Взрослые игры

      Розовый лимузин растянутой формы, напоминающий расплавленную жевательную резинку с тонированными стеклами, бесшумно подкатил к служебному входу стрипклуба. Хаск уже ждал, прислонившись к стене в своей обычной, слегка потрепанной барной униформе. Разве что для приличия он решил не надевать фартук. Контраст между ним и транспортом был настолько абсурден, что мог бы показаться провокацией.       Переднее пассажирское окно со скрипом опустилось. За рулем сидел новый охранник, замена уволенного Грюна. Пирс, демон, напоминающий гаргулью, — каменное лицо, темные очки, идеальный пробор. Он кивнул на заднюю дверь.       — Садись. Босс не любит ждать.       Хаск толкнул тяжелую дверь и погрузился в интерьер, который был атакой на органы чувств, и занял место напротив. Энджел уже сидел у дальней двери, глядя в затемненное стекло, за которым плыл, мерцая неоном и копотью, утренний Ад. Он был безупречен: белоснежный костюм с иголочки, золотые запонки в виде паутинок, трость с алмазным набалдашником, лежащая рядом, а сверху пушистая розовая шуба. Маска оверлорда была надета безукоризненно: высокомерный полупрофиль, легкая скука в уголках губ, взгляд, скользящий по миру как по неинтересной инвентарной описи. От вчерашней истерики не осталось и атома.       Машина тронулась бесшумно. Тишина внутри стала плотной, физически ощутимой. Прерывало ее только тихое шипение кондиционера.       Хаск молчал, наблюдая. Его спокойный взгляд скользил по безупречному силуэту, ища трещинку. И находил. Правая рука Энджела, лежащая на колене, была сжата в кулак так, что костяшки побелели. И он ни разу не посмотрел на Хаска прямо.       Поездка продолжалась минут десять, прежде чем Энджел заговорил. Не оборачиваясь, глядя в свое отражение в стекле, сливающееся с пейзажем горящего города.       — Для всех окружающих, мы заключили с тобой пари.       Хаск даже глазом не моргнул, безэмоционально повторяя:       — Пари.       Энджел медленно повернул к нему голову. В его глазах вспыхнула та самая ярость из бара, мгновенно задавленная сладковатой, ядовитой насмешкой.       — Именно! — Энджел жестом, полным фальшивого восторга, поправил волосы — О, у нас была восхитительная ссора в твоём казино, когда я впервые там появился! Ты утверждал, что можешь навести идеальный порядок в любом хаосе, даже в самом безнадёжном. А я, — он приложил руку к груди, — я, вечный скептик, рассказал тебе про свой стрипклуб. Говорил, что это гнездо порока, глупости и беспорядка по определению. Ты назвал меня идиотом. Я оскорбился. И мы поспорили.       Он наклонился вперёд, его голос стал заговорщицким, игривым.       — Ставка была простой: год службы барменом. Ты наводишь там свой идеальный порядок, превращаешь помойку в образцовое заведение. Если ты проиграешь и сбежишь раньше срока или признаешь поражение — ты уступишь мне долю в нескольких твоих… тихих предприятиях на севере. Если выдержишь год и бар станет образцовым — я отдаю тебе ключи от него и убираюсь восвояси с позором. Все увидят в этом мою наглость, глупость бывшего порноактера, и твоё не менее глупое упрямство грешника, который в очередной раз доказывает, почему именно его прозвали Королём Азарта. Идеальное прикрытие. Никто не полезет искать контракт на душу там, где видят лишь игру двух сумасбродов.       Хаск молча переваривал эту историю. Она была вычурной, наглой и совершенно в духе Энджела. И что важнее — правдоподобной для их круга.       — В этом есть извращённая логика, — наконец признал он. — Значит, на совете я упрямый педант, который слишком далеко зашёл в споре и теперь вынужден отдуваться. А ты нахал, наслаждающийся зрелищем.       — Ты начинаешь понимать! — Энджел откинулся назад, удовлетворённо улыбаясь. Но улыбка не добралась до глаз. — Так что да, мой дорогой, на этом совете ты будешь играть роль оверлорда, попавшего в глупое положение из-за своего же перфекционизма. Согласись, отчасти, доля правды присутствует. Если бы не та ситуация с девчонкой, то и этой глупой игры бы не было. Так что и дальше придерживайся образа раздражённого, но слишком гордого грешника, чтобы отступить. Лёгкое презрение к происходящему — твой лучший щит от нападок Вельвет.       Лицо Энджела внезапно стало серьёзным.       — Но слушай внимательно. Эта легенда — для остальных. — Он замолчал, и его взгляд стал острым, как игла. — Но есть один, для кого любая легенда — лишь шум, за которым он ищет настоящую мелодию.       Хаск почувствовал, как воздух в салоне стал тяжелее.       — Аластор.       Имя повисло в воздухе, словно проклятие.       — Именно, — согласился Энджел. — Радио-демон. Он не купится на пари. Он уже видел тебя однажды и даже пообщался с тобой. Так что он сразу заметит нашу игру. Аластор уже догадывается, что связь между нами… глубже и грязнее. Он будет наблюдать. Слушать. Твоё молчание, мои паузы, частоту дыхания. Любой твой шаг в его сторону, любой взгляд — будет проанализирован.       Лимузин плавно остановился перед чудовищных размеров особняком. Готические шпили вонзались в багровое небо. У входа уже толпились другие лимузины, из них выходили фигуры, излучающие мощь и угрозу.       Энджел глубоко вздохнул. В один миг с него спала вся игривость и нервная напряжённость. Он выпрямился, и перед Хаском был уже не измотанный паук из бара, а Оверлорд Клубной Индустрии, напудренный, холодный и смертельно опасный. Его улыбка стала широкой, безупречной и абсолютно пустой.       — Ну что же, сладкий, — произнёс он сладким, звонким голосом, который слышали все вокруг. — Пора показать этим занудам, что даже в аду можно проиграть пари с шиком. Не отставай.       Дверь открылась. Ослепительный свет и волна тяжелых, противоречивых ароматов: от серы до дорогих духов и крови, хлынули внутрь. Энджел вышел первым, легко опираясь на трость, ослепительно улыбаясь кивающим оверлордам.       Хаск вышел следом. Его лицо застыло в маске вежливого, слегка раздражённого безразличия. Он отстал ровно на полшага, соблюдая тонкую грань между независимостью и следованием за «победителем» в их придуманном споре.

