Взрослые игры

      Хаск должен признать, что такого настойчивого самоубийцы, как Энджел Даст, стоит ещё поискать.       В последнее время Энджел то и дело стал забывать вещи в баре, которые сложно истолковать иначе, кроме как: убей меня.       После того, как паук однажды приносит декларации, на барной стойке, случайным образом появляется не хилой толщины том с невинным названием: «Современные методы эвтаназии у домашних животных: этично, безболезненно, профессионально». На первой странице надпись:       «Хаску, в знак восхищения его эффективностью. P.S. Глава 7 особенно интересна».       В ящик для чаевых он подбрасывает детальную инструкцию по настройке высокоточной снайперской винтовки, с пометкой на полях: «Учитывая низкую освещенность в клубе, рекомендую дополнительно использовать тепловизор серии АХ-50».       Но больше всего Хаска впечатлил случайно забытый плеер. Он даже толком не знал, чему сильнее удивился: плееру, который стал пережитком прошлого даже в Аду, или похоронному маршу Шопена, играющему из наушников так громко, что официанты нервно переглядывались, подозревая в этом аудиопомрачении новый изысканный способ Хаска задать рабочий настрой.       Энджел буквально переходил все границы. Если раньше вытянуть из него пару слов было подвигом, теперь паук тенью витал у барной стойки, заполняя пространство непрерывным, размеренным потоком болтовни.       — О, Хаск, — начал он издалека, пальцы небрежно скользнули по полированной столешнице, пока Энджел, будто случайно, не оказался в сантиметре от запястья бармена. — Твои руки такие сильные. Должно быть, приятно обладать силой, способной одним точным движением... разрубить что-то топором. — Другая рука поднялась вверх, будто случайно поправляя ожерелье. — Что-то тонкое. — Бриллианты аккуратно перетекали из пальцев, один за одним. — К примеру шею. Я смотрел вчера фильм, как маньяк делал это с такой спокойной аурой. Он сказал, что для него это как медитация. Ты бы хотел помедетировать?       Хаск не отвёл взгляда от бокала, который протирал с почти хирургической тщательностью. Уголок рта дрогнул в едва уловимой ухмылке. Он положил тряпку, медленно разжал пальцы и внимательно рассмотрел свою ладонь, будто впервые видя в ней инструмент.        — Спасибо. Да, у меня сильные руки. Ими очень удобно вытирать бокалы. Это моя медитация.       У Энджела нервно дернулся глаз. А лицо, полное игрового смеха, теперь слегка покраснело. От гнева.       И Хаск был как никогда доволен. Бесить Энджела было чертовски весело.       Энджел наклонился через стойку, сокращая дистанцию. Их взгляды скрестились — пламенное раздражение против весёлых искорок веселья.       — Жди меня после закрытия! — Шепчет Энджел злее обычного и щурится.       — Как скажешь. — Согласно кивает Хаск, ощущая, как всё тело напрягается от предвкушения.       Эта новая, навязчиво-болтливая версия Энджела была одновременно и раздражающей, и чертовски забавной. Хаск ловил себя на мысли, что с нетерпением ждёт следующей встречи, просто чтобы посмотреть, до каких абсурдных идей доведёт паук свои намёки.

