Взрослые игры

      Хаск стоял за стойкой, протирая бокал до идеального блеска, и на его лице играла лёгкая, едва уловимая ухмылка. Как у кота, слизавшего сливки.       Всё шло по плану.       С того вечера незримые границы сместились. Не рухнули. Нет.       Энджел всё так же просиживал часы, уткнувшись в отчёты. Резкие реплики тоже никуда не делись. Но теперь, когда их взгляды случайно пересекались, в розовых глазах больше не было показного безразличия. Вместо этого мелькало быстрое, будто оценивающее скольжение. Признание присутствия.       Энджел начал проявлять внимание. Не явно. Не словами. Но теперь, когда он проводил вечера за стойкой, полный стакан с апельсиновой газировкой больше не появлялся. Вместо него Хаск, не дожидаясь просьбы, готовил что-то сложное, безалкогольное и изысканное — гранатовый спритц с тимьяном, мятный физз с лаймом и всё, что могло угодить душе истеричного паука. И Энджел пил. Медленно, задумчиво, но пил.       — Чего улыбаешься? — воодушевленно спросил Седрик, неся в руках ящик с заготовками. — Что-то случилось?       — Просто хороший день. Пентаграмма светит, грешники стонут, кто-то только что умер. Красота.       Он позволил взгляду скользнуть к угловому столику, где Энджел, отпивая из нового бокала рубиново-красный коктейль, как раз поднимал глаза. Взгляды встретились всего на секунду, и этого было достаточно.       Всё шло по плану.       Седрик хохотнул на озорной комментарий и ушёл на склад, выгружать продукты.       Хаск уже собирался отвернуться, чтобы заняться витриной, как у стойки появилась Нани. Она примостилась на барный стул, и её глаза заискрились в полумраке.       — Смотрю, мой совет и правда сработал? — Язвительно шепчет девушка, укладывая локти на стол и подпирая ладонями голову. — Каково это трахаться с Энджелом Дастом? С грешником, о котором слагают легенды?       Хаск хмыкнул, махнув рукой. Что же, он и вправду был обязан девчонке. Та дала по-настоящему дельный совет.       — Скажем так, легенды слагают о нём не просто так. — Отмахнулся Хаск от прямого ответа, наливая стакан воды для Нани. Он всё ещё не забыл правило: девушке строго-настрого воспрещалось пить.       — О! — Нани взяла бокал. Девичьи пальцы обхватили ножку посуды, но выражение лица изменилось с заинтересованного на хищное.       — Тогда в твоих интересах, чтобы Энджел не узнал, что это я предложила тебе эту идею.       Фраза повисла в воздухе, холодная и острая, как лезвие. Хаск медленно поставил бутылку с водой. Его ухмылка не исчезла, но застыла, стала неподвижной и опасной. Внутри всё на мгновение обрушилось в тишину, а затем закипело ледяной яростью.       Вот же сука.       Её глаза светились торжеством, губы были слегка приоткрыты в сладкой улыбке.       — Объясни, — попросил он, и его голос был тихим, почти ласковым. Никто не должен понять, что что-то не так. Для всех окружающих между ними завязался простой разговор. Ни о чём.       Нани сделала маленький глоток воды, смакуя момент.       — Милый, — начала она, томно прикрыв глаза, а затем резко открыв их. В них не было ничего, кроме холодного расчёта. — Хочешь, я расскажу тебе в подробностях, как прошла ваша ночь? Как ты говорил ему, какой он красивый, желанный. Как вешал лапшу на уши, которую тот так отчаянно хотел услышать. — Она усмехнулась, слизывая с уголков губ стекающую каплю. Злорадство делало её молодое лицо внезапно старым и острым. — И всё это лишь для того, чтобы найти слабое место.       Она наклонилась вперёд, шёпот стал ледяным и чётким.       — О, Энджел наверняка будет опечален, что его продали за бутылку виски и что это была не твоя идея потрахаться с ним. Тебе подсказали. — Она закончила с полным отвращения лицом, будто вся эта ситуация с чужими желаниями ей уже осточертела.       — Бутылка виски. Мы тогда договорились, — напомнил Хаск, но в его голосе уже звучала готовность к худшему.       — Этого мало. — Лениво отвечает Нани, стрельнув глазами из-под чёлки.       Если эта сука и правда пойдет и расскажет все Энджелу как на духу, то что будет тогда? Оверлорд разорвёт его на куски. Даже если Хаск не соврал и ему абсолютно точно понравилось в последний раз, то Энджелу будет всё равно до его слов. Хаск не успел ещё втереться в доверие, чтобы убедить паука, что им и правда движет чистая похоть. А если эта сука расскажет? Единственный способ заработать доверие закроется для него.       Блять.       — Что ты хочешь? — спросил он. Голос тихий, но в нём не было паники. Внутри всё замерло, а затем переключилось в иной режим: холодный, аналитический, как расчёт траектории удара ножом. Всё в этом месте продавалось. Даже молчание.       Нани отпила воды, смакуя паузу.       — Я хочу напиться. Хочу доступ к алкоголю. — Шепчет Нани, бродячим взглядом засматриваясь на стеклянные полки.       Слова были простыми, жадными и глупыми. Идеальными.       В глазах Хаска на долю секунды мелькнуло презрение. Вот и вся амбиция.       Он придумал сотню сценариев, где его шантажируют информацией, заставляя играть на кого-то постороннего. В голове была тысяча вариантов, как бы он сам использовал такую возможность.       У этой дуры на руках был фулл хаус, но она увидела лишь пару на двойках.       Вся угроза свелась к простому желанию набухаться.       Иногда он и вправду был слишком высокого мнения о грешниках.       Он медленно опустил тряпку, которой вытирал бокал, и сделал один плавный шаг в сторону, к краю стойки, будто поправляя что-то под ней. Движения были спокойными и рутинными. Никто, глядя со стороны, не подумал бы, что ведётся какой-то значимый разговор.       — Хорошо, — сказал он так же тихо, едва шевеля губами, взгляд скользнул мимо неё, будто оценивая заполненность зала. — Но если тебя поймают, то ты разбираешься со всем сама. Я тебя не видел. Соврешь, что ты выкрала, а иначе я просто не буду наливать тебе.       Она держит рот на замке, а он спаивает её. Идеальное решение конфликта.       Хаск наклонился, якобы поправляя полотенце на дверце маленького холодильника под стойкой. Когда он выпрямился, в его руке, прикрытой складками ткани, была плоская, металлическая фляжка. Не бутылка. Её было бы сложно прятать. Фляжка, старая, поцарапанная. Он нашёл её в подсобке, в прошлый раз, когда помогал Седрику с переносом товара.       Не глядя на Нани, он движением, похожим на то, будто просто перекладывает тряпку, положил флягу на стойку прямо перед сложенными руками.       — Это тебе на неделю. Кончится раньше — жди до следующей среды. Раскроешь меня — и больше никто тебе здесь не нальёт. — Он отвернулся, поднял бокал и начал протирать уже идеально чистое стекло. — И да, на будущее, запомни место под третьим барным стулом слева от выхода в туалет. Плинтус отходит. Там только пыль и крысиный помёт. Нычка будет там. Как только фляга опустеет оставь её там. Будешь брать и класть только ночью. Один раз в неделю.       Он закончил. Дело было сделано. Он даже не смотрел, взяла ли она фляжку. Он знал, что возьмёт. Его часть: обеспечить дозу и дать инструкции по минимальной конспирации. Всё остальное — её проблемы. Если она спалится, он сделает то, что сказал: пожмёт плечами. Но если она расскажет...       Он позволил своему взгляду снова найти в толпе Энджела. Вот что было по-настоящему важно. Этот паук, который сейчас задумчиво вращал в пальцах бокал с рубиновой жидкостью. Всё остальное — просто устранение помех на пути к цели.

