Взрослые игры

      Хаск как никто другой знал, что жизнь от начала до конца — это гонка за удовольствием, в которой никто не побеждает. Однако, как и все остальные, он мчался вперёд, проживая момент за моментом, стремясь достичь той стадии желанного азарта, когда вокруг всё теряло значение, а окружающие превращались лишь в серую дымку и бездушный антураж на краю сознания.       К примеру, как этот белый долговязый паук, возомнивший себя пародией на магазинную вывеску. Перед глазами неприятно мельтешит светлый полушубок, обрамляющий воротник брючного ядовито-розового костюма. Раздражает до невозможности.       Паук пытается обворожительно улыбнуться — хотя улыбка его больше похожа на кровожадный оскал — и сверкает золотистым клыком. Хаск едва сдерживается, чтобы не фыркнуть. Позер, и только.       — Плесни-ка мне чего-нибудь покрепче.       Хаск, понятливо кивнув, исполняет заказ. Кажется, это один из Оверлордов, но Хаск не до конца уверен. Новички стали стремительно пропадать из виду после появления Радио-демона. Этот, сидящий напротив, не выглядит как исключение из правил. Не факт, что протянет достаточно долго для того, чтобы Хаск его запомнил.       В игровом зале стоит ужасный шум. Официанты лавируют между столов, жонглируя многочисленными фужерами на подносах, крупье проворно мешают карты, а полюбовно обхаживаемые персоналом клиенты разоряют собственные кошельки и жизни.       Запах беспросветно пошлый и одновременно с тем приятный до невозможности — дорогой табак, пряный и терпкий алкоголь.       И, конечно, самое любимое — проигранные человеческие души.       Хаск мог бы встречать гостей в зале, сидя в удобном кресле с зажатой между зубов курительной трубкой и ни в чем себе не отказывая, но ему нравится оставаться за барной стойкой.       Хаску нравится алкоголь.       Ему доставляет ребяческое удовольствие играться с пропорциями и эффектами, которые может дать тот или иной эксперимент. Грешники куда крепче смертных — они готовы пить до отказа, пока им не прожжет желудок и в нередких случаях разум. Но это так банально и глупо — иметь такую сентиментальную привязанность к привычке, приобретенной задолго до смерти.       Поэтому Хаск идет дальше, и с неироничным, подчас жестоким любопытством смотрит на большее, чем просто на степень опьянения. Хаск сквозь натертые до блеска бокалы видит отчаяние, страхи, и всевозможные смертные грехи душ, которые не спасут никакие мытарства.       Он уже собирается поставить себе замену и уйти отдохнуть, когда глаз цепляется за официантку. Невысокая грешница незаметно — не для острого кошачьего взгляда, конечно — тянет из кармана пьяного клиента кошелек. А потом, как ни в чем не бывало, довольно хмыкнув, протягивает нерадивому посетителю бутылку баснословно дорогого бренди.       Блестящая улыбка и нервная дрожь в пальцах.       Внутри у Хаска поднимается волна гнева. Отдых очевидно откладывается.       Рядом раздаётся смешок. С губ арахнида спускается тонкая нить сигаретного дыма, а сам он посматривает в сторону воровки. Он подталкивает к Хаску пустую рюмку.       — Тебе бы внимательнее следить за сотрудниками, — нахально тянет оверлорд. — Такими темпами она куда-нибудь влипнет, а разгребать придётся тебе.       Розовые продолговатые зрачки в упор смотрят на него. Паук тушит окурок в пепельнице, и последние клубы дыма на миг окольцовывает его пальцы. На лице, помимо внушительного слоя макияжа, всё та же мерзкая ухмылка.       — Это с хуя ли мне разгребать придётся?       Хаск забирает рюмку, исподлобья рассматривая оверлорда. Четыре тонкие руки, облаченные в белые перчатки из плотной ткани. На каждом пальце сверкает по перстню, шею обрамляет массивное жемчужное ожерелье, спадающее к вульгарному декольте, не скрывающему вид на белый пушок, походящий на женскую грудь. Скучно.       