***

      К их легенде все отнеслись спокойно, многие даже поддержали с озорной улыбкой: бессмертная жизнь и правда скучна без глупостей. Лишь Аластор отказался комментировать это пари, Хаск заметил, что тот наблюдал больше за Энджелом, что с пафосным видом развалился в кресле, поправляя на себе шубу, с видом модели, сошедшей с завтрашнего выпуска модного журнала.       Совещание плыло дальше, убаюкивающее. Хаск откинулся на спинку стула, позволяя мерному потоку слов обтекать сознание. Кармила Кармайн во главе стола, невозмутимая и практичная, как швейцарские часы, снова перечисляла меры предосторожности, словно она составляла список для похода в магазин, а не инструктаж перед ежегодним армагеддоном.       — …необходимо проверить целостность всех магических барьеров в радиусе трёх секторов от эпицентра. Энергопотребление возрастёт на сорок процентов, советую заранее…       Рози, сидевшая по правую руку от Хаска, выступила с жизнерадостным голосом:       — Мои мясники готовят дополнительные холодильные трюмы. В городке каннибалов стоит ожидать рост аппетитов и, как следствие, доходности в продовольственных магазинах. Первоклассный грешник — уже разделанный. Поставки в первый месяц после истребления будут регулярными.       Зестиал, демон, чья кожа напоминала старый пергамент, а в глазах мерцала мудрость бесчисленных столетий, медленно кивнул, когда Кармила дала ему слово.       — Позвольте предложить вниманию уважаемого собрания каталог подземных обителей, кои предоставляет наша конгрегация. Убежища сии, возведённые по старинным заклинаниям и укреплённые сутью самого камня, показали себя наилучшим образом во время минувших… очищений. Из каждой сотни душ, вверивших себя нашему попечению, девяносто семь обретали спасение. Мы гарантируем нашим патронам неслыханную степень уединения, защиту от любопытных взоров и полный комплект услуг, дабы скрасить вынужденное пребывание в недрах.       Хаск уже мысленно рассчитывал, сколько литров отбеливателя уйдёт на отмывание казино после возможных волнений, когда тяжёлые дубовые двери с глухим стуком распахнулись.       На пороге стояла Вельвет.       Она вошла не как опоздавшая, а как проверяющий, заставший всех на месте преступления. Взгляд, холодный и оценивающий, медленно проплыл по сидящим за столом, и в нём не было ни капли почтения: только плохо скрытое презрение к этому клубу старых, обрюзгших хищников. Тишина, воцарившаяся после её появления, была густой и неловкой.       — Извиняюсь за опоздание, — произнесла она, и её голос, чёткий и сухой, как щелчок затвора фотоаппарата, прозвучал громче любой речи Кармилы. — Были дела поважнее.       Энджел, до этого развалясь в кресле с скучаюшим видом, едва заметно выпрямился. Пальцы, игравшие с алмазным набалдашником трости, застыли. На мгновение в глазах, скользнувших к вошедшей, промелькнуло нечто острое и настороженное. Но маска была надета безупречно.       Не дожидаясь приглашения или упрёка, Вельвет направилась к единственному свободному месту — в самом углу стола, подальше от центра, но от этого её присутствие стало лишь более весомым. Скрип стула, когда она усаживалась, прозвучал как последний аккорд перед началом нового, куда менее предсказуемого акта.       Кармила, явно возмущенная таким поведением, молчаливо прикрыла глаза, не позволяя эмоциям взять над собой вверх.       — Слово предоставляется Энджелу Дасту.       Он поднялся неспешно, с театральной грацией. Легким движением он поправил белоснежный манжет, дав вспыхнуть золоту паутинок-запонок. Его улыбка, обращенная к залу, была ослепительной и пустой — идеальной.       — Дорогие коллеги, союзники и… соперники, — начал он, и его голос, бархатный и чуть насмешливый, заполнил пространство, вытесняя остатки неловкой тишины. — Мы все здесь — бизнесмены. Для нас, истребление… — он сделал пренебрежительный жест рукой, будто отмахиваясь от назойливой мошки, — это неизбежная сезонная распродажа, не более. И, как любой кризис, оно открывает определённые окна возможностей.       Он сделал паузу, позволив взгляду скользнуть по лицам. Зестиал кивнул, погруженный в свои древние подсчеты; Рози улыбалась, уже представляя, видимо, новые рецепты.       — В связи с истреблением спрос на удовольствие взлетает. Мои заведения работают на пределе. Но мы с вами не дети, чтобы радоваться сиюминутной выручке. — Тон стал чуть суше, деловитее. — После пика всегда спад. После всеобщего угара — всеобщая апатия. Грешник, спустивший последнюю монету на танцующее тело в ночь перед концом света, наутро просыпается нищим вдвойне: без денег и без страха, который его подстёгивал. Экономика низовых удовольствий рухнет. Ненадолго, но ощутимо.       