Чёрт, он даже потребовал у Саске объяснения, почему Саске рисовал Наруто в том альбоме, не выдержав. Но младший брат лишь усмехнулся и сказал, что лучший друг попросил нарисовать его, и только.       Свободнее стало дышать, голова перестала забиваться тревогой. Итачи знал, что Саске принадлежит только ему, и этих мыслей было достаточно, чтобы быть расслабленным.       — Во сколько ты вернёшься с работы? — спрашивает Саске, прерывая мысли Итачи. Он оборачивается, отходит от окна, берёт из пачки сигарету и подходит к кухонной тумбе.       — Как обычно, в шесть, — пожимает плечами Итачи, включая вытяжку. — Тебя забрать с учёбы?       — Н-нет, — улыбается Саске, густо краснея. Он пытается убрать взгляд, полный смущения, подгибает под себя худые открытые ноги. — Сегодня у нас годовщина.       — М-м… — протягивает Итачи, затягиваясь. Он проходится глазами по силуэту Саске, бросив взгляд на дверь. Он думает «поздравить» младшего брата сейчас, пока родители ещё не проснулись. Итачи сделал бы это с радостью, если бы время не поджимало. Не в его компетенции опаздывать. Он уже первый кандидат на повышение, и совершенно не хотелось упускать такой шанс.       Однако предложение соблазнительное.       Он кусает губы, чувствуя, как член наливается кровью от одной лишь похотливой мысли.       — Хочешь, поздравлю тебя сейчас? — Он сладко ухмыляется, взявшись за железную пряжку ремня. — Только быстро.       — Нет! — с напором говорит Саске. — Точнее, да, но не сейчас. Я… — Он пытается совладать с голосом и выговорить фразу без запинки. Кусает себя за внутреннюю сторону щеки. — Хочу нечто особенное!       Итачи сдерживается от усмешки, делает продолжительную последнюю затяжку и тушит сигарету о раковину, выкидывая в мусор. Подходит к Саске ближе, замечая, что плечи младшего брата подрагивают.       — Ну уж нет, — смеётся Итачи, и Саске ловит такой редкий момент, чёрные глаза заворожённо всматриваются, слушают яркий смех. — Больше я свою машину не дам разбить.       Саске подхватывает смех, прикрывая лицо ладонью.       — Да н-нет! Я не об этом! — Медленно поднимается со стула и встаёт рядом со старшим братом. — Давай сделаем то, что мы никогда не делали…       Итачи сбрасывает это тугое раздражение. Он всё ещё ненавидит, когда приходится вытягивать информацию. Но ничего не поделаешь: Саске всё ещё не может побороть это в себе и говорить прямо. Итачи догадывается, что младший брат имеет в виду, но старается обходить этой темы.       Итачи не понимает, почему он не может позволить себе поцеловать Саске. Прошёл целый год, столько ярких событий, а он всё ещё не может себя обуздать и решиться на такой простой жест. Он решает отшутиться, чтобы избежать разговора.       — Шибари с красными верёвками, горячий воск, тройничок с твоим другом? — смеётся Итачи, широко улыбаясь. Щёки Саске загораются от возмущения. Итачи пожимает плечами, берёт младшего брата за руку, прижимая к себе. Голос переходит на вкрадчивый шёпот: — Я просто шучу…       Объятья больше не кажутся ему чем-то отталкивающим. Он крепко обнимает Саске, запустив ладонь в чёрные волосы, прижимает к себе, чувствуя, как руки Саске обхватывают его со спины, уткнувшись лицом в грудь.       — Я тебя понял, — мягко произносит Итачи и отстраняется. Берёт большим пальцем Саске за подбородок, приподнимая к себе лицом. — Я сделаю всё в лучшем виде.       Младший брат кусает губы, рассчитывая, что момент идеальный. Он тянется к Итачи, прикрывает глаза, но получает лишь жёсткий тычок двумя пальцами в лоб.       — Удачи на учёбе, — говорит Итачи и выходит с кухни, оставляя Саске одного.       Он потирает красное пятнышко на лбу, опечаленно вздыхая:       — Удачи…       Весь рабочий день Итачи провёл в раздумьях, постоянно отвлекался на собственные мысли, думая о том, что такого особенного можно сделать. Фактически, этот день не был днём начала их отношений. В этот день, ровно год назад, Саске поцеловал его. Итачи протяжно вздыхает.       «Надо же… Прошёл целый год, а я и не заметил».       Он прокручивает все моменты в голове, сравнивает и приходит к выводу, что он сильно изменился за этот год. Собственное отражение поменялось, и теперь в зеркале больше нет свойственной ему холодности и отрешённости. Цепкий взгляд остался позади, а на лице изредка можно было увидеть подобие улыбки.       Итачи просто повзрослел, или же на него так повлиял Саске?       Он не знает, как реагировать на всё. Не понимает, как относиться.       Итачи крутит пластиковый стаканчик в руках и слышит, как его окликают. Он оборачивается через плечо, встречая коллегу по работе — девушку примерно одного с ним возраста, имени которой Итачи не запомнил. Он ловит её фигурку и думает о том, что ещё год назад точно приударил бы за ней. Но теперь ему совершенно это неинтересно.       — Я зову тебя уже три раза, — улыбается она задорной улыбкой.       — Что-то срочное? — говорит Итачи, рассматривая её лицо. Девушка приглушённо смеётся, явно пытаясь произвести впечатление. Встаёт рядом и наливает из кулера воды.       — Не особо. О чём думаешь?       Итачи пожимает плечами. Ему неинтересны разговоры с посторонними, и, тем более, он не намерен заводить дружбу или говорить о том, о чём он думает на самом деле.       — Да так. — Итачи отпивает холодную воду из стакана. Он не собирается участвовать в этой постановке, замечая, что девушка просто рисуется перед ним. — Думаю, что подарить своей девушке.       Итачи старается обходить личные темы, однако внутри сидит это шаткое беспокойство о своей репутации. Он не собирается делиться и говорить о своём выборе, всё ещё не понимая: принял ли он другую ориентацию, или его всё ещё привлекает женская грудь и узкая промежность.       Итачи останавливается на мысли, что ему плевать. Но подчёркивает, что было бы веселее, будь у Саске хотя бы второй размер или он родился бы гермафродитом.       Тяжёлая ухмылка приподнимает уголки губ, и Итачи старается убежать от пошлых представлений, дабы они не отразились на отпечатке рабочих брюк. Но упёртые мысли лезут в голову, он решает, что зайдёт в первый подвернувшийся секс-шоп и обязательно прикупит для младшего брата пару атрибутов сексуальной женской одежды в виде чёрных чулочков с кружевным бюстгальтером.       В лице коллеги проскальзывает лёгкая печаль: видимо, у неё были планы. Она отмахивается, делая непринуждённый вид, но всё же решает попытать удачу, закусывая нижнюю накрашенную губу:       — Любишь её?       Такой простой, вроде бы, вопрос заставляет Итачи замереть на месте.       Сердце бешено бьётся, пульс скачет в висках.       Он теряется, хмурит брови и совершенно не знает, как ответить, пошатываясь на месте. Пальцы рук холодеют, ворот рубашки сжимает горло, лицо бледнеет.       — Ладно, извини. Не буду больше пытаться, — хихикает девушка и выкидывает пустой стакан в урну. — Видно, что любишь.       Она уходит в свой кабинет, цокая высокими каблуками и оставляя Итачи одного в спутанных мыслях.       Ещё год назад Итачи с уверенностью мог сказать, что маленький брат — просто объект исполнения похотливых и садистических желаний. Он не считался с мнением Саске, не считал его даже за человека. Держал на расстоянии, крепко сжимая поводок в руках, словно его младший брат — дворовая собачка, с которой можно делать всё, что вздумается.       Ведь изначальный план был держать Саске при себе и только. Но теперь Итачи не знает, что и думать. Естественно, он думал об их отношениях, но скорее поверхностно, особо не углубляясь.       