Этот клиент из себя как обёртка конфеты — ослепительно яркий. Дорогая одежда, несмотря на глубокий вырез на груди, прикрывает острые плечи, а высокий воротник плотно прилегает к загривку. Хаску ненароком вспоминается одна закономерность — чем краше фантик, тем противнее вкус.       — Девчонка явно не от простой жизни полезла за кошельком. Слишком уж она умелая для человека, что ворует забавы ради.       Хаск неопределенно хмыкает.       Ему в сущности наплевать. Да пусть даже сам Господь Бог эту официантку заставляет воровать — его это не касается. Он уже помог однажды. И что теперь? Сидит в этом адском пекле среди разношёрстных уродов и шлюх, таких же, как этот высокомерной выскочка, что смеет указывать.       Как раз к этому моменту официантка возвращается к бару. Взгляд лихорадочно бегает по стеллажу с алкоголем за его спиной — о, Хаск знаком с этим взглядом. Кажется, девчонка, успешно провернув одно дельце, вошла в раж.       Воровка обольстительно улыбается и подходит ближе.       — Сэр. Три Космополитена, пожалуйста. Я пока приберу грязную посуду.       Хаск еле слышно фыркает, уловив ехидный смешок. Паук довольно улыбается и подпирает подбородок ладонью.       Они оба понимают её намерения: пока Хаск, отвернувшись, будет смешивать напитки, девчонка всерьез рассчитывает стащить из-под его носа что-то из алкоголя.       Он позволит. Да, она может попытать удачу. Проблема в том, что фортуна слишком ветреная дамочка — особенно в казино. Особенно во владениях Хаска.       Хаск отворачивается, чтобы смешать водку с апельсиновым ликером, и слышит лёгкий шелест от движений за спиной. Девчонка и правда оказалась непростой. Наверняка у нее накопился стаж в этом деле. Интересно, сколько всего она успела украсть за то время, что Хаск не обращал на неё должного внимания?       Он поворачивается резко, в тот самый момент, когда её руки тянутся к дорогим фужерам на полке. Нужно отдать ей должное — если бы Хаск не был достаточно внимателен, то этот жест остался бы незамеченным. Официантка, испуганно округлив глаза, отскакивает назад, и посуда по инерции следует за ней. Прямиком на каменную плитку.       Осколки летят ему под ноги, и Хаск в одно мгновение наступает поверх бокала. От давления подошвы ботинка уцелевшее стекло лопается.       Воровка, зажмурившись от резких звуков, пятится назад, но Хаск перехватывает её за запястье раньше, чем она снесет ещё одну полку.       — Я просто хотела их переставить, сэр! — тараторит она, пытаясь освободиться из крепкой хватки. О, её рука запросто может превратиться в кусок мяса, стоит только Хаску приложить чуть больше силы.       Девушка взволнованно мямлит, и Хаск может слышать её бешенное сердцебиение. Враньё. Он мог бы почувствовать это и стоя за версту от нее. Хаск давит на осколки сильнее, до мелкой крошки. Официантка пугливо наблюдает, как его нога стаптывает стекло.       Он убирает ногу, довольствуясь результатом. Битые пыльные мозаики блестят при свете люминесцентных ламп.       — Вставай на колени.       Со стороны барной стойки звучит громкое посвистывание. Паук машет ладонью, привлекая к себе внимание:       — Вау, вот это вовремя я зашёл! Что, даже не уединитесь?       Официантка, замявшись лишь на мгновение, неловко опускается и, стиснув зубы, встаёт на колени — в обнаженные ноги впивается множество мелких осколков, но она проглатывает болезненный вздох.       Хаск склоняется в спине, оказываясь на одном уровне глаз:       — Ты знаешь, что ты сделала?       Девушка мотает головой, и её коротко стриженные волосы подпрыгивают и мельтешат из стороны в сторону. Все-таки в кое-чем Хаск ошибся — девчонка не так уж и хороша.       Умелый вор не верит, что он всемогущ. Умелый вор не трясется от страха, как осиновый лист, попавшись.       — Неужели? То есть, не ты сейчас пыталась обокрасть меня? Твоего хозяина?       