Он облокотился на трость, наклонившись вперед. Его фигура в белом костюме, освещенная адским светом люстры, казалась ещё более ярким пятном в полумраке зала.       — И вот что я предлагаю. Инвестировать. Но не в стены или барьеры, а в сырьё. В тот самый человеческий материал, который завтра будет обесценен, растоптан и выброшен на свалку.       В зале снова зашевелились. Энджел поднял руку, изящно останавливая возможные вопросы.       — Я открываю укрытия. Не бункеры для элиты, а простые, тёплые склады. Для душ, которым нечего предложить сегодня. Для тех, кто проводит в аду первый год. Для всех, кого просто сотрут в порошок.       Хаск, наблюдавший за этим спектаклем с каменным лицом, почувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Безумие. Чистейшая благотворительность. В аду таких слов не знали. Здесь каждый жест, даже самый простой, имел цену. Даже добродушная Рози, певшая каннибальские колыбельные, оказывала помощь лишь «своим», да и то из расчёта, из вековой круговой поруки плоти и костей.       — Мои люди готовы, — продолжал Энджел, его голос звучал теперь убеждённо и гладко, как отрепетированный рекламный ролик. — Система отлажена. Я лишь прошу вас, уважаемые оверлорды, донести информацию до ваших… низовых контингентов. Дайте им знать, что есть крыша. Еда. Безопасность. Я предлагаю им укрытие на период истребления, но времени на подготовку совсем немного.       Энджел выпрямился, и его улыбка стала вдруг почти трогательной, исполненной фальшивого смирения.       — Подумайте. Мы вернём их в оборот. Отдохнувших, благодарных, привязанных. Мы не просто спасём ресурс. Мы создадим лояльность. Самую дешёвую и самую прочную валюту нашего мира. Это не благотворительность, друзья мои. Это — предварительная закупка по дешёвым ценам.       Он закончил, опустился в кресло с видом студента, только что блестяще защитившего дипломную работу. В зале повисла тишина. Кармила смотрела на него, будто он заговорил на языке вымерших ацтеков. Зестиал прикрыл глаза, склонив голову в бок. Даже Аластор, чья вечная улыбка казалась вшитой в лицо, замер: его пальцы перестали барабанить по столу, а в глубине глаз вспыхнул холодный, аналитический огонёк. Он смотрел уже не на Энджела, а сквозь него, будто пытаясь разглядеть чертежи за этой красивой речью, и, кажется, он был доволен.       — О, — произнесла Вельвет, и её голос был пронзительным, как стекло, проводимое по металлу. Она не просто сидела — она вскинулась, будто её ударило током от такой наглой глупости. — Как ты, блять, смеешь!       Она встала. Резко, отодвинув стул с таким скрежетом, что даже Аластор приподнял бровь. Её пальцы вцепились в край стола, ногти цвета старой крови впились в дорогое дерево.       — Что я слышу? — завопила она, и её голос сорвался на визгливую ноту. Она раскинула руки, обращаясь ко всему залу. — Благотворительность? От грязной шлюхи? От того, кто десятилетия продавал свои дыры в обмен на съёмки в дешёвом порно для таких же опустившихся ублюдков, которых он теперь хочет «спасти»?! И на чьи деньги?! На деньги, которые ты получил от заведений Валентино, сукин ты сын!       Она указала на Энджела дрожащим пальцем. Девичье лицо исказила гримаса такого чистого отвращения, будто она наступила во что-то склизкое.       — Ты! — выкрикнула она, неожиданно для всех оказавшись на столе и тыкая в грудь Энджела. — Ты, который умеет только подставлять задницу перед камерой и вымаливать у продюсеров лишнюю минуту экранного времени! Ты смеешь говорить о «стратегиях» и «инвестициях»?! Ты смеешь считать себя оверлордом, когда получил звание, потому что убил другого Оверлорда?!       Энджел сидел, не шелохнувшись. Улыбка оставалась на месте, но она стала хрупкой, как тонкий фарфор, готовый треснуть от малейшего давления. В его глазах, смотревших прямо на Вельвет, плясали ярость, унижение и паника. Но он молчал, сжимая трость так, что, казалось, алмаз вот-вот лопнет.       — Ты получил этот бизнес не потому, что ты умён или силён! — выкрикивала Вельвет, стоя на столе, её фигура нависала над Энджелом. Глаза блестели от ненависти. — Ты получил его, потому что вонзил нож в спину тому, кто дал тебе всё! Кто вложил в тебя столько ресурсов! Кто купил тебя, раскрутил и имел полное право требовать отдачи! А ты… ты украл его активы! Ты — вор и бракованный товар в одном лице!       Она задыхалась, её грудь бурно вздымалась.       — Не зря тебя считали грязной шлюхой! Валентино говорил, о том, как ты ползал у его ног, выпрашивая роль получше! Как клялся в верности! И теперь ты здесь, в его кресле, в его дворцах, разыгрываешь из себя благодетеля?! Ты хочешь построить себе памятник из мусора, чтобы все забыли, что твой трон стоит на крови того, кто тебя создал?! Грязная шлюха!       Энджел больше не смотрел на Вельвет. Он уставился в пространство перед собой. Идеально нарисованные губы дрожали. Улыбка не просто треснула — она осыпалась. На лице не осталось ни высокомерия, ни игривости. Только детская, беспомощная ярость. Его пальцы разжали трость, и она с тихим стуком упала на пол. Это был маленький, но красноречивый звук полной потери контроля.       — Всё, что у меня есть… — его голос прозвучал хрипло, — …я вырвал. Сам. Никто ничего мне не «давал».       