Чёрт, да Итачи даже не знает, какой он ориентации. Как и не знает, что на самом деле из себя представляет. Мысли всё глубже погружают его в густую чёрную бездну.       Он пытается отвлечься, заняться работой, но выходит слабо, и Итачи постоянно ловит себя на расфокусированном взгляде.       Ещё утром он чувствовал себя великолепно, зная, как проведёт этот день, ожидая насыщенного событиями вечера и ночи. Но теперь он подавлен, не может примкнуться.       Всё пространство сужается до маленькой чёрной точки настолько, что он не помнит, как закончилась рабочая смена, как он сел в машину, проехав изначальный пункт назначения, и припарковался у дома.       Снег хрустит под ногами, когда Итачи идёт по каменной тропинке. Ощущает, как скачет пульс, в висках стучит, а в ушах — ультразвук. Весь прожитый день проведён словно в тумане.       Пошатываясь на ровном месте, он не сразу замечает маму, почти проходя мимо.       — Дорогой! — громко окликает она. — Помоги, пожалуйста!       Женщина стоит у колючих кустов с красными розами, что покрыты тонким слоем снега.       Итачи молча подходит, любуется цветами. На лице оседает мягкая грусть. Мама что-то говорит, но Итачи её совершенно не слушает, погруженный в собственные мысли. Он думал о Саске весь день, хоть и пытался абстрагироваться.       Женщина воодушевлённо рассказывает о цветах, срезает острыми ножницами нежные стебли и кладёт их на тонкую ткань.       — Если их не срезать, то они погибнут от холода…       Итачи трогает кончиками пальцев холодные алые лепестки и закусывает губу.       — Мама… — тихо произносит он, не в силах сдерживаться. Итачи не с кем об этом поговорить. Он никогда не думал, что заведёт подобный, почти детский разговор. Внутри пробуждается сырой стыд, но он решает перебороть его. — Как понять, что ты кого-то любишь?       Итачи произносит слова вполголоса. Выглядит нелепо перед самим собой. Внутри что-то истошно стонет, сжимает и пискляво кричит. Трещина бьёт в середину груди.       Он никогда не разговаривал с матерью, не говорил с отцом. Если подумать, Итачи и вправду всё это чуждо.       Разве он не должен прислушаться к самому себе и найти ответ в голове, в сердце?       Но проблема в том, что все его мысли — это сплошной сгусток липкой субстанции, зловонного смрада с привкусом металлической крови. Титановая маска плавится на лице, и он, обнажив себя, стоит словно новорождённый. Выстраиваемый годами хладнокровный образ спадает, когда Итачи спрашивает о том, что избегал всю свою жизнь.       Микото поджимает губы, нежно улыбается, срезая алый бутон с куста, покрытого снегом. Её сердце наполняет теплота, ресницы на глазах трепещут. Ей невероятно приятно, что старший сын решает спросить о подобных вещах именно её.       Микото знала, что Итачи почти никогда никого не подпускает к себе близко, сторонится. Он всегда был более закрыт, чем Саске. Ей становится грустно от того, что она почти не знает собственного ребёнка. Эта чёрная пропасть всегда чувствовалась между ними, создавала дискомфорт и напряжение. Микото всегда хотела быть ближе, но сын её просто отталкивал, сам того не понимая.       — Тебе хочется сделать всё для этого человека. Быть рядом. Разговаривать, делиться переживаниями и самыми сокровенными мечтами. Ты раскрываешься и знаешь, что человек тебя не осудит. При виде его твоё сердце так сильно бьётся, что готово выпрыгнуть из груди. Ты чувствуешь, что за твоей спиной вырастают крылья.       Итачи замыкается сильнее, ведь все слова мамы, так или иначе, ведут его к младшему брату.       Микото срезает последний бутон и кладёт его в горсть с другими цветами. Берёт букет, завёрнутый в белую ткань, и передаёт его в руки Итачи.       — Я думаю, тебе нужно подарить их человеку, которого любишь… — Мама тепло улыбается. — Отдай всё хорошее, что в тебе есть.       Сердце Итачи сжимается, а глаза становятся стеклянными.       «А вдруг во мне нет ничего хорошего…»

***

      Итачи лежит посередине кровати. Длинные распущенные волосы рассыпались по багровому пледу. В руках медленно тлеет чёрт знает какая по счёту сигарета, а по комнате витает слабый запах роз.       Белый дым льётся с лёгких, растворяется в воздухе.       Он лежит, так и не переодевшись, смотря в потолок.       Так много мыслей, так много размышлений, что Итачи просто не знает, как разобрать этот нервный клубок. Дверь закрыта на замок во избежании того, что младший брат решит зайти без стука, хотя он никогда не позволял себе подобных вольностей.       Итачи думает о Саске, видит перед глазами его образ. Вспоминает каждое грубое слово, каждый порез на тонкой коже. Глубокую шрамированную надпись на груди, где вроде бы написан очевидный ответ всех его переживаний.       Итачи впервые задумывается о ком-то другом. Он впервые думает о Саске не как о личной прихоти, а как о человеке со своими мечтами, целями и планами. Ещё год назад он стойко мог сказать, что ему всё равно. А теперь он лежит и не понимает, как банальное увлечение человеком пришло к чему-то большему.       Он вспоминает слова мамы и давится усмешкой, выдохнув едкий дым в потолок.       Абсурдность настолько поглотила сознание, что он решает высказать своё опасение вслух.       — Я люблю Саске… — говорит Итачи в тишину пустой комнаты, тушит сигарету, не зная точно, попал ли он в хрустальную пепельницу. Закрывает локтем глаза, широко улыбаясь и тонко смеясь иронии.       Такого просто не может быть!       Невозможно!       Он не может никого любить!       Все куклы в его личном, наполненном похотью, театре с одним единственным финалом.       Все как один неинтересны.       Чувства — придуманная идиотом шутка.       Одному всегда было спокойнее, умиротвореннее. Никаких громких слов, переживаний. Лишь собственная личность и прихоти. Никогда ни с кем не хотелось делиться, разговаривать подолгу. Люди утомляли одним лишь присутствием. Друзья — лишь штамп, маленькая галочка, чтобы выглядеть успешнее. Девушки служили только для снятия напряжения. Родители — базовый комплект, что входит с рождением.       Никогда ни с кем не хотелось находиться в одном помещении больше двух часов. Он никогда не смог бы никем проникнуться по-настоящему; думать о другом человеке и грезить в ожидании встречи; скучать и переживать.       Когда Итачи думает об этом, перед глазами встаёт образ его младшего брата. Он вновь думает о Саске, и мысли о нём разгоняют кровь по венам, отдают пульсацией в висках.       Мышцы напрягаются, а дыхание становится рваным.       С первого откровенного момента с младшим братом всё вокруг стало таким незначительным и блёклым, словно Саске впился в сознание и не давал ясно мыслить.       Итачи погружается в воспоминания, и тонкая усмешка становится громче, откровеннее.       Он думал о Саске весь чёртов год, каждый гребаный день.       Итачи приподнимается с кровати, передние пряди волос падают на лицо.       Всё стало просто ужасно, и определённо станет ещё хуже.       С каждым месяцем Итачи становится к Саске всё ближе, позволяя младшему брату то, что не позволял никому. Гнилая стрела с острыми занозами впивается в сердце. Он смотрит на розы, оставленные на комоде, вспоминая наставления матери о том, чтобы он подарил их тому, в кого влюблён.       Он также вспоминает слова младшего брата, как Саске говорил, что это его любимые цветы.       Итачи всё ещё хранит рисунок в ящике прикроватной тумбочки, что подарил ему Саске.       