***

      Временами Энджел напоминал хищника. Несмотря на обманчивую мягкость, острая улыбка и прозорливый взгляд прибивал к полу. И подобно дикому зверю Энджел любил кусаться, впиваясь острыми зубами под кожу, оставляя многочисленные отметины. Самому Хаску это делать строго-настрого воспрещалось.       Энджел никогда не запрещал спать ему с другими, но в касаниях ощущалось собственничество.       — Тебе нравится? — Взбудоражено шепчет паук, глотая любой выдох с губ Хаска.       — Да... — Довольно отвечает кошак, щурясь от удовлетворения.       Хаск должен отметить, что действовал Энджел профессионально. Не подкопаешься. В принципе, если закрыть глаза, то можно было представлять, что он сильно пьяный заказал дорогую шлюху в номер. Такая своеобразная ролевая игра.       Хаск мог бы играть в это вечно, если бы не одно но. Стоило Энджелу выйти за пределы спальни, как маска суккуба видоизменялась, превращаясь в дикого волка, который рвал добычу острыми клыками.       Вот только, в последнее время, волчья шкура трещала по швам.       Первым прорвавшимся швом стала сигарета.       На часах раннее утро. Клуб готовился к закрытию, но сегодня всё было не в порядке. Какие-то грешники перепили и устроили перестрелку прямо посреди рабочей смены. Некоторые сотрудники должны были временно уйти на больничный, кто-то, до тех пор, пока не воскреснет. Хаск даже не отнёсся к этой перестрелке как к чему-то серьёзному. Свинец — не ангельская сталь. От неё грешник не подохнет.       Но вот Энджел кажется был другого мнения. Он выглядел злым, как бешеная псина, заметив на полу кучку раненых сотрудников. Розовые глаза сощурились, а руки дрогнули. Энджел методично выдохнул и велел немедленно всё убрать, а тела отнести куда-нибудь, где сотрудники пришли бы в норму, но при этом не провоняли заведение трупным ядом.       Вот только из-за убитого персонала пришлось поработать и Хаску. Седрик, с широкой улыбкой, выгрузил в руки кошака огромный пакет мусора и попросил вынести в мусорный бак, что находился снаружи, в заднем переулке. Хаск, стиснув зубы от тяжести и вони, выволок пакет за дверь.       Воздух был спёртым и влажным, пахло затхлой водой и ржавым металлом. Он швырнул мусор в контейнер и уже развернулся, когда заметил у стены, в тени пожарной лестницы, фигуру.       Это был не просто бомж. Это было что-то на грани растворения. Одежда… Нет. Тряпьё цвета грязи сливалось с засаленной стеной. Руки, обхватившие колени, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Но больше всего Хаска отвратило лицо: не старое, а словно стёртое, лишённое всякой мысли или надежды. Просто пустая, страдающая оболочка.       Служебная дверь скрипнула. На улице оказался Энджел Даст собственной персоной.       Он вышел не как хозяин, осматривающий владения. Он вышел, будто его вытолкнули наружу. Вся его осанка и тот взгляд, которым он окинул помойку, кричали об одном: сейчас будет взрыв.       Хаску стало интересно.       Наконец-то паук настоящий. Без масок для зала. Без игр в спальне. Что он сделает? Накричит на пустые стены? Разнесёт мусорные баки? Или, может, найдёт того бомжа и выместит на нём свой гнев?       Хаск отступил в тень, занимая удобную позицию для наблюдения. Спина нашла углубление между холодными стенками контейнеров. Отсюда идеальный обзор. Хаск зритель в первом ряду на самом откровенном шоу Энджела Даста: шоу, где его истинная, ничем не сдерживаемая натура даёт волю эмоциям.       Острый взгляд Энджела скользнул по переулку, по контейнерам, и наткнулся на дрожащую фигуру. Хаск видел, как в розовых глазах вспыхнуло отвращение.       Энджел резко дёрнул головой, будто пытаясь стряхнуть видение, и зажёг сигарету. Он сделал глубокую затяжку, закрыв глаза, и несколько секунд просто стоял, вдыхая дым и вонь переулка.       А потом он открыл глаза, подошёл к бомжу на два шага и, не глядя на него, вытащил из пачки одну сигарету.       Но не бросил её.       Он замер на секунду, его пальцы сжали тонкую бумажную трубочку. Затем он, всё так же механически, вытряхнул из пачки на свою ладонь ещё три. Четыре сигареты. Ровно.       — Я не знаю, куришь ты или нет. Но я знаю, что среди бродяг сигарета хорошая валюта. Если ты не куришь, то можешь обменять их на что-то сносное. — Энджел опустил руку и положил их на выступающий кирпич в стене рядом с дрожащим коленом бомжа. Аккуратно, параллельно краю.       А следом полез в нагрудный карман, доставая зелёную банкноту.       Потом он достал из кармана серебряную зажигалку. Чиркнул, проверил пламя, и поставил её рядышком с сигаретами, идеально ровно, придавливая стальным весом одинокую купюру.       — Больше не появляйся здесь, — голос Энджела прозвучал хрипло. — Это клуб, и посетители могут выйти не в самом хорошем расположении духа и отыграться на тебе. Старайся обходить такие места стороной и присмотрись к восточным землям. Там всегда много еды.       Энджел развернулся, сделав последнюю затяжку, и скрылся за дверью.       Бомж медленно, словно боясь, что это мираж, протянул грязную, трясущуюся руку. Его пальцы с трудом обхватили зажигалку. Он чиркнул. Пламя осветило его стёртое лицо, и в пустых глазах на мгновение вспыхнула простая, животная концентрация на крошечном огоньке. Он зажёг одну из сигарет, втянул дым глубоко в лёгкие, и его тремор на секунду ослаб.       Хаск наблюдал из своей ниши, и мир вокруг будто замер, а затем перевернулся с ног на голову.       Что, блять, только что произошло?       Где истеричное поведение? Где крики полные гнева? Удары об стену?       Это и вправду настоящий Энджел Даст?       Никаких высокопарных речей о нищебродах, что наполнили ад сверху донизу. Лишь инструктаж. Чёткий, без единого лишнего слова. Техническое руководство по выживанию, выданное с таким видом, будто Энджел составлял отчёт о неэффективном активе.       Откуда у него такие познания?       Хаск медленно вышел из тени. Взгляд прилип к сигаретам, к купюре, прижатой блестящей зажигалкой. Он повернулся и пошёл к двери, но теперь его походка была не такой уверенной.       Внутри клуба всё было как обычно: приглушённый свет, тихая музыка, барная стойка, сияющая чистотой. Тела и вправду убрали достаточно быстро. Даже пятна крови не оставили.       За угловым столиком, снова уткнувшись в бумаги, сидел Энджел. На его лице не было и намёка на только что пережитое отвращение или что-то ещё. Только привычная маска сосредоточенного безразличия.       Хаск решил не придавать этому значения, веря, что раз в год и смертный грех исповедуется.       Вторым швом стала гребанная куртка.       Хаск давно заметил тенденцию Энджела надевать плотный верх. Всегда длинные рукава. Всегда высокий воротник. Всегда два или даже три слоя одежды.       Сегодня был вариант из последних. Белая водолазка. Поверх — чёрная майка-топ. А к вечеру — кожаная куртка, тяжёлая, идеально сидящая на плечах.       Оставалось только догадываться, как он не сходил с ума от духоты в таком наряде.       Но сейчас Хаску было не до философии насчёт гардероба. Сейчас внимание было приковано к спектаклю. Энджел вершил очередное чудо актёрского мастерства.       Вокруг него кучковались трое инвесторов: дорогие костюмы, жирные кольца на пальцах, жадные глаза. Энджел был в своей стихии. Он полулежал на диване, как дорогая, изнеженная кошка, одна нога перекинута через другую. Голос, обычно острый, теперь тёк, как мёд, — томный, чуть хрипловатый от нарочитой интимности.       — Мой дорогой, — он наклонился к самому толстому из гостей, и его пальцы коснулись плеча мужчины, будто нечаянно убирая пылинку. — Ты же понимаешь, что с твоим капиталом, мы можем сделать искусство. Не просто бизнес. А нечто… бессмертное.       Он говорил. Говорил красивые, пустые слова о эксклюзивности, о товариществе, о «новом» подходе к делу. Длинные, изящные пальцы с идеальным маникюром, чертили невидимые схемы в воздухе. Энджел ловил взгляды, кивал, улыбался той особой, обещающей улыбкой, от которой даже у Хаска, наблюдающего со стороны, на секунду ёкнуло где-то под ложечкой. Энджел был идеален со всех сторон, как не смотри. Выверенный до ниточки образ мерцал как алмаз среди стекла.       Искусный соблазнитель, гейша высшего класса, продающая в этот раз не тело, а иллюзию избранности. Он вещал о долгом и слаженном партнёрстве, и Хаск прекрасно видел, как в глазах инвесторов загорается алчный восторг. Они уже видели себя частью этой блистательной сказки.       