Вельвет фыркнула, а затем иронично рассмеялась.       — Неужели? Ты грязный, Энджел. Ты и сам прекрасно знаешь, что ты грязный, к тебе никто больше не прикоснётся. Лишь Валентино видел в тебе ценность. Даже после… Всего. — Девушка не стала уточнять деталей. Она сложно выдохнула. — Ты порченный товар, Энджел. И самое смешное — ты это прекрасно знаешь. Грязная шлюха.       Слова Вельвет повисли в воздухе, острые и липкие, как ядовитая смола. Они не просто звучали — они впечатывались в сознание каждого в зале, создавая новый, окончательный ярлык: не оверлорд, не эксцентрик, а именно это. Грязная шлюха. Использованный товар. Предатель.       И прежде чем кто-либо успел перевести дух, Вельвет двинулась. Не для того чтобы уйти. Её рука скользнула в складки платья, и она извлекла оттуда телефон, начиная репортаж в особняке Кармилы. Наглость этого жеста была беспрецедентной.       — Улыбнись, шлюшка. Тебя снимают для блога, — прошипела она, не сводя глаз с Энджела. — Чтобы будущие поколения знали, как выглядит настоящий позор.       Камера, похожая на хищное насекомое, жужжала, переводя объектив с одного участника на другого.       Поза Энджела была неестественно прямой, словно его вколотили в спинку стула. Все четыре руки лежали на подлокотниках, пальцы впились в ткань так, что вот-вот её порвут. Его лицо под безупречным гримом было маской из чистого фарфора: красивой, гладкой и совершенно пустой. Но Хаск видел. Видел, как взгляд Энджела, обычно ядовитый или насмешливый, теперь стал стеклянным и бездонным. Он смотрел в пространство перед собой, но видел, должно быть, что-то совсем другое — может, осколки фоторамки с Черри, а может, просто внутреннюю тьму, которая вот-вот его поглотит. Он проваливался. Прямо здесь, на глазах у всех.       Остальные наблюдали. Кармила Кармайн сидела, прикрыв рот изящными пальцами, в её глазах читалась не столько жалость в сторону грешника, сколько досада на дурной тон. Даже её знаменитое спокойствие было поколеблено. Аластор, «покровитель Энджела», сидел, запрокинув голову. Широкая, неподвижная радио-улыбка была на месте. Он не вмешивался. Просто ждал. С интересом учёного, наблюдающего, выживет ли подопытный в очередном стресс-тесте.       И вся эта аудитория, и те миллионы глаз за экранами Вельвет ждали одного: когда же Энджел Даст сломается окончательно. Ждали слёз, истерики, унизительной попытки защититься.       Камера Вельвет с жадным жужжанием навелась на Энджела крупным планом, вылавливая каждую микротрещину в маске. Экран телефона, обращённый к залу, пылал бешеным водопадом комментариев: злобных, похабных, ядовитых.       Энджел заслуживал поддержки. Хотя бы раз. Кто-то должен его спасти.       Звук собственного стула, отодвигаемого по полу, показался Хаску оглушительно громким. Все взгляды, включая холодный объектив камеры, резко дернулись в его сторону.       — Прекрати.       Голос был низким, резким, как звук ломающегося дерева. Им перерезали напряжённую тишину. Камера Вельвет, будто наткнувшись на более интересную добычу, плавно развернулась, теперь целиком фокусируясь на нём.       Хаск встал. Не спеша. Он расправил плечи, показывая, что в любой момент готов использовать всю мощь Оверлорда.       — Мы собрались здесь по поводу предстоящего истребления, — его слова падали в тишину, как камни, — а не чтобы смотреть на дешёвое шоу. Убери камеру.       Вельвет не смутилась. Напротив, губы растянулись в широкой, торжествующей улыбке. Она ждала этого. Ждала, когда кто-то вступится, чтобы получить новый сюжет.       — О-хо-хо! — её голос зазвенел фальшивой радостью. — А вот и лорд Хаск решил подать голос. Весь Ад только и шепчется: что же связывает могущественного Оверлорда Хаска, Короля Азарта, с Энджелом Дастом, грязной шлюхой?       Она сделала театральную паузу, сканируя его лицо.       — Я, блять, в жизни не поверю в эту дешёвую легенду с ебанным пари, которую Энджел Даст решил выложить в сеть накануне собрания. Да и вряд ли здесь имеет дело страсть, а? — она ядовито рассмеялась. — Кто захочет прикоснуться к шлюхе, которую перетрахал весь круг? Да ещё и к шлюхе, которая прикончила своего хозяина, Валентино. Так что же? Долги? Шантаж? Кто кого из вас посадил на цепь, а?!       Она спрыгнула со стола и пошла к нему, каблуки отстукивали чёткий, агрессивный ритм. Она подошла так близко, что запах дорогого, удушающего парфюма смешался с запахом страха в зале, и поднесла к лицу экран телефона, заполненный мерзким водоворотом ненависти.       — Ну же, Хаскер, просвети нас! — её глаза сверкали, как лезвия. — Что вас связывает?       Хаск даже не взглянул на экран. Взгляд был прикован к Энджелу, который, казалось, вообще перестал дышать. Он тонул.       Кармила, наконец, пришла в себя от шока и приоткрыла рот, чтобы вмешаться, но Хаск был быстрее.       Он повернул голову. Медленно. И улыбнулся. Это была не обычная ухмылка. Это была широкая, почти безумная, сияющая улыбка человека, который только что нашёл абсолютную истину. Он шагнул вперёд, заставив Вельвет инстинктивно отступить, и одной лапой потянул к себе объектив её камеры, приблизив к своему лицу так, что в кадре остались только его горящие, одержимые глаза.       — Мы любовники.       Тишина в зале стала физически ощутимой. Кто-то подавился воздухом, кто-то выдохнул: «Ох…».       