Он часто разглядывал его по ночам, много размышлял, прикасался кончиками пальцев к бумаге, словно не мог до конца осознать происходящее, не мог поверить: что-то в этом мире заставляет его сердце биться.       Что-то большее, чем удовольствие в причинении мучений.       С каждым месяцем внутреннее желание всё растёт и требует большего, укрепляется, сшиваясь с личностью. Итачи, почувствовав вкус крови на губах, словно дикое животное, не в силах обуздать потребность — сбрось с него кожу, и выйдет бесформенная чёрная масса с клыками и кровавой яростью в глазах.       Итачи вновь задумывается о том, с чего всё началось, и удручённо думает, что никогда не закончится. Он успешно контролировал своё желание все эти годы. Жил с ним бок о бок, слышал низкий шёпот над ухом. Ощущал тяжесть на плечах.       Получалось сдерживаться, останавливать внутренние позывы.       Он и вправду хорошо справлялся до появления Саске, что словно снял замок с железных ставней.       Прошёл всего лишь год, а его младший брат уже в кровавом забвении, покрыт множеством шрамов, что никогда не спадут. Ожогами, что никогда не исчезнут. Искалеченным сознанием, что не излечит ни один врач.       И всё это дело рук одного лишь человека…       «Я не смогу остановиться».       Чёрные глаза разжигают властный костёр, призывают и манят пальчиком поддаться искушению. Сгореть и забыться. Ощутить приятную теплоту под ногтями.       Всё, что Итачи делал, — лишь малость из того, чего хотелось бы на самом деле. Но перейти черту означало отдать себя на растерзание. Итачи всегда чувствовал, что вот-вот, ещё немного, и красная линия сдержанности будет стёрта. Цепь с шеи слетит, и в конце концов Итачи потеряет всё, однажды не успев совладать с внутренним демоном.       Он потеряет и Саске — единственного, кто разглядел в нём нечто особенное, что никогда не видел сам Итачи.       Так не должно произойти! Этого никогда не произойдёт…       Он решает избавить Саске от страданий.       Итачи встаёт с кровати, берёт новую сигарету из пачки и подходит к компьютерному столу.       Он всё изменит.       Собственноручно уничтожит и подарит жизнь, которую заслуживает его брат.       Настоящую. С блестящим будущим, с человеком рядом, кто будет заботиться, а не калечить.       Итачи листает ленту предложений и, не долго думая, выбирает первый попавшийся вариант. Звонит по открытому номеру, договариваясь о встрече через час.       Сделка состоялась быстро. Слишком идеально. Итачи не особо задумывался, нужно ли ему это вообще, хочет ли он этого на самом деле. Но, потеснив свои прихоти, он решает, что так будет правильно.       Он единственный раз в своей жизни хочет поступить достойно.       Тишина за семейным ужином оглушает. Итачи старается не поднимать головы, уткнувшись в тарелку. Главное, не смотреть на Саске, чтобы не дать себе повод повернуть назад. Дело сделано, всё глубоко обдумано, осталось лишь произнести вслух.       Голос предательски дрожит, сердце стучит от волнения, но он перебарывает себя, поднимает голову и чётко говорит:       — Я снял квартиру.       Ещё утром он грезил о насыщенном вечере, о близости с младшим братом, а теперь не может и посмотреть ему в глаза, опуская голову, словно пристыжённая собака.       Итачи никогда ещё не чувствовал себя настолько униженным перед самим собой.       Он не слышит, что говорят мама и отец, потому что это не столь важно. Он не слышит слов Саске. Не поднимая головы, рассматривает белое кружево скатерти. Искренне боится разглядеть реакцию Саске, застать в его глазах непонимание.       Итачи прикусывает кончик языка, сжимая руки в кулаки под столом. Острый ком встаёт посередине горла. Всё его тело нагревается, кричит, напряжение возрастает, и он решает просто уйти, оправдываясь, что насытился.       Он считал всю жизнь себя сильным человеком, но поджимает хвост и стыдливо уходит в свою комнату.       Итачи принял решение и надеется, что избежит личного разговора с Саске. Закрывает комнату на замок и садится на пол, облокачиваясь головой о дверь.       Глаза Саске распахиваются от услышанного, он пытается держать над собой контроль, но не в силах. Эмоции переполняют, зрачки расширяются.       Всё это так неожиданно, что он решает пойти следом за Итачи и расспросить подробности.       Но Итачи ему не открывает. Саске стоит так несколько долгих минут, периодически тихо постукивая кулачком.       Всё так странно…       Старший брат вёл себя за ужином совершенно иначе, чем обычно. Саске привык, что Итачи холоден и отстранён, но за ужином его эмоции были совершенно новыми. Саске признаётся, что никогда не видел брата таким прежде.       Так и не дождавшись ответа, он уходит в свою комнату; решает дать Итачи время. Саске решает немного подождать, когда в доме всё затихнет, чтобы вернуться вновь.       Сегодня годовщина их отношений, и он мечтает, что всё пройдёт замечательно.

***

      Эту ночь Итачи практически не спал, слышал сквозь напускную дремоту слабые постукивания в дверь.       Он впервые чувствует себя настолько ничтожным.       Не может совладать с собой и открыть младшему брату.       Объясниться.       Высказаться.       Итачи не делает этого, предпочитая молча сбежать, никогда не возвращаться и не оглядываться. Не навещать, заблокировать везде. Никогда не говорить свой адрес.       Позже, когда мысли утрясутся, он обязательно переедет в другое место — возможно, в другой город. Начнёт новую жизнь, зная, что никогда больше не станет завязывать отношения. Попытается, как и прежде, акцентировать внимание только на себе; посветит себя карьере.       Он надеется, что младший брат поймёт его выбор. Так же начнёт новую жизнь, не вспоминая об ошибке молодости. Покроет чёрными чернилами кожу на груди, участки спины, замаскировав таким образом шрамы. Смотря в зеркало, будет видеть красивый узор татуировки, а не грубые отвратительные шрамы, сделанные самым родным человеком для собственного удовольствия.       Итачи глубоко вздыхает.       Он желает брату обрести настоящее счастье, престижную карьеру в области искусства — те ценности, маленькие радости, что никогда не даст ему Итачи.       Если подумать, лицо Саске светилось намного ярче, когда он пребывал в обществе лучшего друга. И Итачи надеется, что Наруто сможет утешить и быть рядом в любую минуту. Он думает об этом, отгоняя колкую ревность в области груди.       Итачи приходит домой раньше обычного.       Проходит в комнату по коридору совсем тихо. Он знает, что Саске сейчас на занятиях, но всё равно старается быть незамеченным.       Итачи тихо закрывает за собой дверь, включая прикроватную лампу. Быстро собирает вещи и решает уехать раньше, чем младший брат вернётся.       Решает просто сбежать без объяснения причины, избегая тяжёлого, серьёзного разговора.       Он не смог бы смотреть в глаза брату, особенно после всего, что было. После всех мучений, что он причинил.       Он приоткрывает прикроватную тумбочку в поисках зарядки для телефона и натыкается на рисунок.       С губ слетает тяжёлый вздох.       Он обожает это маленькое произведение. Словно Саске вложил в него частичку своей души. Итачи смотрит долго на очертания образов, печально прикрывая глаза. Он и вправду так и не поцеловал Саске по-настоящему… Отчего-то эта мысль бьёт в самое сердце, давит, и Итачи с громкостью захлопывает дверцы маленькой тумбочки, оставляя рисунок внутри.       Никаких напоминаний, чтобы не стало ещё больнее, чтобы не было мысли вернуться.       