***

      После смены Энджел, занявший свой привычный пост у бара, вёл монолог о Вельвет, поливая её образ всевозможной грязью, рассказывал как часто приходится иметь дело с наёмниками, которых Хаск уже однажды видел, попутно паук будто нечаянно тыкал пальцем в документ, в строчки, где читалось будущее одного из заведений, которое могло пойти ко дну быстрее Титаника, и где по совместительству оказались грешники, желающие захватить территории Энджела.       Когда поток ядовитых речей иссяк, Хаск вытер руки полотенцем, медленно, методично. Влажная ткань с тихим шорохом скользила по пальцам.       — Интересная история, — наконец произнёс Хаск без особой реакции, вернувшись к мойке стаканов.       Это было последней каплей. Тишина, повисшая после равнодушного комментария, была гуще смога. Энджел замер, пальцы, барабанившие по стойке, резко сжались в кулак. Хаск спокойно перекладывает вымытые бокалы на полку, будто только что выслушал прогноз погоды, а не план корпоративного саботажа и ликвидации, краем глаза наблюдая за реакцией паука.       Кажется, это стало точкой невозврата.       Всё напряжение последних недель: идиотские намёки, подарки, унизительные попытки достучаться через театр и сарказм, всё это нахлынуло одной бешеной волной на паука. Так долго скрываться под маской фальши, чтобы сейчас раскрыться от простого гнева.       — Интересная история?! — голос сорвался с привычной сладковатой высоты в сдавленный рёв. Он вскочил, ладони с грохотом шлёпнулись о столешницу, опрокидывая пустой бокал. Стекло со звоном покатилось по полу. — Блять, Хаск! Ты вообще ЧТО-НИБУДЬ слышал из того, что я тут последний час выливал на тебя, как из помойного ведра?!       Он наклонился вперёд, лицо, обычно собранное в маску надменности или игривого раздражения, теперь было искажено чистой, неподдельной яростью. Глаза горели, словно раскалённые угли.       — Или у тебя там, между ушами, кроме инструкций по полировке бокалов, НИ-ХЕ-РА больше не помещается?! Я тебе целую операцию на блюдечке с голубой каёмочкой подношу! Цели! Схемы! А ты... ты... — Энджел задохнулся от бессильной злости, не находя слов. Он рванулся вперёд, схватил со стойки тот самый мокрый бокал, который Хаск только что поставил, и с размаху швырнул в стену. Хрусталь разлетелся на тысячу сверкающих осколков. — «ИНТЕРЕСНАЯ ИСТОРИЯ»?!       Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Весь шикарный, продуманный до иголочки вид был теперь взъерошен.       — Ты хоть что-то собираешься делать, или нет?! — выкрикнул он, уже почти не контролируя громкость. — Или твои «сильные руки» только для того, чтобы тряпкой мух давить?! ОТВЕЧАЙ, БЛЯТЬ!       Тишина в баре после этого взрыва была оглушительной. Даже пыль, казалось, застыла в воздухе. Хаск медленно повернулся. Ни один мускул не дрогнул на лице. Но в глубине глаз, где до этого плавали лишь искорки веселья, теперь вспыхнуло что-то другое. Холодное, острое, как лезвие. Удовлетворение.       Он наконец-то докопался до сути. До истинного отчаяния и бешенства, скрывавшихся за всей этой мишурой.       Он спокойно положил тряпку, сделал несколько шагов и, не отводя взгляда от пылающего Энджела, нагнулся. Поднял с пола самый крупный, острый осколок от разбитого бокала. Рассмотрел его на свету, словно оценивая качество огранки.       — О, это был хороший бокал. — Слова Хаска прозвучали с демонстративной, почти обидной печалью. Он даже вздохнул, как будто увидел, как котёнок разлил молоко, а не стал свидетелем истерики одного из самых опасных пауков в городе. — Придется заказать ещё партию.       Секунда, две, три в баре царила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Энджела. Лицо из пунцового стало мертвенно-бледным.       — Ты... — голос Энджела сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он смотрел на Хаска широко раскрытыми глазами, в которых бушевала целая буря невысказанных эмоций: ярость, отчаяние, унижение и щемящее недоумение. — Ты настоящий ублюдок. Знаешь это?       Хаск бросил осколок в металлическое мусорное ведро. Звонкое «дзынь» стало ответом.       — Блять, — выдохнул Энджел, и это слово прозвучало не как ругательство, а как констатация невероятного факта. — Впервые. Впервые за всё это бесконечное, дерьмовое время я встретил демона, который смог подобраться к моим покоям незамеченным.       Взгляд Энджела был остекленевшим, устремлённым куда-то в прошлое.       — Ты просчитал всё. Каждый шаг. Каждую тень. Нашёл щель в обороне, о которой я даже не думал, что она существует. — Энджел медленно покачал головой, и в этом жесте было нечто от профессионального уважения сапёра к обезвреженной бомбе невероятной сложности. — Ты нашёл способ. Идеальный способ. Убить меня в считанные секунды. Без шума. Без пафоса. Сделать то, о чём я мечтаю уже весь этот ебанный год.       Хаск слушал, не двигаясь. Всё внимание было теперь приковано к Энджелу. Это было уже не раздражение. Это была исповедь.       — Если бы ты зашёл позже... — голос Энджела дрогнул, стал тише, почти заговорщицким. — Если бы я в тот момент не был в комнате Черри, всё было бы кончено. У тебя бы получилось.       Он замолчал, дав этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым, неоспоримым признанием. Признанием того, что Хаск уже однажды был в шаге от того, к чему Энджел теперь так отчаянно и так театрально подталкивал.       Паук поднял взгляд. В глазах не осталось ни злости, ни насмешки. Только отголоски того самого, животного ужаса, который он испытал тогда, осознав, как близко подобралась смерть.       — Почему ты не убьёшь меня сейчас? Почему не убьёшь теперь, когда я буквально открыт перед тобой? — Шепчет Энджел голосом полного отчаяния.       Хаск не спеша вытер руки о полотенце, сложил его в аккуратный квадрат и положил на стойку. Этот простой бытовой жест казался кощунством на фоне заданного вопроса.       Потом Хаск наклонился вперёд, сокращая дистанцию до интимной. Голос, когда он заговорил, был тихим, почти ласковым, и от этого каждое слово обжигало, как прикосновение льда.       — Потому что ты не можешь приказать, — произнёс Хаск тихо.       Энджел замер. Дыхание прервалось. В глазах промелькнула паника. Чистая, животная, не предназначенная для чужих глаз. Как Хаск и думал.       В груди зародилось глубокое удовлетворение. Он верно вышел на след.       — Что? — выдохнул Энджел.       — Ты не можешь мне этого приказать, — продолжил Хаск, голос приобрёл металлический оттенок. Он вглядывался в Энджела, как в сложный механизм, пытаясь найти спрятанную пружину. — Все эти недели. Книги. Схемы. Намёки. Истерики. Но ни разу, ни единого, чёртового раза, ты не сказал прямым текстом: «Хаск, убей меня. Это приказ». Моя душа в твоей власти. Ты можешь заставить делать меня всё, что угодно.       Хаск оттолкнулся от стойки и сделал шаг вдоль неё, сокращая дистанцию по дуге, как хищник.       — Сначала я думал, что ты играешь со мной, что тебе до одури скучно и захотел развлечься. Поиграться. Каюсь, в один момент я даже подумал, что ты боишься. А теперь я вижу... ты связан. — Он произнёс это слово с таким весом, будто ощущал на собственной шкуре тяжесть невидимых цепей. — Чем-то таким, что даже слова «убей меня» ты не имеешь права произнести как хозяин. Ты можешь только просить. Кокетничать. Шептать. Плакать. Истерить. Но не приказывать.       Следующая фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор, вынесенный на основе собранных улик последних недель.       — Ты хочешь умереть, Энджел. Но ты не можешь умереть. И это сводит тебя с ума. А я... — в голосе Хаска впервые зазвучало что-то помимо анализа, что-то тёмное и личное, — ...я — твой единственный шанс нарушить правила.       Он наклонился вперёд, к самым глазам паука, их лбы не сильно ударились друг о друга, шёпот был острым, как тот самый осколок.       — Так что нет, я не убью тебя сейчас. Не потому, что ты мой хозяин. А потому, что ты — самая интересная загадка в этом аду. Ты — грешник в золотой клетке, который суёт мне через прутья отмычки и шепчет, как её сломать. И пока я не пойму, кто построил эту клетку и что со мной будет, когда я её сломаю, ты будешь жить. Будешь приходить сюда. И будешь продолжать свою жалкую и прекрасную игру. Молись, чтобы в один момент мне это надоело, и возможно я убью тебя.       