Хаск становится по-настоящему зол, когда девушка продолжает все отрицать, словно заведенная.       Больше всего на свете он ненавидел идиотов, не умеющих быть благодарными.       — Я дал тебе работу и крышу над головой. О твоём положении мечтает любой низший демон! Но что же ты делаешь? Нагло врёшь в лицо человеку, подарившему тебе спокойную жизнь в Аду. Решила, получив палец, откусить всю руку? Не слишком ли самоуверенно для такой жалкой мрази вроде тебя?       Он видит, как дрожит её подбородок, как девушка смаргивает набежавшие на глаза слёзы. Она говорит чуть хрипло, редко всхлипывая:       — Сэр, моя сестра, я делала всё ради сестры, она совсем маленькая и нам нужны деньги. Нам правда нужны деньги!       Выслушивая её бессвязный бред, Хаск тяжело выдыхает. Снова ложь. Что не скажешь во имя спасения? Даже сейчас она самым наглым образом пытается разжалобить его.       Только вот ему давным-давно никого не жалко.       — О, да? — бесцветным тоном спрашивает Хаск. — Тогда тебе стоит прибрать осколки. Не так ли?       Девушка взволнованно кивает и тянется рукой к стеклу, но Хаск лишь вытягивает ногу и наступает на её руку.       Официантка громко кричит, выдергивая и прижимая к себе ладонь. Страх в её взгляде почти материален — кажется, что его можно пощупать, если залезть пальцами в глазницу. Такой чистый, практически первородный ужас, что пробирает до мурашек.       — Я предпочитаю, чтобы битое стекло выкидывали сразу в мусор. Мне кажется, что твой поганый рот как раз подходит для этой роли.       Девушка дрожит. Какое же актёрское мастерство строить из себя ни в чём неповинную овцу. До омерзения хорошая игра. Только вот Хаск игрок со стажем и на такой блеф не ведётся.       — Сэр, я не понимаю, я…       — Жри стекло, — припечатывает Хаск, и грешница резко замолкает.       Она скомкано бормочет что-то, но ничего не делает. Это раздражает. Хаска вымораживает один её вид.       — Жри стекло, сука!       Девушка сжимает губы в тонкую нить и снова тянется к осколку, не осмеливаясь взять его в руки. Ничего страшного. Хаск поможет.       Он хватает её за горло, сдавливая шею. Девчонка визжит, пытаясь вырваться, но Хаск сильнее, он — Оверлорд. Эта грешница для него все равно что костлявая мышь на зубах.       Он собирает горсть стеклянной крошки, разжимая сомкнувшиеся челюсти.       — Ты же скармливала мне свою дерьмовую ложь, а сейчас я накормлю тебя, неблагодарная девчонка.       Он бросает стекло поверх шершавого языка и проталкивает глубже в глотку. Девчонка исступленно глотает малые остатки воздуха, давясь слезами и вставшими поперёк горла осколками. Она вцепляется в запястье Хаска, но сил хватает только на то, чтобы царапать его ногтями в подобии на сопротивление.       Рядом раздаётся лёгкое посвистывание:       — Эй, прекрати. Мне кажется, она всё поняла.       Хаск даже не оборачивается на голос паука. Так или иначе эта девчонка воскреснет и заживет как ни в чем не бывало — зато точно поймет, что Хаска нельзя обманывать. Никогда.       Когда глаза воровки пустеют, и её рот наполняется рвотой и кровью, Хаск откидывает от себя её тело, и обтирает руку о полотенце, которым совсем недавно начищал стаканы.       Оверлорд смотрит в его сторону с нескрываемым презрением. Хаску от души насрать.       Уж лучше быть жёстокой мразью в чужих глазах, чем позже получить нож в спину от осмелевшего от наглости грешника. Страх — есть высшая степень уважения. Люди недооценивают эту простую истину.       — Не слишком ли суровое наказание для воришки? — хмурится паук. — Когда она очнётся, в её желудке всё ещё будет стекло, а тело окончательно восстановится только через месяц.       Хаск знает. Он на это и рассчитывал.       — Завали-ка ты ебало со своими нравоучениями, — угрожающе щурится Хаск, осклабившись. — Я её хозяин, и если псина не понимает правил, значит, нуждается в дрессировке. Она всего лишь вещь, не человек.       