Вельвет замерла с открытым ртом, её лицо исказила гримаса полного, чистого непонимания. Что ты, блять, несёшь?       Но Хаск не отступал. Его голос теперь был негромким, интимным, но каждое слово било, как молот, в наковальню тишины. Он говорил прямо в объектив, признаваясь всему Аду.       — Я обожаю Энджела Даста. Я готов убить за него. Я им одержим. Он настолько интересный, настолько сложный, что вы все лишь фон для его вида.       Хаск снова посмотрел на Энджела, поймав остекленевший, ничего не понимающий взгляд, и вернулся к камере, улыбка стала ещё шире.       — Я готов трахнуть его прямо здесь, на этом столе, чтобы ты, Вельвет, раз и навсегда поняла, что к нему прикасаются не с отвращением. К нему прикасаются с благоговением. И если он сейчас скажет слово… — Хаск медленно перевёл взгляд с камеры прямо на Вельвет, и в его глазах не осталось ни капли игры, только абсолютная готовность, — …я задушу тебя твоим же шарфом. Настолько я одержим Энджелом Дастом.       Вельвет стояла, словно её ударили током. Телефон выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на ковёр, но экран продолжал бешено пылать. Внезапно обрушившаяся тишина в зале была теперь нарушена только навязчивым, булькающим звуком уведомлений, доносящимся с пола. Краем глаза Хаск уловил пару промелькнувших на экране комментариев:       «БЛЯТЬ КАК ОН ГОРЯЧ»       «сука, я не понимаю: я хочу быть им или быть с ним?»       «насколько же Энджел Даст владеет ртом, чтобы зацепить такого Оверлорда?»       Хаск хмуро отдернулся от упавшего телефона, с отвращением в душе желая, чтобы все эти цифровые уроды сдохли раз и навсегда.       А затем перевёл взгляд на Энджела.       Тот смотрел на него. Не через призму боли или ненависти. Он смотрел с недоумением. Его маска треснула окончательно, но под ней было не ожидаемое страдание, а шок. Полная невозможность обработать услышанное.       В широко раскрытых глазах читался один-единственный, оглушающий вопрос: «Зачем?»       Тишина после слов Хаска была не просто отсутствием звука. Это была живая, пульсирующая субстанция, состоящая из задержанных дыханий, шока и пересчёта карт в головах каждого присутствующего. Даже Вельвет, с её острым языком, на несколько секунд онемела, глядя на свой упавший телефон, как на неразорвавшуюся гранату.       Все смотрели на Энджела.       Он не шевелился. Он просто смотрел на Хаска тем же шокированным, выжженным взглядом, будто через него прошел электрический разряд, который выжег всё, кроме этого недоумения. Потом его глаза, медленно, с нечеловеческим усилием, оторвались от лица Хаска и обвели зал.       Взгляд, полный осознания того, что он центральный экспонат в цирке уродов.       Маска не упала. Она рассосалась. Исчезла без следа. На лице Энджела не осталось ничего: ни яда, ни кокетства, ни даже привычной пустоты. Только невыносимое человеческое страдание. Он резко встал. Кресло с грохотом отъехало назад, ударившись о стену.       — Мне… — голос Энджела сорвался, стал хриплым и тихим, голосом загнанного зверя. — Простите. Мне нужно выйти.       Он не смотрел ни на кого. Повернулся и зашагал к выходу. Походка была неровной, спотыкающейся, будто он забыл, как пользоваться конечностями. Шёл, глядя перед собой, не видя ничего, стремясь лишь к двери, за которой можно спрятаться.       Аластор не шелохнулся, его улыбка лишь чуть изменила оттенок: с ожидательного на удовлетворённо-наблюдательный. Кармила сделала полужест, будто хотела остановить паука, но опустила руку. Вельвет, наконец, пришла в себя, и на её лице расцвела новая, жадная ухмылка: финал был неожиданным, но скандал получился сочным.       Только Хаск пришёл в движение.       Он встал и пошёл за ним тем же размеренным, тяжёлым шагом Оверлорда, каким вошёл в этот зал.       Он прошёл мимо Вельвет, даже не удостоив её взглядом. Мимо Аластора, чья улыбка теперь была обращена прямо на него, полная немого вопроса. Дверь за Энджелом ещё не успела захлопнуться.       В коридоре за пределами зала было полутемно и пусто. Энджел шёл впереди, его силуэт колебался, он почти бежал, сворачивая в первый попавшийся служебный проход, ведущий куда-то в глубины здания: подальше от глаз, от камер, от всего.       — Энджел, — позвал Хаск, не повышая голоса. Голос эхом отозвался в каменном тоннеле.       Энджел не обернулся. Он только ускорил шаг, почти споткнулся о кабели на полу.       — Энджел.       В этот раз в голосе Хаска прозвучала сталь. Энджел замер, упершись лбом в холодную стену. Тонкие плечи напряглись, спина выгнулась, будто от удара.       Хаск догнал, остановившись в шаге позади. Он видел, как дрожат плечи под дорогой тканью пиджака. Слышал прерывистое дыхание.       — Зачем? — выдавил Энджел. В голосе чувствовалась острая, режущая боль. — Зачем ты это сказал? Это же… это же пиздец какой-то, Хаск. Они теперь… они…       Он не договорил. Он просто начал биться лбом о бетон, тихо, отчаянно. Аккуратно, чтобы не повредить кожу на лице, при этом с силой, чтобы доставить себе дискомфорт.       Хаск стоял сзади, сжав кулаки.       В тот момент, глядя на то, как Энджел тонет, Хаск действовал не из расчёта. Он действовал из ярости. Ярости за него. И эта ярость вылилась в ту чудовищную исповедь. Он же ни слова не соврал. Если бы Энджел приказал, то ему бы пришлось убить Вельвет. Хаск сидит на контракте.       — Похуй, что они подумают. Пусть треплятся сколько захотят. — Хрипло отозвался Хаск, глядя на согнутую спину. — Только теперь они будут шептаться не о том, как тебя ненавидят, а о том, как ты… — он с трудом выговорил, — …желанен.       Энджел резко обернулся, прислонившись спиной к стене. Грим был безнадёжно испорчен: по щекам текли чёрные полосы туши, смешанные с чем-то влажным и настоящим. Лицо было искажено гримасой, в которой смешались стыд, ярость и та самая, непередаваемая уязвимость.       — Желанен? — он прошипел, и в голосе впервые зазвучал огонь, не показной, а настоящий, обжигающий. — Ты нихуя не знаешь, о чём говорила Вельвет. В её глазах ты просто выставил себя гребанным падальщиком. Ты, блять, нихуя не знаешь, а лезешь в то…       — Я защищал тебя! — рявкнул Хаск, желая прекратить эти разглагольствования. — Ты сидел там и ничего не делал, чтобы защитить себя!       — Так и ты бы тоже нихуя не делал! — крикнул Энджел в ответ, отталкиваясь от стены. Они стояли теперь нос к носу. — Я не просил тебя быть рыцарем в сияющих доспехах, блять!       Хаск тяжело дышал. Давящая тишина коридора давила на уши после шума зала.       —А что, по-твоему, мне нужно было просто смотреть как тебя унижают? — его голос стал тише. — Ты видел её лицо? В тот момент, когда я сказал, что мы любовники. Я сделал тебя не жертвой, а… трофеем. Моим трофеем. И многие теперь дважды подумают, прежде чем пиздеть какую-то хуйню в твою сторону, потому что они боятся меня. И того, на что я готов ради того, что считаю своим.       Энджел медленно вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав макияж ещё больше.       — Твоим, — повторил он без интонации. Потом коротко, беззвучно рассмеялся. — Конечно. Как же иначе. Оверлорды всегда забирают то, что хотят. Даже если это сломанная, никому не нужная кукла.       Энджел оттолкнулся от стены и прошёл мимо Хаска. Он не бежал, а шёл усталой походкой, с которой спускался в бар в то самое утро. Он шёл не в зал заседаний, а куда-то дальше, вглубь здания, к какому-нибудь чёрному выходу.       Хаск шёл за ним, не пытаясь догнать или остановить. Энджел метался по запутанным служебным коридорам, будто ища лазейку не только из здания, но и из собственной кожи. Наконец, он наткнулся на чёрный, неохраняемый выход для грузовых поставок и вывалился в вонючий, тесный переулок.       Розовый лимузин ждал у парадного входа, в другом конце квартала. Энджел даже не взглянул в ту сторону. Он просто зашагал прочь, куда глаза глядят, ускоряя шаг, пока почти не перешёл на бег. Его безупречный костюм теперь был помят, волосы растрёпаны, а лицо с размазанным гримом привлекало косые взгляды редких прохожих из низших каст. К счастью, те боялись Оверлордов, чтобы посметь им сморозить что-то в спину.       Хаск ускорился, догнал и схватил за локоть.       — Машина там, — коротко бросил он.       — Отвали! — Энджел дернулся, пытаясь высвободиться, но хватка была железной. Он обернулся, и в его глазах пылала животная ярость, смешанная с болью. — Я сам дойду! Сам!       — Ты сейчас будешь идти через трущобы, — голос Хаска был плоским, как стена. — В таком виде. Ты не дойдёшь. Или тебя ограбят, или снимут на телефон. Ты хочешь продолжения шоу?       Эти слова, кажется, дошли. Энджел выдохнул, и вся ярость из него ушла, сменившись истощением. Он позволил Хаску развернуть себя и повести обратно. Они шли молча, по извилистым улицам, обходя главный вход. Хаск вытащил телефон, вызвал Пирса и приказал встретить на задворках.       Через пять минут лимузин бесшумно подкатил. Энджел втиснулся внутрь и сразу прилип к окну, отвернувшись. Хаск сел напротив. Пирс через зеркало заднего вида бросил быстрый, ничего не выражающий взгляд на своего размазанного босса и тронул с места.       Лимузин был звуконепроницаемой капсулой, несущейся по адскому магистралям. Тишина внутри была гуще бетона. Энджел сидел, вжавшись в угол у окна, уставившись в мелькающие неоновые огни, будто надеясь раствориться в их безликом сиянии. Трость была забыта в зале оверлордов, где наверняка подводились итоги сорванного собрания. Тем временем, всё тело паука излучало одно простое желание: исчезнуть.       Хаск сидел напротив, смотря на него. Адреналин схлынул, оставив после себя горькое похмелье от собственной наглости. Он выиграл поле боя и проиграл что-то невыразимо важное в самом его центре.       Машина свернула в знакомый переулок, к чёрному ходу клуба. Они вышли, и Хаск, уже не думая, пошёл за Энджелом вверх по лестнице, мимо удивлённой охраны, прямо в розовый кабинет. Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.       Энджел прошёл к своему бару. Руки дрожали, когда он наливал себе чистого виски.       Энджел практически не пьёт, но стакан, в который он наливал алкоголь, был полон до краёв. Энджел выпил всё залпом, морщась при каждом глотке, затем с силой бросил стакан на пол, разбивая посуду вдребезги.       Паук повернулся к Хаску. В его глазах больше не было шока. Там бушевал шторм из разных эмоций: унижения, гнева и чего-то дикого.       — Ебанная сука Вельвет, чтоб она сдохла. И тебе дорожка туда же! — прошипел он. Голос был хриплым от выпитого и сдавленных эмоций. — Весь Ад теперь будет думать, что у тебя крыша поехала на почве любви к грязной шлюхе. Поздравляю, гениальный ход, Оверлорд. Захотел шоу, да?       — Я не для шоу это делал, — отрезал Хаск, он привык к резким перепадам настроения Энджела, но собственное терпение было на исходе. Он ждал благодарностей, а не обвинений.       — А для чего?! — Энджел резко вскрикнул. Всё его тело неистово дорожало от гнева. — Что нахуй за игра в героя?! Скажи уже, блять, нормально, какая у этого поступка истинная цель? И не пизди мне про свою одержимость! Я в жизни не поверю в это!       — Я пытался тебя защитить, чёрт возьми! — Хаск не выдержал, голос грохнул, эхом отозвавшись в вычурном кабинете. — Ты сидел там и тихо сходил с ума, а они облизывали тебя глазами!       — Да и похуй! — закричал Энджел в ответ, голос сорвался на визг. — Ты должен был промолчать! Пройти мимо! Оставить меня гнить в дерьме, как все остальные!       Он задыхался, грудь ходила ходуном. Вся его гламурная оболочка треснула и осыпалась, обнажив голую, истекающую желчью ярость.       — И дёрнуло же меня, — Хаск покачал головой с горьким, самобичующим презрением, его слова вырывались наружу, острые и необдуманные, подогретые обидой и бессилием. — И дёрнуло же меня вообще сесть когда-то играть в карты с таким… такой…       Хаск терялся. В голове была целая куча определений, под которые Энджел подходил, как никто другой. Истеричка? Да! Сука? Определенно! Но хотелось сказать что-то такое, то из-за чего Энджел бы к хуям провалился на дно воспоминаний. Чтобы Энджел вернулся в состояние, в которым он был на собрании оверлордов. Вспомнились слова Вельвет. Идеально подходящие под образ Энджела.       — С такой грязной шлюхой, как ты!       Повисла тишина. Словно сама реальность замерла, осмысливая произнесённое. Воздух стал ледяным и колючим.       Энджел замер. Всё напряжение, вся ярость в нём вдруг схлопнулись, сжались в одну невероятно плотную, холодную точку. Его глаза расширились, но это было не от шока. Это было похоже на взгляд хищника, который наконец-то получил право на атаку.       — Грязной шлюхой? — он произнёс это шёпотом, но шёпотом, от которого по спине побежали ледяные иглы. — О, Хаск. Дорогой. Ты даже не представляешь, насколько я, блять, грязный.       И тогда он начал раздеваться.       Энджел резко стянул с себя шубу.       — Что ты делаешь? — Недоуменно произнёс Хаск, не понимая, что послужило катализатором к такому поведению.       Движения Энджела были дерганными. Резкими. Ни капли кокетства, лишь желание поскорее освободить кожу от ткани.       Дрожащими пальцами Энджел ухватился за подол чёрной водолазки и с силой стянул её через голову.       И предстал перед Хаском раздетым по пояс. Таким, каким Хаск никогда его не видел.       Глаза Хаска широко раскрылись, а сердце сделало кульбит.       Верхняя часть тела была…       Это нельзя назвать хоть чем-то приличным. Будто Энджел был минным полем. Всё его тело это…       Это не были шрамы битв. Метки. Аккуратные, чудовищные, намеренные. Ожоги в виде чётких, выжженных букв «V». Глубокие, давно зарубцевавшиеся порезы, складывающиеся в те же символы. Уродливые клейма, растянувшееся и расползшееся по коже. Они покрывали плечи, ключицы, грудную клетку, рёбра — всю доступную взгляду бледную кожу, зияя розовыми и белыми полосами на фоне белизны. Это было не тело. Это был манифест собственности.       Энджел стоял, тяжело дыша. Глаза горели мокрым, безумным огнём триумфа и абсолютного отчаяния.       — Грязной шлюхой?! — он крикнул уже во весь голос, и в этом крике слышался хруст ломающегося стекла. — Ты прав, Хаск! Я блять такой грязный! Я клеймённый! Я кватемарка! Я ЕБАННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ!       Он сделал шаг вперёд, заставляя Хаска инстинктивно отступить, и тыкал пальцем в ближайший, самый уродливый шрам на груди.       — Видишь это? Это значит «принадлежит Валентино». Это значит, что меня купили, использовали, пометили! Это значит, что я вещь! И теперь каждый, кто смотрит на меня, видит бракованный товар с дурной историей!       Слёзы, наконец, хлынули из глаз, смешиваясь с размазанным чёрным макияжем, стекая по шее и падая на эти ужасные, немые свидетельства прошлого.       — Я «грязная шлюха»! — он всхлипнул, и в этом звуке была вся накопленная за века боль. — Я — урод! Вот почему ко мне никто не посмеет прикоснуться, Хаск! Я, блять, порченный товар!       Он закончил, стоя посреди кабинета, трясясь от рыданий и ярости, полуголый, искалеченный, абсолютно обнажённый в самом страшном смысле этого слова.       — Понял?! — голос сорвался на истошный шёпот, полный презрения к самому себе. Он обхватил себя руками, как будто пытаясь скрыть это пейзаж шрамов, но это было бесполезно. — Понял теперь, почему ко мне никто не захочет прикоснуться?!       Он выдохнул, и этот выдох был похож на стон.       — Как на это… — он бессильно махнул рукой в сторону своей груди, — …как на это можно смотреть с вожделением? Как можно хотеть этого? Когда единственное, что просыпается при виде меня — это ебанная жалость! Омерзительная, унизительная жалость! Они смотрят не на Энджела Даста. Они смотрят на… на калеку! На испорченную вещь!       Энджел поднял на Хаска глаза, полные мокрого стыда.       — Валентино сделал меня уродом, — прошипел он. — Он не просто пометил. Он испортил. Нарушил товарный вид, понимаешь? Я теперь не просто шлюха. Я — брак. Дефект. И если я сниму одежду, то все это увидят. И все отвернутся. Потому что прикасаться к уродству — это признать, что ты сам… что ты сам опустился на самое дно.       