Хаск резко выпрямился. Взгляд был холоден и непроницаем. Он не получил всех ответов. Но сегодня он нащупал край страшной правды, что его хозяин даже более несвободен, чем он сам. И эта мысль была одновременно унизительной и опьяняющей.       Энджела Даста можно посадить на цепь. Этим Хаск обязательно воспользуется позже.       — А теперь, — он кивнул на осколки, — поскольку ты всё ещё мой хозяин и владелец этого заведения, убери за собой. Или прикажи мне это сделать. Вот с этим-то у тебя, я вижу, проблем нет.       Наступила тишина.       Энджел смотрел на Хаска. В его глазах не было унижения от разоблачения. Лишь усталое оценивание новой реальности. Рука отточенным движением поправляет манжет.       Он медленно, очень медленно, отвёл взгляд от Хаска. Посмотрел на разбросанные по полу осколки, сверкающие в тусклом свете ламп, как слёзы. Потом взгляд скользнул к совку и венику в руках Хаска.       Казалось, прошла целая вечность.       Энджел вздохнул. Звук был тихий, почти неслышный, и в нём не было ничего. Ни сожаления, ни досады.       — Убери, — произнёс он. Голос был абсолютно ровным, лишённым всякой интонации. Ни приказа, ни просьбы. — Это твоя работа.       И, не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к выходу. Энджел просто вышел, оставив за собой тишину и Хаска, замершего с веником в руках.       Щелчок закрывающейся двери прозвучал громче, чем разбитый бокал.       Хаск стоял неподвижно, слушая, как шаги затихают в пустом коридоре. Удовлетворение, которое он чувствовал минуту назад, начало менять вкус. Он стал горьковатым, с примесью адреналина и охотничьего азарта. Хаск не просто вывел Энджела из себя. Он коснулся чего-то настоящего. И хозяин, вместо того чтобы наказать за такую дерзость, ретировался. Это было... интересно.       Энджел не использовал магию. Не дёрнул за поводок. Не отдал приказа, связанного на контракте душ. Он скомандовал лишь на словах.       Хаск медленно наклонился и начал подметать осколки. Каждый звон стекла был напоминанием: он нащупал слабину. Он увидел страх в глазах того, кто должен был бояться меньше всего.       Когда последний осколок исчез в мусорном ведре, Хаск выпрямился и достал телефон. Однажды Седрик оставил номер Энджела, на случай непредвиденных ситуаций. К примеру, неожиданное появление Физзароли или незапланированный визит Аластора.       Он набрал номер. Длинный гудок. Второй. На третьем трубку сняли, но никто не сказал ни слова. Там было только тихое, настороженное дыхание.       Хаск поднёс трубку к губам. Его голос в микрофоне звучал спокойно, деловито, как будто он докладывал о поставке льда.       — Мусор убран. Бокалы будут заказаны завтра. Будет что-то ещё или я могу закрываться?       Пауза. В трубке слышалось, как Энджел затаил дыхание, а потом медленно выдохнул.       — Закрывайся, — наконец, донёсся из трубки ровный, безжизненный голос. — И Хаск...       Ещё пауза. Более тяжёлая.       — ...забыл предупредить. Завтра совет оверлордов. Мы оба должны там быть. Не забывай, для всех остальных ты всё ещё свободный грешник без цепи на шее. Не заставляй меня, демонстрировать обратное.       Щелчок. Линия отключилась.       Хаск медленно опустил трубку. Пальцы на секунду сжали пластик чуть сильнее, чем было нужно. «Совет оверлордов». Энджел, «связанный» кем-то долгом, и отчаявшийся, всё же оставался оверлордом. Силой, с которой считались другие демоны. Силой, которая могла показать Хаска рабом, если тот забудет своё место.       Уголок рта непроизвольно дрогнул, но это была уже не прежняя ухмылка. Это была хищная улыбка охотника, вышедшего на след долгожданной дичи.       Энджел Даст был прекрасен в своей ярости. Но ещё прекраснее он был, когда эта ярость оборачивалась холодной, публичной властью. Когда он надевал маску оверлорда, за которой всё так же угадывалась трещина. Хаск видел её.       Он выключил свет в баре, погрузив помещение во тьму, нарушаемую лишь аварийной лампочкой у выхода. В этой темноте его улыбка казалась ещё шире.       Завтра предстоял интересный день.