Арахнид замирает, и розовый зрачок обжигающе сужается на его лице. Хаск чувствует проступающий от оверлорда холод, хотя белое лицо не выражает никаких эмоций.       А затем паук хихикает. Еще раз и еще — пока не распаляется до неудержимого хохота. Хаск морщится, потому что этот звук противнее, чем битое стекло.       Отдышавшись, оверлорд смотрит в его сторону, прикусывая губу, он опирается на стойку, подаваясь всем телом вперёд. Несмотря на показательный интерес, разноцветные глаза пусты, будто что-то спрятано за этим палантином бездушности и опьянения.       — Котик, а ты забавный парень. Давай-ка сыграем?       Хаск вздергивает бровь.       Мало какой грешник осмелится сыграть с ним один на один. За Хаском давно закрепилась репутация опытного игрока. Но, судя по всему, этот парень просто или перепил, или двинулся умом.       Оверлорд не торопит, терпеливо ожидая ответа и покручивая кольца. Его будто и не тревожат свои самонадеянно только что оброненные слова. Не тревожит вообще ничего.       Хаск усмехается. Этот парень — самый настоящий смертник.       Что ж, Хаск не тянул его за язык — он молча кивает в сторону вип-ложа. Этот клиент хоть и идиот, но все-таки оверлорд — значит, Хаск обслужит его как подобает.       — Приберите здесь все, — не оглядываясь, машет рукой Хаск, и шустрые импы торопятся исполнить приказ.       На дорогой красной обивке дивана из арпатека паук вальяжно раскидывается, скрещивая длинные худые ноги, и закуривает вновь. Дым уходит вверх, пальцы барабанят поверхность стола, а глаза цепко осматривают колоду.       — Во что хочешь сыграть? Блэкджек? Кости?       Оверлорд улыбается краем тонких губ, поправляя волосы. Он выглядит слишком расслабленным для человека, который собирается играть с королем казино. И в его уверенности нет ни капли лжи. Словно паук уже давным-давно что-то для себя решил.       — Давай в блэкджек, котик, звучит красиво. Только, раз уж играем мы двое, я предлагаю каждый раз меняться ролью дилера. Одна раздача с тебя — вторая раздача с меня.       Хаск кивает головой. Это было бы справедливо, учитывая, что в комнате кроме их двоих никого нет.       Карты падают на стол. Игра проста до безобразия — задача игрока набрать количество очков больше, чем соперник. В качестве первой ставки любитель ярких костюмов определяет огромную сумму денег.       Хаск чувствует какой-то подвох, но не может уловить причины собственного волнения. Перед ним обычный тупой сучёнок, а интуиция все равно нервно щерится, втыкая в него иглы необъяснимого страха.       Первый кон он доверяется удаче, решив не мухлевать. Ему всего лишь нужно набрать очков больше, чем это белое нечто в ярко-розовой обёртке. Сейчас он сможет проверить, умеет ли паук блефовать.       Карты опускаются на стол рубашками вверх, и Оверлорд перед ним в волнении замирает, прикусывая губы и обегая взглядом собственные шансы на победу.       — А я не помню… король и дама — это сколько очков?       Хаск поднимает брови, откинувшись на спинку стула. В лице напротив настоящее смятение. Неужели пытается обмануть его и на самом деле там карты другим номиналом? Слишком глупый трюк.       — Старшие карты имеют по десять очков, — неторопливо объясняет Хаск. — Туз либо одно очко, либо одиннадцать, в сочетании с десяткой. Остальное логично: шестёрка — шесть, семёрка — семь, и так далее.       Арахнид скалит белые клыки и выглядит это как всегда безобразно, а ещё глупо. Но что-то здесь не так. Хаск чувствует это всем своим нутром, не может быть всё так просто. Не с этой манерной фальшивкой.       — Вскрываемся, да?       Из белых рук падает король и дама. Хаск выдыхает, потирая лоб. Паук на самом деле спросил его о номинале тех карт, которые были на руках. Какой-то скрытый план или простая человеческая блажь? Оверлорд срывает куш и радостно ухмыляется, задрав подбородок:       — Я такой везучий! Кажется, меня сама фортуна поцеловала.       