Итачи сурово хмурится, идёт в ванную комнату взять принадлежности по уходу за волосами, пару полотенец и бритвенные станки, возвращается в комнату и резко останавливается, увидев Саске.       Чёрные глаза падают в пол, на лицо ложится упругая угрюмость. Он избегает зрительного контакта, тихо прикрывая за собой дверь. Обходит брата, словно его и нет, складывает вещи в сумку.       — Если не поставить цветы в воду, то они завянут, — удручённо говорит Саске, трогая кончиками пальцев нежные лепестки. Итачи был так загружен мыслями, что совершенно забыл о розах, которые оставил лежать на комоде.       Впрочем, ему всё равно.       Он старается держаться, понимая, что разговора не избежать. Саске не уйдёт просто так, и Итачи решает вновь примерять прежний образ.       — Если хочешь, забери их себе, — сурово произносит Итачи с раздражением в голосе. Он пытается казаться надменным, отталкивающим. Вспоминает неосознанно, что был именно таким, когда Саске признался ему в чувствах.       Саске оборачивается, сияя широкой улыбкой.       — Я могу их забрать в новую квартиру?       Итачи шокировано вздрагивает, поворачивается, смотря в совершенство невинное выражение.       — Что?       Саске припрыгивает от радости, кружится, берёт ткань в некоторых местах с увядшими розами и подходит ближе. Садится на кровать, опуская голову, прижимаясь носом к алым бутонам, вкушая приятный запах.       — Я так рад, что мы будем жить вместе… — чувственно произносит Саске, и у старшего брата сводит под желудочком, холодеет внутри. Дыхание замирает, а на глаза опускается тонкая мутная плёночка, делая взгляд матовым. — Уже представляю, как она выглядит…       — Я не говорил, что ты будешь жить со мной, — громким голосом перебивает Итачи. Его брови припускаются к переносице, и он вкладывает в свой тон как можно больше ненависти и гнева. Его сердце колотиться, боль проходит вибрацией по слою кожи.       Он не хотел говорить подобного. Не хотел кричать и смотреть, как улыбка на лице Саске медленно опускается в непонимании.       «Так будет лучше», — мысленно убеждает себя Итачи, отводя взгляд в сторону.       Саске теряется, убирает цветы в сторону, оставляя на кровати. На лицо падают отросшие пряди чёрных волос. Он пытается держаться, искренне не понимая. Подбирает варианты и останавливается на одном.       — Я буду часто приходить, или…       — Мы расстаёмся, — твёрдо произносит Итачи с нажимом в голосе.       Внутри тросом обрывается контроль, он старается выглядеть жёстким, сохраняя равнодушным лицо. Итачи надеется, что Саске просто выбежит из его комнаты, пошлёт его и скажет всё, что думает. Обзовёт последними словами. Лучше так, чем смотреть, как медленно расширяются глаза, дрожат губы, приоткрывается рот.       Саске глотает тихий всхлип и произносит:       — К-как? П-почему?       Он не понимает, что происходит.       Ещё вчера всё было потрясающе!       Саске не замечал за собой ничего, что могло толкнуть старшего брата на подобный шаг.       Итачи раздражённо вздыхает.       — Ты мне надоел… — жёсткие слова машинально вылетают, и он мысленно просит прощение. Вскидывает руками, пытаясь быть более убедительным. — Ты скучный! Мне больше с тобой неинтересно!       Итачи плюётся желчью, вынуждая Саске смотреть в глаза.       Саске сдавленно хрипит, на пол падает холодная слеза, щёки наливаются румянцем.       Он слышит неестественно быстрое биение сердца. Чувствует себя растоптанным.       Внутри плещется желание упасть на колени и умолять о ещё одном шансе… Он и вправду не понимает, что сделал не так. Вспоминает все совместные моменты и протягивает с жалостью:       — Я сделаю всё, что ты попросишь!       Ещё одно унижение, которое Саске уже воспринимает в порядке вещей.       Ничего не важно, он готов опуститься как можно ниже, собственное «я» ничего не значит, потому что его не существует без старшего брата.       Итачи устало вздыхает, отходит, не может смотреть на такого разбитого Саске.       Ненавидит себя за то, что вновь причиняет боль.       — Мне ничего не надо. — Итачи старается сохранить холодность, но его голос дрожит, и он понимает, что не выдержит. — Просто уйди…       Он оборачивается, прячет лицо, чтобы не выдать себя. Натягивает привычное равнодушие и замыкается, слыша прерывистое дыхание.       Немой крик, сотканный из боли.       Саске никогда не кричал. Даже когда Итачи этого жаждал. Даже когда было невыносимо больно.       — Наруто отличный парень… — опечаленно произносит Итачи. — Присмотрись к нему.       Он всё ещё греет мысль и внушает Саске обрести своё счастье. Настраивает его на счастливое будущее. Упоминает лучшего друга и пытается сдержаться, когда эмоции переполняют всё его естество.       Саске громко плачет, рвёт комнату болезненным хрипом, стирает слёзы и резко подскакивает с кровати, чтобы схватить Итачи за локоть, разворачивая к себе.       Плевать, позволит или нет. Плевать на реакцию. Саске будет рад любой отдаче. Душа раскалывалась, плавилась от нежности, даже когда его брат был вне себя от раздражения и ненависти.       Саске не хочет признавать, что это — конец.       Так просто не может быть…       — Пожалуйста, Итачи! П-Пожалуйста! — взвыл Саске, сжимая зубы. Тяжёлые слёзы скатываются по худому лицу, щёки наливаются кровью. — Я сделаю всё, что ты попросишь! Хочешь, отрежь мне руку! Т-Ты спрашивал, что лучше: п-переломанные кости или вырванный глаз? — кричит Саске. — Всё, в-всё, что ты хочешь! Ты можешь сделать это со мной, если тебе доставит это удовольствие! Я согласен! Т-Ты можешь запереть меня в клетке, без еды и воды… Я…       Саске хватает Итачи за руку, пытаясь быть ближе, но Итачи резко сбрасывает с себя ладонь. Отходит в сторону.       Внутри всё загорается, полыхает от подобных слов. Он вновь ощущает необходимость в жестокости. Всё внутри путается и жаждет исполнить сказанное младшим братом, который сам подталкивает его к адскому пламени.       — Заткнись… — Кровь приливает к паху, и Итачи громко шипит. В глазах чёрный пепел. Всё замирает, мышцы каменеют. Он протяжно вздыхает. — Просто заткнись…       «Это не я хочу, чтобы тебя не было рядом. Это мне нет места рядом с тобой».       Итачи слышит, что произносит Саске, и знает, что это совершенно не его слова.       Саске не нужно это на самом деле. Он говорит так, потому что это нужно Итачи.       Играет, манипулирует, зная все сокровенные желания. Итачи впервые становится тошно от самого себя, что подобное может нравиться.       Хочется чувствовать чужую боль, впитывать кровь и смотреть, как она засыхает на пальцах.       Нет…       Было бы совсем не то, если бы Итачи делал подобное с кем-то другим. Возможно, ему нравилось причинять боль Саске, подсознательно зная, что Саске для него имеет куда большее значение.       — Я люблю тебя! — кричит Саске.