Вот только всё это было пиздежом. Чистейшей воды. Хаск знал по документам, которые случайно видел: этих троих Энджел «стрижёт» на эксклюзивные поставки по завышенным ценам, а через полгода, выжав из них всё, вышвырнет без сожаления, найдя новых, более сочных лохов.       Хаск смотрел на этот спектакль, протирая бокал, и чувствовал знакомую смесь восхищения и брезгливости. Вот он, мастер. Паук, плетущий паутину из лести и взглядов. Ироничная картинка сложилась.       В качестве живого фона Энджел позвал трёх самых гибких работниц. Они извивались под томную музыку, создавая ауру доступной роскоши, пока он лил мёд в уши инвесторам. Всё было отлажено, как часы: улыбки, томные взгляды, плавные движения.       Одна из девушек, та, что помоложе и в сверкающем серебристом бикини, которое переливалось, как чешуя, неловко отступила. Босые ступни поскользнулись на отполированном до блеска паркете. Вместо грациозного изгиба получился резкий, неуклюжий рывок, и полуобнажённое тело, потеряв равновесие, рухнуло прямо на Энджела, расказывающего очередную сладкую ложь инвесторам.       Тот замолчал на полуслове. Шок на его лице был настолько искренним и мимолётным, что Хаск, наблюдавший со стойки, едва успел его заметить. Розовые глаза расширились, тело инстинктивно напряглось под неожиданной тяжестью. Прошла секунда тишины, нарушаемой только тихой музыкой.       А затем Энджел рассмеялся. Звонко, кокетливо, заливисто, как будто это была самая остроумная шутка вечера.       — Ох, господа, вы видите?! — воскликнул он с яркой улыбкой на губах. — Перед силой моих идей даже звёзды падают ниц! Буквально!       Энджел аккуратно помог ей встать, и тут же замер. Хаск сощурился, подмечая как неестественно выгнуто девичье плечо. Её правая рука висела плетью, кисть неестественно вывернута. Вывих. На лице девчонки побелевшие от боли губы и слёзы, которые она отчаянно сдерживала, глядя куда-то в пол.       Инвесторы всё ещё улыбались, ожидая продолжения шутки. Энджел же смотрел на руку. Постепенно с паучьих губ сползала дерзкая улыбка. На его лице не было ни гнева, ни раздражения. Было что-то другое. То, чего Хаск не смог определить.       И тут он сделал нечто, от чего у Хаска перехватило дыхание.       Он повернулся к девушке лицом, встав спиной к инвесторам. На секунду он выпал из спектакля, закрыв её своим телом от их взглядов. Его лицо, обращённое к ней, было серьёзным, без привычной насмешки.       — Не двигай, — тихо сказал он, и его голос был не командой, а констатацией. Если бы не кошачий слух, если бы Хаск не был в нескольких метрах, то он бы и не услышал. Быстрым, точным движением Энджел снял с себя кожаную куртку. Не накинул. Не дал. Он осторожно обернул вещь вокруг тонких девичьих плеч и спины, как одеяло, стараясь не задеть больную руку. Тяжёлая ткань укутала дрожащее тело, скрыв серебристый блеск и обнажённую кожу. — Отправляйся к Седрику и скажи, что у тебя оплачиваемый больничный.       Этот жест занял три секунды. Три секунды, когда он не смотрел на инвесторов. Не улыбался. Он был полностью сосредоточен на том, чтобы укрыть её.       Потом он обернулся обратно. На его лице снова вспыхнула улыбка, но теперь она была другой — напряжённой, почти дерзкой.       — Простите, джентльмены, — в кокетливом голосе прозвучала хрипотца. — Кажется, наша звезда немного перегрелась от собственного сияния. Ей нужен перерыв. — Он кивнул в сторону, и другая танцовщица тут же подхватила девушку, ведя её прочь, закутанную в его куртку. Третья танцовщица поспешно крутилась на пилоне, продолжая создавать образ идеальной картинки стрип-клуба.       Энджел остался сидеть в одной белой водолазке. Материал ткани всё ещё был достаточно плотным, чтобы разглядеть хоть что-то под ним было невозможно. Но теперь было видно совершенно другие детали: как плечи Энджела слегка съёжились, как мышцы на руках, обтянутых тканью, неестественно напряглись.       Энджел взял бокал, сделал глоток и посмотрел на инвесторов с вызовом.       — От наших разговоров стало жарковато. Даже представить страшно, что будет дальше. — Паук с вызовом поправил черный топ поверх водолазки с лёгким намёком.       