Хаск оставляет фразу без внимания, передавая колоду в другие руки. Новую раздачу юный Оверлорд тасует самостоятельно.       Хаск замирает, подмечая на руках туза и десятку. В этот раз победит он, ему лишь остаётся наблюдать, как паук нервно прикусывает губы, ворочая одну из карт перед глазами. Хаск замечает шестёрку буби. Следом посетитель рассматривает также внимательно вторую карту. Шестёрка треф.       — А что делать, если очков мало? Можно ещё карточку взять?       Хаск хмурится, всматриваясь в оппонента. Глуповатое лицо вытягивается, и паук хлопает пушистыми подведенными тушью ресницами.       Это шутка какая-то?       В противном случае, его в самом деле позвал играть тупой оверлорд, который сел за один стол с ним, даже не зная правил игры, в которую решил сыграть. Нет, всё не может быть так просто. Это какая-то ловушка.       — Ты можешь удвоить ставку и взять дополнительную карту.       Арахнид так и делает, показывая карты на руках. Хаск застывает, его хвост бесконтрольно дергается из стороны в сторону. Не может этого быть.       — Двадцать три очка, котик. Я точно набрал больше тебя.       Он не мог сесть играть с идиотом. Этот паук, будучи без царя в голове, не смог бы стать оверлордом — демоном, которого уже по статусу положено бояться, а значит уважать.       — Если ты набираешь очков больше двадцать одного, то проигрываешь, — недоверчиво бормочет Хаск. — Не говори, что ты этого не знал.       Паук замирает с открытым ртом и грустно выдыхает. Хаск нервно усмехается, собирая карты. Что же, он научит этого сучёнка, что лучше не садиться играть, не зная правил. Он обдерёт его до последней нитки.       Раскидывая карты из кона в кон, Хаск всё больше убеждался в глупости оппонента. По началу казалось, что это какая-то игра одного актёра, но чем больше арахнид проигрывал, беспрестанно задавая вопросы по поводу правил, тем больше Хаск верил, что перед ним сидит родившийся вчера человек.       Спустя пару ходов Арахнид протяжно хнычет, роясь в многочисленных карманах костюма. На столе валяются все его украшения и даже белые парчовые перчатки.       — О, Люцифер, нет! Кажется, у меня ничего больше не осталось. Даже чеки закончились!       Хаск смотрит на вертлявые движения паука, на поджатые в тонкую ниточку губы и без какого-либо интереса откидывает колоду на стол. Арахнид не может отвести взгляда от карт. Хаск знает, что это значит — он видит, как горят розовые зрачки и чувствует, как азарт пропитывает чужую горячую кровь.       — Эй, котик, — нервно усмехнувшись, он подбирается и расправляет плечи. — А что насчёт сыграть на мою душу, а? Я отыграюсь, уверяю тебя! Клянусь, в этот раз я смогу.       Он пытается держать в себя в руках, но возбуждение бьется током от вращающихся глаз до дрожащих кончиков пальцев. Даже для такого отпетого дурака это слишком высокая ставка.       — Но в ответ я бы хотел, чтобы ты тоже поставил свою душу, — облизывая пересохшие губы, паук искривляется в обольстительной усмешке. — А то как-то нечестно выходит.       Это безрассудство — ставить свою жизнь взамен души такой жалкой вошки, но Хаска пробирает до дрожи эта идея. Когда он победит, ему перейдут новые земли и люди этого паука, он увеличит своё влияние. Такая сделка самый настоящий подарок судьбы.       — По рукам.       Ладонь оверлорда белая и ухоженно-мягкая, оттого неожиданно, что рукопожатие выходит чересчур уверенным и крепким. Резвой вспышкой в воздух взмывает розовый дым — ставки сделаны. Проигравший — раб победителя.       Арахнид берёт карты в руки и с довольной улыбкой тасует колоду. Хаск чувствует, как на короткий момент сжимается трахея в тягучей хватке пурпурного ошейника. Такой же змеей оплетается вокруг хрупкой шеи игрока напротив — глядя на это, Хаск улыбается в предвкушении своей легкой победы.       