***

      Итачи останавливается. Тихо хихикая, прикрывая лицо. Делает короткую затяжку сигаретой, что доходит до фильтра и гаснет.       Какаши морщит нос, прокашлявшись.       Итачи, видимо, сбился с мысли.       — Продолжай… — наставляет его Хатаке, прерываясь от написания особо важных деталей.       Итачи тушит истлевшую в руках сигарету, выпрямляет спину, откинувшись на металлический стул.       — Да вроде всё. — Он трёт глаза от усталости. — Брат ещё что-то болтал о чувствах. Говорил, не унимаясь… Честно, так надоел.       Итачи пожимает плечами, а Какаши промычал что-то в ответ, наклоняя блокнот к себе, что-то быстро записывая.       — Как ты убил Учиху Саске?       Итачи протяжно хмыкает, облокачивается локтями на стол, достаточно близко, чтобы следователь напрягся и пошатнулся на неудобном стуле.       — Задушил. — Итачи вскидывает кисти со кровоточащими потёртостями следов от наручников. — Собственными руками…       Какаши кивает головой, сохраняя стойкость. Он знает, что подозреваемый, будучи под камерами, ничего ему не сделает. Не предпримет попытку убежать.       — Это всё… — протяжно выдыхает Итачи, тонкие веки опускаются, и он отстраняется. Проводит языком по сухим губам, цокает.       Вот и подошёл к концу допрос. Итачи чувствует усталость, не спавши почти двое суток. Кости ломит от длительного пребываения в одной позиции.       — Спасибо за сотрудничество, — спокойно отвечает следователь. Закрывая блокнот, он берёт фотографии со стола и складывает обратно в папку с номером «404». — В суде это зачтётся. Может, снизят срок, но я не могу точно гарантировать.       Итачи не спрашивает, что с ним будет, как его показание проявится в дальнейшем, но Какаши продолжает, похлопывая документами по столу. Допрос окончен.       Стрелки настенных часов почти доходят до четырёх утра.       — Вероятно, или, если хочешь знать моё профессиональное мнение, тебя положат в психиатрическую лечебницу, если признают невменяемым. А так… — Последний удар папкой документов особенно громкий, чем предыдущие. — Максимум дадут лет двадцать пять за убийство, если посчитают, что по неосторожности. В противном случае — пожизненное, без права апелляции.       Какаши лжёт, точно зная, что его подопечному не избежать пожизненного заключения. Он хочет взбодрить и предоставить шаткую надежду, что всё ещё возможно избежать самого строго наказания.       Но, учитывая все факторы, это невозможно.       Итачи никак не реагирует, ухмыляется, отворачивая взгляд от следователя, впивается в зелёную стену.       Глаза Какаши постепенно слипаются, а в мыслях он уже мечтает зарыться с головой в пуховое одеяло на старом диване в гостиной. Выкурив пару сигарет по дороге домой, с уверенностью зная, что опрокинет стопочку подаренного виски, чтобы крепче спалось.       Он протягивает руку, чтобы взять почти пустую пачку сигарет, но Итачи прерывает его, сказав:       — Можно оставить мне последнюю?       Какаши пожимает плечами, встаёт с места, поджимает губы в тонкую полоску и смотрит на Итачи. Без презрения, без намёка на отвращение. Следователь обычно уходит, не попрощавшись, но что-то заставляет его остановиться.       Врасти в пол и смотреть на потухшие глаза подозреваемого, что в скором времени будет обычным заключённым.       Теперь Какаши уверен, что Итачи не лжёт. Высказал всё, что копилось. Испустил дух, словно сидя за ширмой у священнослужителя, рассказывая всё, сидя на своей собственной исповеди.       Какаши отмечает, что за все часы, проведённые с Учихой Итачи, он проникся им по-своему. Возможно, в жизни они могли бы стать неплохими друзьями. Но обстоятельства сложились так, что они по разную сторону баррикад.       — Можно вопрос? — тихо спрашивает Какаши, прочищая пересохшее горло. Итачи медленно поднимает голову. — Сожалеешь?       Итачи предпочитает не отвечать. Выражение лица остаётся прежним спокойным, и Какаши решает уточнить более ясно:       — Ты сожалеешь, что убил своего брата?       Итачи лишь равнодушно пожимает плечами, кривит губы и ничего не говорит.       — Забавно. — Хатаке ухмыляется. — Ты за весь допрос ни разу не произнёс его имени…       Он вводит ключ в замочную скважину двери, оборачиваясь на тихий голос:       — Какаши…       — М-м?       Итачи поднимает глаза, совсем незаметно улыбается. Руки вздрагивают от холода, что проскальзывает в маленькое пространство железной двери.       — Вы были отличным слушателем.       Следователь устало понимающе кивает и выходит.       Проходит секунда от осознания, что Итачи не сидит в комнате для допроса, а его уже ведут под руки в камеру. Запястья туго зажаты наручниками, на лице покоится хладнокровное спокойствие.       Подвесные лампы неприятно мигают. Его проводят через длинный и узкий коридор с рядом камер. Заводят в свободную комнату и снимают наручники.       Железные двери закрываются за спиной с оглушительной громкостью, поворачивается ключ в замке.       В кулаке зажата сигарета и коробок с одной единственной спичкой — один маленький шанс, который можно легко упустить, если не сдерживать дыхание, не прикрыть ладонью или поднести слишком далеко.       Итачи никак не реагирует на обстановку, не заостряет особого внимания на предметах в темноте комнаты, мельком проходя взглядом.       Но благодарит, что в камере он находится совершенно один.       Никакого света, лишь кромешная темнота, одноместная койка с жёстким матрасом на пружинах. Маленькое окошечко с массивной решёткой. За окном притаилась полная луна, что пропускает единственный свет и бликами касается предметов.       Обстановка ровно противоположная тому комфорту, в котором Итачи рос. Его кровать мягкая, удобная и широкая. В ней хочется утопать, раствориться и обмякнуть, позволив провалиться в сон.       Он садится на край кровати, издаётся характерный треск продавленных пружин. Если бы не обстоятельства, то Итачи определённо побрезговал находиться в подобном помещении. Но, честно говоря, сейчас ему всё равно, и он, отбрасывая внутренний дискомфорт, ложится полностью. Слушает, как медленно капает капелька воды из старого крана, ударяясь о железную мойку. Но и это не вызывает раздражения.       Всё настолько не имеет значения…       Итачи зажимает сигарету меж тонких губ, чиркает единственной спичкой и удачно подкуривает с первого раза.       Прикрывает глаза, глубоко затягиваясь и бросая в пустоту коробок.       Дым медленно ползёт с уголков губ, на выдохе растворяясь в тяжёлом воздухе комнаты.       Гнетущая тишина. Никаких посторонних звуков и голосов.       За шеей чешет внутренний голос, отбрасывая громким шёпотом слова.       Итачи лежит с закрытыми глазами, глумливо улыбаясь. Перебарывает странное желание засмеяться в голос с глубоким надрывом и воплями.       Он вновь всех обманул, и снова все ему безоговорочно поверили…       Только вот…       Итачи полностью не понимает, почему не рассказал, как всё было на самом деле, ведь это всё равно не имеет смысла.       Скоро ему предстоит рассказать эту историю ещё сотни раз, повторно проходя допрос. Излагать всё государственному адвокату, ведь вряд ли отец заплатит свои кровные на самого лучшего в своём деле специалиста, зная, что совершил его старший сын. В зале суда перед присяжными, перед матерью, в чьи глаза Итачи придётся смотреть и слушать надрывные крики; перед старыми друзьями, что пойдут как свидетели; перед слушателями по делу и другими посторонними.       Итачи уверен, что новость в их маленьком городе разлетится быстро, собирая толпы любопытных журналистов. Его лицо будет по всем областным каналам не только на телевидении, но и в личных блогах.       Он — убийца.       Всего этого можно было избежать, если бы он чётко придерживался плана, а не пошёл бы на поводу у своей потребности и желания.       Итачи устало выдыхает весь воздух из лёгких, затягивается, держа сигарету меж пальцев, и погружается в себя, возвращаясь во вчерашнюю ночь.       Всё было не так, как он рассказал следователю…       Всё было совершенно иначе, и только эта мысль греет его сердце от осознания, что есть маленькая неточность в его рассказе.       Итачи почти слышит в тихой камере крик младшего брата.