Инвесторы, как стая голодных собак, скалились, уже готовые подписать любой договор, который Энджел подсунет под нос.       Хаск неверяще смотрел на паука. Он снял с себя куртку. И ради чего? Чтобы скрыть вывих работницы?       Энджел! Тот самый Энджел Даст, что трахался в прорезиновой водолазке, всегда носил вещи с длинным рукавом и плотной тканью, снял с себя куртку, чтобы укрыть стриптизершу?!       — Эй, — шепчется рядом официант. — Разве это не Нани должна была танцевать?       — Слышал, от неё разило алкоголем. Кажется, кто-то из гостей решил её угостить, поэтому она перепила и не вышла на работу. А вместо неё взяли новенькую.       Хаск прикрыл глаза, медленно считая до десяти, всё ещё не понимая, что значил поступок Энджела? Если он попытался исчерпать конфликт, то на кой чёрт эта сцена с курткой? Мог бы просто отправить девчонку восвояси, разбираться со своими проблемами самостоятельно.       Он не верил, что этот мерзкий сучонок мог действовать по доброте душевной. Такие люди, как Энджел Даст, всегда действуют из корыстных убеждений.       И никак иначе.       Третьим швом стал смех.       Хаск отчётливо помнил предостережения Энджела о нерабочих разговорах и прочей ерунде. Но после инцидента с курткой, паук не выходил из головы.       Чтобы решить свои проблемы и в очередной раз убедиться, что Энджел конченный мудак, Хаск придумал идеальный предлог зайти к нему в кабинет. В его ругах новый, экспериментальный микс для «особого гостя». Конечно, безалкогольный.       Он осторожно подошёл к уже приоткрытой двери кабинета Энджела, видимо неудачно раскрытой предыдущим посетителем, замер на секунду с подносом в руках, чтобы сделать вид, что выравнивает бокал, и заглянул внутрь.       Энджел сидел в своём высоком кресле спиной к двери, уткнувшись в экран смартфона.       Хаск уже собирался сделать шаг и произнести «простите за беспокойство», как Энджел пошевелился. Не резко. Он просто тихо, сдавленно фыркнул. Потом ещё раз. Плечи слегка задрожали.       Хаск застыл на пороге, невидимый в тени коридора.       Энджел наклонился ближе к экрану, и из горла вырвался тихий, сдавленный звук, который невозможно было назвать ничем иным, кроме как беззвучным угаром. Он ткнул пальцем в экран смартфона, качнул головой, и его спина согнулась от нового приступа смеха. На этот раз звук прорвался: короткий, хриплый, искренний смешок, тут же приглушённый ладонью.       Он смеялся. Настоящим, глупым, человеческим смехом. Над чем? Хаск, затаив дыхание, сместился на пару сантиметров, чтобы увидеть как на экране телефона, слегка заслонённом плечом Энджела, мелькали яркие цвета. И тут Энджел откинулся в кресло, давая Хаску на долю секунды чистый обзор.       На экране была гифка. Дурацкая. Дешёвая. Рыба-капля. Уродливая глубоководная тварь с грустным человеческим лицом. Но кто-то нарисовал ей розовые щёчки, бантик и заставил танцевать под оглушительно весёлую музыку.       Энджел снова фыркнул и переслал гифку сразу двум аккаунтам. Физзароли и Черри. Быстро написал сообщение, снова хихикнул и отправил.       В ответ на его сообщение тишина. Но Энджел упорно смотрел в экран, будто ожидая, что кто-то из этих людей ответит на сообщение сразу же. Смех стих. Энджел развернул стул лицом ко входу, продолжая смотреть в экран. На его лице осталась лишь лёгкая, задумчивая улыбка и что-то невыразимо одинокое в опущенных уголках глаз.       Он убрал телефон в сторону и потянулся рукой к отчету. Его плечи снова выпрямились, лицо стало гладким и пустым. Маска вернулась на место так быстро, как будто её и не снимали.       Хаск отступил от двери.       Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он не вошёл. Он просто повернулся и ушёл, унося с собой нетронутый коктейль и новую, оглушительную правду: Энджел Даст по ночам тупит в дурацкие гифки с грустными рыбами, смеётся над ними в пустоту и, кажется, отчаянно ждёт, чтобы кто-нибудь посмеялся вместе с ним.       И Хаск, к своему ужасу, увидел в этом жесте невероятную притягательность. Будто он легко мог оказаться тем, кому Энджел без зазрения совести мог показать дурацкую рыбу-каплю, и Хаск определенно оценил бы этот жест.       Твою мать.       Он точно убьёт этого ублюдка.