На руки ему падают два короля.       Двадцать очков. Выше уже быть не может. Ещё три кона назад Хаск принялся потихоньку убирать тузы из колоды, играючи пряча их в рукав. Можно даже не стараться мухлевать, если паук вдруг вытащит две старшие карты с такой же суммарной оценкой баллов — он так или иначе выиграет. Правило простое: если клиент вытягивает такой же номинал очков, он проигрывает. В его владениях, как и в жизни, нет ничьи: ты либо выиграл, либо проиграл. Закон природы в чистом виде.       Паук кусает губы, всматриваясь в карты. Он все меньше владеет собой, и в глазах постепенно разрастаются отчаяние и страх. Настоящая паника — Хаск слышит.       Вот только внутри Хаска что-то звонко бьёт по сознанию, набатом отзываясь в ушах подступающей бедой.       Он выбрасывает королей на стол и многозначительно смотрит в сторону паука. Его собственное сердце бешено колотится в груди. Что-то не так.       Он чувствует, как шерсть на загривке встаёт дыбом за маленькое мгновение, прежде чем оверлорд сбрасывает свои карты.       Поверх двух королей лежит червовый туз и пиковая десятка.       Двадцать одно.       — Какого-       Он едва ли успевает произнести что-то ещё, когда горло сдавливает от жгучей боли. Арахнид резким движением тянет за цепь, и Хаска непроизвольно выкидывает вперед — не успев смягчить падение руками, он ощутимо прикладывается головой.       Перед глазами темнеет — не от боли. От гнева и ужаса.       — А ты думал, что я не замечу, как ты выкидываешь из колоды тузов? — как ни в чем не бывало осведомляется паук. — Повелся на мою игру в дурачка и тут же сбросил меня со счётов. Посмотри, же кто теперь оказался обманут. Не ты ли скормил той девчонке стекло за враньё, а?       От флера рокового обольстителя остается разве что приторный аромат духов — чем ближе цепь притягивает к нему Хаска, тем ощутимее запах. Встает поперек горла и свербит в носу. Оказывается, когда паук не строит из себя невесть что и не играется сладкими интонациями, голос его значительно ниже и спокойнее. Хаск шипит, стараясь податься назад, но от удавки не избавится, как бы он не старался вырваться — ему ли, бывшему оверлорду, это не знать?       Паук заливисто смеётся и сворачивает цепь на руке, щурясь в предвкушении. Подходит ближе и почти кокетливо склоняет голову вбок, заглядывая в чужое мрачное лицо.       — Потрясающее зрелище. Казалось бы, сколько важности, а на деле такой же уебок, как все.       — Завали еба… — пытается Хаск, и тогда возможность дышать отнимается вовсе.       Паук подмигивает.       — Ты, наверное, не знаешь, как меня зовут, сладкий?       Хаск не знает и знать не хочет. По большей части насрать, кто перед ним. Очередной оверлорд, который прославился грубой силой? Никакой разницы.       — Тебе о чем-нибудь говорит имя, — клокочет тот, с удовольствием растягивая слова. — Энджел Даст?       Тело словно прошибает током.       Хаск вскидывается, а оверлорд искрится самодовольством. Его хитрая улыбка будто брошенное «о, так теперь тебе интересно?» между строк.       Не может быть.       В последний год имя Энджел Даст было у всех на слуху.       Бывшая блядь, убившая собственного хозяина. Известный порно актёр, что запретил показывать своё лицо на телеэкранах. Но страшнее всего совсем другое — покровитель Энджел Даста, ведь только дурак не знает, что ему потворствует радио-демон.       Один из сильнейших оверлордов, что мог разорвать жизнь по щелчку пальцев.       — По глазам вижу, что ты узнал меня. Но не волнуйся, если забудешь мое имя, то можешь называть меня папочкой.       Энджел улыбается, ослабляя удавку, и его золотой клык странно блестит при свете ламп.       Хаск до боли сжимает челюсть и ничего не может поделать со своим жадным, гулким дыханием.       Он сам посадил себя на поводок.