***

      — Неужели ты ничего не чувствуешь ко мне?!       Саске больше не сдерживается, громко жалобно взывает. Впивается пальчиками в белую рубашку старшего брата. Его лицо искажено болью и одновременным непониманием.       Саске легко трясёт Итачи за грудки, ожидая какой-либо взаимной реакции.       Чего угодно: жёсткой пощёчины, касания рук, любого действа, кроме серой маски равнодушия.       — Я же вижу, как ты смотришь на меня!       Итачи хочет съязвить, сделать больнее, отшутиться, что младший брат вновь придумывает то, чего нет. Вновь идеализирует. Но он не делает этого, прекрасно зная, что Саске говорит правду. Взгляд Итачи и вправду изменился, он неоднократно подмечал это, стоя напротив зеркала.       — Я вообще ничего не чувствую. — Итачи ласково, медленно убирает цепкие руки со своей рубашки.       Ему становится ещё отвратительней, чем прежде.       Он лжёт, пытаясь закрыться.       Но сердце с каждым тяжёлым биением говорит обратное.       Тоска поедает изнутри, давит и раздирает всё живое, что он приобрёл за такой короткий промежуток времени. Но решение не изменить. Итачи понимает, что его младшему брату будет ещё хуже, если он останется.       Пусть сейчас плохо, пусть Саске давится слезами, захлёбывается переполненными чувствами. В конце концов он придёт к единому решению сгореть в ненависти, и так будет правильней, чем разрушить себя морально и страдать физически.       — Ложь… — одними губами шепчет Саске. Лицо его становится холодным, исчезают эмоции. Он выпрямляется, стирает тыльной стороной руки мокрые дорожки с щёк. Восстанавливает сбившееся дыхание, смотря Итачи прямо в глаза.       Проскальзывает громкая мысль, и, проморгавшись несколько секунд, Саске произносит твёрдым голосом:       — Я хочу поиграть.       Холодными руками Саске медленно снимает серую домашнюю футболку, отбрасывая её на пол так быстро, что Итачи не успевает среагировать. Вновь заворожённо любуется кривыми глубокими шрамами на белоснежном теле. Отводит взгляд в сторону и прерывисто дышит.       Он никогда не мог держать себя в руках при виде собственного искусства.       — Перестань… — шёпотом произносит Итачи и пытается обуздать внутреннее возбуждение.       Сейчас совершенно не тот момент. Да и о каких дальнейших моментах их близости может идти речь, если он стойко решил оборвать все связи.       — Ты хотел, чтобы я был инициативнее. — Саске быстро снимает с себя брюки вместе с нижним бельём. — Что ж, у меня есть ещё одно предложение.       Саске думает, что напористостью он призовёт брата к благоразумию.       Итачи говорит о том, что ничего не чувствует, однако его глаза говорят обратное. Губы приоткрываются, Саске ощущает жар кожи, что исходит от брата. Видит эрекцию на брюках и сдерживает жёсткую улыбку. Гневается внутри и одновременно печалится.       — Нет, — мягко говорит Итачи вожделенным голосом. Всё внутри напрягается, плечи подрагивают. Саске стоит перед ним полностью обнажённый и смотрит прямо в глаза.       Все силы, весь сохраняемый контроль сбоит и требует прикоснуться, поддаться искушению. Итачи не сдерживает тяжёлого вздоха, когда Саске уверенно берёт за пряжку ремня, расстёгивая.       — Мы так и не отметили нашу годовщину. Это — последний раз…       Словно Саске читает мысли, знает, куда ударить точнее. Трогает всё ещё низменные соблазны.       Снимает ремень с чёрных брюк и оборачивает его петлёй вокруг горла, отдав конец в руку Итачи. Сжимает чужую ладонь и туже затягивает на шее, издавая хриплое постанывание, прикрывая глаза и размыкая губы.       В голове настоящая буря.       Кровь кипит и приливает к конечностям, застывает и твердеет в венах. Дыхание становится неразборчивым, на глаза падает кровавая ширма, голос в голове подталкивает к активным действиям. Руки дрожат, нагреваются, и Итачи, отбросив все ограничения и ступоры, сдаётся.       Яростно толкает Саске на кровать, что падает на мягкую поверхность, на букет с розами.       Разбросанные по кровати цветы впиваются шипами в кожу, режут и колют гладкую спину. Нежные бутоны щекочут кожу острых плеч.       Саске не обращает внимания; облизывает губы, когда Итачи нависает над ним, смотрит в глаза. Старший брат не может не ухмыльнуться иронии, в точности повторяя все движения линий рисунка, что Саске подарил ему.       Только всё будет иначе…       Это будет их последний раз, и пусть младший братик запомнит его надолго.       Длинные волосы раскатом льются по спине, по телу пробегают толстые мурашки.       Итачи приспускает брюки с бельём, приподнимается выше, острой болезненной хваткой раздвигая бёдра младшего брата в стороны. Нажимает на кожу, оставляя синяки.       Ненависть поглощает, желание плещется в глазах.       Саске призывно постанывает, прикрывая веки, судорожно выдыхает и стонет, чувствуя, как толстый член головкой упирается в мягкие мышцы.       Саске замечает, как Итачи думает несколько долгих секунд и сдаётся, резко проникая членом во всю длину его узкой дырочки. Саске запрокидывает голову, морщит лицо от резкой болезненности, что пульсацией проходит внутри. Ненароком вспоминает их первый раз. Он пытается расслабиться, но боль чётко отдаётся в каждом сантиметре.       Итачи наваливается сверху, сжимая в руках бёдра, начинает резкие и быстрые движения. Тихая комната заполоняется громкими стонами Саске, когда он привыкает к ощущению растянутости, подстраивается под темп и наслаждается каждым встречным толчком внутри него. Член бьёт в сладкое место, и пальцы Саске хватают Итачи за плечи для большего удобства.       Итачи падает в собственное безумие, тяжело дышит, не сдерживается от стона, когда мясистые стенки обхватывают своей узостью его член. Сжимает губы, наклоняясь ближе, достаточно, чтобы быть в паре сантиметрах от искажённого от похоти лица Саске.       Крепкая рука сжимает кожаный ремень, держа в кулаке. Он отдаляет руку назад таким образом, чтобы ремень натянулся, а петля на шее младшего брата сжимала горло. Саске сдавленно хрипит и отчаянно пытается держаться, чувствуя, как член внутри него стал твёрже.       Если не сейчас, то больше никогда…       Саске раскрывает чёрные блестящие глаза, в уголках собирается влага. Он хватает остатки воздуха, чтобы произнести:       — Поцелуй меня, — произносит он жалобным нуждающимся голосом. Самым нежным из всех, что когда-либо слышал Итачи. Таким мелодичным тоном, будто от этой просьбы зависит целый мир.       Его мир.       Маленькая вселенная внутри, сосредоточенная на одном человеке.       С глаз стекает холодная слеза, обрывается на виске. Чёрная кожа на шее сдавливает горло, воздух вышибает из лёгких, и Саске, прикрывая глаза, чувствует трепетное прикосновение губ.       Итачи останавливается, отбрасывает ремень со своих рук и впивается в тёплые губы брата настоящим, страстным поцелуем. Кладёт ладони на лицо, приоткрывает рот, и влажный язык скользит по полости. Развращая, захватывая в настоящее безумие двух огней.       Саске стонет сквозь долгожданный поцелуй, глаза закатываются от удовольствия.       Он берёт старшего брата за руку, отводит в сторону и даёт в руки ремень обратно в немой просьбе не останавливаться.       Давится воздухом, паузами от недостатка поступающего кислорода, когда Итачи сильнее тянет ремень на себя.       Движения бёдер старшего брата увеличиваются, набирают скорость до громких шлепков о кожу. Язык приятно ведёт внутри, приказывает поддаться соблазну.       Горячее дыхание обжигает кожу покрасневшего лица, и Саске, прикрыв глаза, рвано, мелко выдыхает, сжимает чужую руку в своей, отводя ещё дальше, чтобы затянуть ремень туже.       Он хватает ртом частички воздуха, напрягается всем телом, обхватывая внутренностями член старшего брата. Его глаза широко раскрываются, тело каменеет, воздух забивается в лёгких, и он кончает на плоский живот.       Итачи громко стонет с последним грубым движением бёдер о худую задницу; кончает в младшего брата, самостоятельно двигая рукой до такой степени, что всё тело содрогается в приятном водовороте оргазма.       Чёрные глаза младшего брата медленно закрываются, голова падает на подушку, задевая щекой алый бутон розы.       Итачи тяжело дышит, ложится на исполосованную в шрамах грудь младшего брата.       Наступает приятная эйфория, в теле чувствуется расслабленная ломота, конечности затекают.       Влажные от пота волосы лезут в глаза, липнут к лицу.       Итачи облизывает пересохшие губы и вновь погружается в себя.       Ненавидит, что не смог отказать.       Не знает, что сказать теперь… В момент, когда совершенно не хочется уходить, а позволить провалиться.       Раствориться и перестать гнать от себя мысли, что последствия будут ужасными.       