Он замолчал, дыхание Энджела выравнивалось, сменяясь ледяной, пустой апатией. Он стоял, обнажённый и изувеченный, и казалось, что розовые стены вот-вот рухнут под тяжестью исповедальной тишины.       Хаск больше не видел «грязной шлюхи». Он даже не видел жертвы в привычном смысле. Перед ним стоял артефакт жестокости. Живое доказательство того, как можно сломать душу, вырезав память о боли прямо на коже. Эти шрамы были не просто метками. Они были криком. Немым, застывшим криком, который теперь наконец обрёл голос.       Всё раздражение Хаска растворились, уступив место чему-то тяжёлому, холодному и незнакомому. Не жалости. Признанию. Признанию того, что игра, в которую он пытался играть, была детскими бирюльками на фоне этой настоящей, изуродованной плоти и исковерканной жизни.       Он не знал, что сказать. «Прости» было пустым. Любые слова казались жалкими и неуместными.       Энджел не шевелился. Он стоял, опустив голову, его дыхание стало ровным, но слишком тихим, как у человека, который только что истёк кровью. Дрожь в плечах медленно утихала, смениваясь леденящим оцепенением.       Хаск сделал шаг вперёд. Медленно, осторожно. Пол паркета мягко скрипнул под его весом.       Энджел вздрогнул, но не отпрянул. Он просто поднял глаза. В них усталая покорность. Немое разрешение сделать всё, что Хаск посчитает нужным.       Хаск остановился перед ним и медленно, очень медленно, поднял лапу. Энджел замер, взгляд приковался к приближающимся пальцам. Он вёл себя, как пугливая собака, которую предыдущие хозяева постоянно били.       Пальцы Хаска коснулись неровной кожи. Он провёл подушечками по самому уродливому из клейм: растянувшейся букве «V» на ключице. Шрам был холодным на фоне тепла живого тела. Затем провел по длинному, глубокому следу на ребрах, будто от удара чем-то острым и раскалённым.       Энджел содрогнулся, но не отстранился. Просто закрыл глаза, и ещё одна скупая слеза скатилась по щеке.       — Уродство, — тихо произнёс Хаск, и его голос, обычно резкий, звучал приглушённо и странно задумчиво. Он водил лапой по шрамам, изучая их как древние руны. — Это не уродство, Энджел.       Паук открыл глаза. В них застыл немой вопрос.       — Это не испорченный товар, — продолжил Хаск, встречая взгляд. В его собственных глазах не было ни жалости, ни отвращения. — Каждая линия здесь… это то, что ты вынес. Ты говоришь, на это нельзя смотреть с вожделением?       Хаск сделал паузу, и лапа остановилась над сердцем, где шрамы сходились в особенно густой паутине.       — Я смотрю.       Хаск замолчал, лапа замерла на холодном рельефе шрама. Он видел, как дрожит Энджел под прикосновением, видел бездну отчаяния в глазах.       Хаск медленно убрал лапу, но не отступил.       — Потому что то, как ты играешь, то как ты скрываешь истинные эмоции, которые бурлят как ураган, то как много секретов ты таишь, — это, блять, сводит меня с ума. — Произнёс Хаск отрывисто. — Все остальные просто картонные персонажи, едва ли удерживающие в себя одну или две ипостаси. Кармила со своим извечным спокойствием, Аластор со своей сраной улыбкой, даже я со своими играми.       Он сделал шаг ближе, заставляя Энджела испуганно сжаться.       — Я не буду просить тебя быть со мной искренним. Ад есть Ад. Здесь каждый надевает какую-нибудь маску. Но я и правда в некотором смысле одержим тобой. Ты даже представить не можешь, как мне интересно наблюдать за тобой.       — Почему? — выдохнул Энджел, и в этом звуке была вся усталость от жизни. — Что тебе от меня живого нужно, если от меня мертвого тебе пользы больше?       Хаск, не ответил. Лишь повернулся, поднял с пола чёрную водолазку и протянул Энджелу.       — Оденься. Замёрзнешь.       Его тон был обыденным. Как будто ничего экстраординарного не произошло. Как будто он не видел только что расколотую душу на ладони. И не оставил разговор на незавершенной ноте.       Энджел молча взял одежду. Его движения были медленными, но уже не такими дрожащими. Он натянул водолазку, и ткань скрыла пейзаж ужаса, снова превратив его в Энджела Даста — гламурного, ядовитого, защищённого маской. Но когда он поднял взгляд на Хаска, в его глазах было что-то новое. Не доверие — ещё нет. Недоумение. Чистое, детское недоумение.       Хаск накинул ему на плечи шубу. Жест был практичным, без сантиментов.       — Я не соврал ни единого слова сегодня, — сказал Хаск, уже направляясь к двери. — Я никогда не убью тебя, Энджел.       Он просто вышел в коридор, давая пауку пространство. В глотке пересохло. Очень хотелось пить. Хаск направился прямиком в бар, не желая терять ни единой секунды.       Впервые за вечер он ощутил в пальцах дрожь, которую не мог позволить себе, касаясь Энджела. В баре, в полной, давящей тишины закрытого заведения, он опустил лапы на холодную стойку и сжал её так, что дерево затрещало. Перед глазами всё ещё стоял узор из бледных шрамов, словно выжженный на сетчатке. Он медленно разжал пальцы, взял первый попавшийся бокал и налил в него воды. Рука не дрожала. Это была хорошая, крепкая, практичная рука. Рука, которая только что прикоснулась к боли века и не отдернулась.       Он сделал глоток. Вода была ледяной и безвкусной. Как и всё в этом аду. Кроме той одной, невероятно сложной, испорченной и бесконечно живой загадки, которая осталась в розовом кабинете наверху.