Внутри просыпается чувство незавершённости, понимания, что он совершенно не хочет уходить.       Он не хочет бросать Саске.       Потому что его брат — это единственный человек, что позволяет чувствовать себя хорошо, даже когда Итачи не прибегает к насилию.       Пульс восстанавливается, и Итачи коротко улыбается, сдувая прядку, что упорно лезет в глаза.       — Знаешь… — плавно говорит Итачи. — А я ведь солгал тебе… — Он совсем тихо смеётся, водит кончиком носа по груди. — Я никуда не уйду.       Признание, словно сказанное самому себе.       Озвученное, а не терзающее изнутри.       Всё, что он хочет, связано с Саске, всё, что ему когда-либо нравилось. Всё, что заставляет сердце биться чаще, лишь его младший брат и ничто иное в этом мире.       Итачи мимолётно вспоминает слова матери о том, что такое любовь, и понимает, что она была права. Всё, что он чувствует к Саске, — это и есть любовь.              Итачи тяжело вздыхает, так и не получив ответа.       Он думает, что Саске плачет. Но он не слышит всхлипов или лёгкого подпрыгивания тела.       Если подумать, Итачи не слышит ничего.       Он прислоняется ухом к израненной груди. Его глаза распахиваются, он резко приподнимается, смотрит на безмятежно гладкое выражение лица младшего брата.       Большие глаза плотно закрыты, голова повёрнута на бок, а широкий ремень сдавливает горло. Итачи одним движением убирает его и откидывает в сторону. Теряется, обнаружив синюю борозду на шее. Его сердце замирает.       Всё это ведь несерьёзно?       Он лёгкими движениями похлопывает Саске по лицу.       — Эй… Отрубился? — С губ слетает судорожный вздох с тихой усмешкой. — Я слышал, что такое бывает, но…       Саске никак не реагирует, голова слабо качается от лёгких ударов по щекам.       Итачи вновь наклоняется к груди, прислушиваясь.       Ничего.       Ни одного удара сердца, ни единого вздоха.       Все звуки в комнате затихают, не слышно даже тиканье часов.       Итачи замирает на месте, что-то с громких ударов обрывается внутри, темнеет перед глазами.       Саске умиротворённо лежит в красных розах. Его пульс не прослеживается, наступила полная остановка органов жизнедеятельности. Губы расслабленно сложены в тонкой полоске, словно он перед смертью хотел что-то сказать. Короткое слово, что звучало не мольбой с просьбой остановиться, а в признании, что Саске так и не успел произнести.       Итачи теряется, сдавленно мычит, поочерёдно прислушиваясь к безжизненному пульсу на запястьях, пытаясь отыскать хоть маленький удар жилки.       Ничего.       Давит на грудь, всё ещё помня курс по оказанию первой помощи.       — Нет! Нет! Нет! Пожалуйста…       «Кислород. Просто нужен кислород!»       Делает искусственное дыхание, мечется, что-то неразборчиво шепчет.       — Саске! Саске, если ты очнёшься, я обещаю целовать тебя каждый день! — громко говорит Итачи в перерывах на подачу воздуха в лёгкие. — Мы переедем! Вместе! В новую квартиру!       Голос дрожит, внутри всё покрывается морозной корочкой.       — Я буду дарить тебе розы каждый день! Обещаю! Всю жизнь!       Итачи осознаёт, что это бесполезно.       Нет никакой реакции, он лишь попусту тормошит безжизненное всё ещё тёплое тело.       Он берёт ладони Саске в руки, поочерёдно целуя каждую.       — Если ты очнёшься, я обещаю никогда больше не причинять тебе вреда! Никогда! Слышишь?       Целует каждый пальчик, каждый ноготок, каждый изгиб. Рука болтается в воздухе, повторяя движения, словно фарфоровая кукла. Итачи наклоняется, чтобы поцеловать в закрытые губы, держа в руках лицо.       — Пожалуйста… — сдавленно шепчет Итачи. На ровное лицо Саске капает горячая слеза, останавливается на щеке и скатывается к шее. — Не бросай меня.       Тело трясёт, разум уносит в забвение, и Итачи медленно отстраняется.       Внутри всё сужается до невероятных размеров, сердце готово выпрыгнуть из груди от осознания произошедшего.       Саске мёртв.       И Итачи тому причина.       Он медленно закрывает глаза, ложится рядом и смотрит в потолок. С губ слетают не озвученные молитвы любому божеству или самому дьяволу в горячую преисподнюю.       Любому, кто может повернуть время на двенадцать часов назад. В момент, когда они завтракали и говорили о том, как отпразднуют годовщину отношений.       — Ты знаешь… А я даже подарок не приготовил, — смеётся Итачи вполголоса.       Или дальше. На год назад, когда всё только стало зарождаться. Когда был момент не погружаться в греховные желания, а избежать их.       Но ирония заключалась в том, что Саске умер бы и в этом случае.       Он говорил, а Итачи помнил. Не зная точно, решился бы Саске на такой отчаянный шаг. Итачи толком не знает, была ли смерть Саске — самоубийством, ведь он точно был уверен, что затягивал петлю совсем не туго, а младший брат сам руководил его движениями рук.       Всё больше не имеет смысла, важно лишь то, к чему они оба пришли в итоге. Итачи не знает, а был ли смысл вообще?       Ему действительно было необходимо делать с Саске все эти ужасные вещи? Играть на его чувствах и знать, что он может делать с младшим братом всё, что заблагорассудится?       Было бы куда лучше, если бы Саске действительно увидел в старшем брате монстра, кем тот и является.       — Помнишь, третий вопрос? — тихо спрашивает Итачи пустоту, обращаясь к Саске. — Я солгал тогда. Ты верно ответил. Мне просто хотелось сделать тебе больно…       Итачи ласково проходит пальцами по тёплой коже, поворачивается, чтобы оставить влажный поцелуй на плече.       — Я вообще постоянно лгу… — Итачи тяжело улыбается. — Мне кажется, я патологический лжец. — Он дурашливо поворачивается обратно, ложится и чувствует себя максимально открытым. Душа оголяется, а все спрятанные эмоции за все годы раскрываются. — Вот к примеру! — Тембр голоса меняется на более звонкий, он жестикулирует руками. — Вот Кисаме! Ты думаешь, я не знал, что он мне завидует? По правде говоря, я вообще никогда его другом не считал, это он постоянно таскался за мной! И ему я врал, что он мой лучший друг, хотя он и половины обо мне не знает!       Внутри плотно нарастает бешенное безумие. Зрачки сужаются. Рот пересыхает.       — А мама и папа? Боже! Да они дальше собственного носа не видели! Я думаю, было так очевидно, что мы вместе! Да слепой бы догадался! И тут надо ещё хорошо подумать, кто лгал больше: мы с тобой или они, делая вид, что не замечают!       Итачи резко подскакивает с места, поворачивается и смотрит на застывшее лицо младшего брата.       — Вот ты как думаешь, Саске? — Итачи затихает, делает паузу и машет рукой. — А, я знаю, что ты скажешь, можешь не отвечать: «Мы были осторожными и что мама и папа были слишком увлечены собственными делами». И ты будешь прав! Безусловно. Но как же надо любить себя, чтобы не видеть, что происходит совсем рядом! В твоём собственном доме, буквально под боком!       Мысли путаются, рассудок мутит грязной водой. Итачи сдавленно смеётся, сквозь смех по вытянутому лицу текут слёзы. Он болезненно хватает себя за голову, тянет длинные волосы, впиваясь в кожу, громко истошно кричит, заикаясь.       — Это же неправда! Это просто неправда!       И весь мир рушится…       Лживый, построенный на чужих мучениях, очерченный дорогой страданий и криков. Меркнет в своём забвении.       Важность угасает, и настоящая личность просит, наконец, выпустить его из тугой, обмотанной колючей сеткой клетки. Всё, что хранилось так глубоко, подавлено, скрыто, жалобно воет и просится наружу.       Всё становится таким незначительным, будто никогда не имело смысла.       Единственная цель всего была лишь в сохранении себя, в выживании. Никому не позволить причинить боль — значит никогда не подпускать близко. Держать на расстоянии и не показывать никогда своих истинных эмоций. Не показывать уязвимость.       Так проще жить, будучи уверенным, что боль тебя не коснётся.       Но она есть, сжимает сердце при виде замершего в упокоении младшего брата.       Единственного, перед кем не нужно было прятаться и скрываться. Нужно было рассказать всё Саске, когда ещё не стало слишком поздно.       Но время не повернуть, как и не воскресить мёртвого.       Итачи протяжно выдыхает, на лицо опускается серость. Мысли исчезают и крадут эмоции. Он чувствует отвратительное опустошение и не может с ним совладать.       Проводит ладонью по упругим бёдрам младшего брата и улыбается кончиками губ.       — Ты даже в смерти своей прекрасен.       Лёгким скользким движением он поднимается выше, касается губ, смотря на открытую промежность, коротко ухмыляясь от мысли, что Саске хотя бы кончил перед своей смертью.       Возбуждение подступает к горлу, когда Итачи разглядывает обнажённое бездыханное тело. Собственные руки не слушаются, спускаются к паху и трут образовавшуюся эрекцию.       Он не понимает, что делает.       Но удовольствие прекрасным образом сводит его с ума.       Итачи зажимает член в кулаке, медленно двигая рукой, рассматривая каждый открытый участок. Любуется шрамами и тяжело дышит от мысли, что в Саске приятно узко.       — Ты ведь не будешь против? — шепчет Итачи, легко приподнимая Саске за бедро, разводя ноги в стороны. — Я уверен, что не будешь…       Белоснежное тело послушно следует за движениями. Итачи подстраивается ближе, кончиком члена трётся о кольцо расслабленной дырочки и влажных от спермы мышц.       Легко вводит член внутрь, тихо простонав. Плавно качает бёдрами, приподнимая Саске за ноги.       Безжизненное тело мягко покачивается, на лице всё та же безмятежность. Итачи не встречает ни единого сопротивления, скользит членом внутри, теряя голову от удовольствия.       Сердце бешено стучит, кровать тихо поскрипывает. Итачи делает всё медленно, почти нежно. Плавно, не гонясь за собственным удовлетворением, а растягивая приятный момент. Погружается полностью внутрь, запрокидывая голову от ощущений влажности.       Бёдра мягко стучат о кожу. Мышцы приятно обхватывают член, сжимают узостью, приближая к завершению.       Итачи ухмыляется собственной мысли.       «Это точно последний раз».       Всё тело каменеет, тягучий жар скапливается в паху, нарастает с каждым звучным толчком. Итачи тяжело дышит, тревожа внутренности, глубоко толкаясь, поддавшись собственной похоти.       Смотрит на ангельское лицо младшего брата.       Если верить религии, то, скорее всего, Саске сейчас находится в этой комнате. Наблюдает и смотрит за происходящим, и одна эта мысль даёт Итачи повод кончить, толкаясь последний раз, прижимаясь бедрами.       Он думает, что после такого ему самое место в аду.       Итачи знает, что для него уже хранится персональное место с зарезервированной табличкой и острыми вилами.       Он устало ложится рядом и прерывисто дышит, коротко целует младшего брата в плечо и кладёт руку себе на лицо, мысленно поблагодарив Саске.       Итачи хочет отвлечься, не зная, как поступить дальше.       Не зная, что делать и как быть…       Думает, что, возможно, сигарета поможет успокоиться.       Он думает об этом слишком долго, не замечая, как полностью обессиленный, засыпает.       Итачи резко открывает глаза, проснувшись от ощущения падения.       Протирает глаза рукой, трёт переносицу и смотрит на настенные часы.       Почти четыре утра.       Должно быть, ему просто приснился плохой сон.       Он пытается восстановить события вечера, и его сердце замирает, почувствовав ощущение касания холодной кожи.       Итачи медленно приподнимается и смотрит на младшего брата. Его кожа становится ещё белее, чем прежде, он лежит в местами почерневших розах, словно застывшая фарфоровая кукла. На шее грубеет странгуляционная борозда, губы местами синеют.       Итачи проводит кончиками пальцев с нажимом по впалому лицу, чувствуя, как тело Саске всё ледяное. Наступило трупное окоченение.       На лице ни единой эмоции, только сухое принятие непоправимого.       Итачи медленно встаёт, стараясь не задеть Саске, словно не хочет потревожить покой.       Закатывает рукава на белой рубашке, застёгивает все пуговицы. Надевает брюки, берёт ремень с кровати и обводит им бёдра, застёгивая.       Берёт сигарету с прикроватной тумбочки и закуривает.       Нет никаких мыслей отступления. Он не собирается сбегать, заведомо зная, что это бессмысленно. Как и отрицать факт, что он виновен в смерти Саске. На теле младшего брата множество следов его ДНК, да и надпись, вырезанная на груди, даёт понять, что он первый кандидат в подозреваемые.       Было бы кощунством что-либо отрицать. Как и думать о том, что он мог бы вывести Саске в лес в багажнике и закопать тело.       Итачи, делая глубокую затяжку, любуется умиротворённым лицом Саске, понимая, что он впервые хочет поступить правильно.       Он берёт телефон с тумбочки и набирает всего лишь три цифры.       — 911, что у вас произошло?       Итачи чувствует, что голос дрожит, и он не может совладать с ним, не может произнести вслух печальную правду.       Он глубоко выдыхает, прикрывая глаза.       — Я убил своего брата.       Итачи выключает телефон после того, как продиктовал адрес.       Тушит сигарету в хрустальной пепельнице и наклоняется над лицом младшего брата, робко, нежно целуя в холодные губы.       — Спокойного сна.       Итачи зажмуривает глаза, отгоняет горячие слёзы и подходит к окну, слыша приближающийся вой полицейских сирен.

***

      Итачи приподнимается с кровати, затягивается последний раз и бросает окурок в сторону.       Как он и говорил, это его последняя сигарета.       Ложь прослеживалась в моментах допроса, словно так было нужно. Необходимо.       Не хотелось к себе мягкости, как и понимания. Итачи старался держаться этой маски полного пренебрежения к младшему брату, но внутри впивалась тонкая игла при каждом упоминании следователя любимого имени.       Какаши точно подметил, что подозреваемый не произносил имени брата вслух. И Итачи делал это специально, зная, что ранит, убьёт, сделает только больнее.       Всё же он привык изображать хладнокровие, когда душа раскалывалась на пополам.       А есть ли у него та самая душа на самом деле?       Итачи старался не смотреть на фотографии, разложенные на металлической поверхности стола. Держался и не показывал, что каждое слово буквально уничтожает его изнутри.       Лгал в открытую следователю и указал на неточность убийства, руками под столом трогая железную пряжку ремня — того самого, подаренного отцом, ремня, сделанного из чёрной кожи, — того самого, чем он задушил младшего брата.       И эта мысль грела душу весь долгий допрос — мысль о том, что неизбежно.       Он сделал Саске подарок, странный, по-своему оригинальный.       Теперь он будет похоронен как жертва безумца, что не смог остановить свои желания.       В глазах общественности на губах будет выражаться сожаление об утрате прекрасного творца. Его рисунки будут посмертно оценены, а имя Итачи — стёрто из истории и навсегда уничтожено.       Итачи легко, совсем невесомо улыбается и подходит к маленькой решётке, смотрит на большую луну и тихо устало вздыхает.       Надеется, что Саске будут приносить на могилу его любимые розы.       Итачи лёгким движением снимает с брюк ремень, накидывая на шею идентичной петлёй.       Обводит вокруг решётки, зафиксировав.       Теперь пришло время почувствовать всё, что чувствовал его брат.       Он надеется в глубине души, что загробная жизнь существует.       Ведь однажды у них был единственный момент умереть вместе, и теперь Итачи не собирается этому препятствовать.       Он вспоминает вопрос Какаши о том, сожалеет ли он, и да, Итачи действительно сожалеет, что не сделал этого раньше. Когда можно было всё исправить.       Но теперь слишком поздно думать об этом.       Ноги резко подгибаются в коленях, а голова ударяется о стену.       Вскоре в тесной камере не останется ни единого звука.

***

      Хатаке Какаши просыпается с первым звонком будильника, на лице мягкая строчка усталости.       Он плохо спал, а может, и не спал совсем вовсе, лёжа с закрытыми глазами.       По пути на работу Какаши заезжает в любимое кафе, покупает крепкий американо и едет в отдел.       Сегодня контрольное заполнение, нужно ещё задать парочку наводящих вопросов, потому что в его голове не сходятся некоторые детали.       Он думал об этом по приезде домой, сидя в уютной кухне с сигаретой в руках.       Какаши старается не думать о своей работе во внерабочее время, как и не погружаться в личности подозреваемых.       Но что-то не даёт ему покоя.       Его форма смята, на лице припухшая усталость.       Он открывает стеклянные двери полицейского участка, и тут же к нему подбегает сотрудница.       — Какаши! — вопит она писклявым голосом. — Этой ночью Учиха Итачи повесился у себя в камере!       Хатаке берёт папку с документами, рассматривая подробности.       О, вот, значит, как…       Вот что не давало покоя: борозда на шее подозреваемого идентична той, что нашли судмедэксперты на шее Учиха Саске.       Следователь протирает уставшие глаза, широко улыбается от нервного истощения.       Сегодня он не станет брать новое дело, а пойдёт прямо к начальнику, выпрашивая долгожданный отпуск.       Какаши подходит к главному столу, перед тем как покинуть рабочее место.       Ставит красную печать на главной странице документа, отправляя его покоиться в архив.       В связи со смертью главного и единственного подозреваемого, дело под номером «404» официально считается закрытым.

The End.