Взрослые игры

      После собрания оверлордов прошла неделя. И Хаск должен сказать, что несмотря на всё, что между ними с Энджелом было, паук умел строить из себя недотрогу. Они вернулись к началу. К той самой точке «спавна», как сказал бы Седрик, уткнувшись в экран своего телефона с какой-нибудь пиксельной бродилкой.       Энджел не разговаривал с ним. Делал вид, что кота не существует. Проходил мимо в баре, не замечая его взгляда, отдавал приказы через других, его звонкий, сладкий голос становился плоским и безликим, когда дело касалось Хаска. Но для всего Ада они теперь были вместе. Эта мысль висела в воздухе тяжелее запаха старого виски и сигаретного дыма. Официанты перешёптывались, украдкой поглядывая на бармена-оверлорда. Клиенты, особенно те, что видели эфир Вельвет, смотрели на него с новым, жадным любопытством. Хаск ловил на себе взгляды — смесь страха, зависти и немого вопроса: «И что ты в нём нашёл?» Хаск думает, что они все идиоты. Все, кроме Седрика. Тот был ещё просто юным.       Всю работу Энджел теперь старался выполнять у себя в кабинете. Даже сделки, которые он привык заключать на первом этаже, предпочитал в последнее время обсуждать по телефону или вовсе отложить их на неопределенное время. Всё, чтобы не видеть Хаска.

***

      Бар в предрассветные часы был уже пуст и молчалив, как склеп. Хаск протирал последние бокалы, и единственным звуком было гудение холодильника и скрежет льда под тряпкой. Он чувствовал себя натянутой струной — после той сцены с Энджелом мир казался хрупким и ненастоящим. Решительно хотелось, что-то сделать. Что-нибудь, чтобы Энджел его заметил. Чтобы снова продолжил игру.       — Йоу, мужик!       Голос прозвучал с такой оглушительной, карнавальной бодростью, что Хаск инстинктивно дёрнулся. Он обернулся, ожидая увидеть за своей спиной кого-то из охраны или подвыпившего клиента. Но за спиной была лишь пустота и ряды бутылок, отражавшие тусклый свет. Его взгляд метнулся по залу.       В дверном проеме, растворяясь в темноте коридора, маячила знакомая, тощая фигура в слишком ярком пиджаке. Физзароли. Клоун стоял в одиночестве, широко улыбаясь, и его рука замерла в дружеском, но неуместном махании, направленном прямо на Хаска.       Ему. Он обращается к Хаску.       Мысль показалась Хаску настолько же абсурдной, насколько и тревожной. В голове всё ещё маячила сцена, как Энджел тянет поводок, а Физзароли ядовито смеётся, стоя рядышком с пауком.       Он медленно положил тряпку, не отводя глаз. Физзароли, получив внимание, вихрем влетел в зал. Его шаги были подпрыгивающими, почти танцевальными, и каждый звук его ботинок по полу нарушал давящую тишину, как хлопок хлыста.       — Йоу, бро! Как дела-а? — его голос звенел натянутой сердечностью. Он подскочил к стойке и облокотился на неё, упираясь подбородком в сложенные руки. Его улыбка не сходила с лица, но глаза бегали по лицу Хаска, выискивая реакцию.       Хаск не ответил. Он просто смотрел, сохраняя лицо каменной маской Оверлорда, за которой пряталась усталость и настороженность. Что, чёрт возьми, нужно этому клоуну в пять утра?       Физзароли, видя, что лёгкого разговора не получится, слегка поёжился. Его пальцы забарабанили по стойке нервной дробью.       — Слушай, бро… — он начал, и его голос потерял часть своей карнавальной яркости, стал тише, почти заговорщицким. — Я, типа, тут подумал. Между нами, понятное дело, был некоторый… мм… конфликт. — Он сделал паузу, выжидающе глядя на Хаска.       Хаск медленно, с преувеличенным безразличием, приподнял одну бровь.       Воодушевлённый хоть какой-то реакцией, Физзароли продолжил, его слова теперь лились быстрее, путаясь:       — Типа, чувак, я сначала думал, ну, понятное дело — ты какой-то неприятный, склизкий тип, да и Энджел в начале отозвался о тебе не самым приятным образом. Ну, знаешь… Обычная история. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи сплетен.       Потом его улыбка стала вдруг искренней — но искренней в своём изумлении.       — А тут, блин, выясняется! — он щёлкнул пальцами перед самым носом Хаска, заставив того чуть отклониться. — Вы, оказывается, встречаетесь! Я, блин, в полном ауте, чувак! Серьёзно!       Он откинулся назад, разводя руками, как фокусник, только что извлёкший из шляпы живого кролика.       — И знаешь, что я тебе скажу? — Физзароли понизил голос до доверительного шёпота, хотя вокруг кроме них не было ни души. — Учитывая, кто такой Энджел… Он не дурак. Совсем. Подпускать к себе кого попало — это не его история. Значит, ты… — он ткнул пальцем в грудь Хаска, но не дотронулся, замеряя в сантиметре, — …ты не «кто попало». В этом есть своя, мм… адская логика. Я это уважаю.       Он закончил, уставившись на Хаска своими блестящими глазами, полными внезапно возникшего «уважения» и болезненного любопытства. В тишине бара его слова висели в воздухе.       Хаск всё это время молчал. Теперь он медленно выдохнул, и в его глазах промелькнуло нечто среднее между раздражением и усталым цинизмом. Весь ад, как и предполагалось, обсуждает эту странную выходку. Физзароли, как друг Энджела, должен бы знать, что между пауком и Хаском напряжение висело такое, что любовь стала бы гребанным катализатором, которая убила бы обоих.       Тем не менее, почему-то Физзароли всей правды не знал. Отлично. Значит он и станет его билетом, чтобы снова подобраться к Энджелу Дасту.       Уголок губ дрогнул в едва уловимом движении. Не улыбка. Намёк на неё. Готовность играть.       — О, Физзароли, — его голос прозвучал низко, но без прежней ледяной отстранённости, в нём появились лёгкие, почти тёплые нотки снисходительности. — Какие могут быть обиды? Все мы вытворяем глупости временами.       — Ох, да брось формальности! — перебил его Физзи, и его лицо озарилось искренней, сияющей радостью от того, что барьер, казалось, пал. — Можно просто Физз. Или даже Физзи!       Его улыбка стала менее карнавальной и более… человеческой. В ней читалось облегчение. Хаск кивнул, коротко и по-деловому, как бы принимая новые условия.       — Тогда и ты — просто Хаск.       — Хаск! — с готовностью отозвался Физзи, будто пробуя новое имя на вкус. Он помолчал секунду, его быстрые глаза скользнули по безупречно чистым полкам за стойкой, по бесшумно работающему холодильнику, по самому Хаску в его вечном, слегка потрёпанном фартуке. И в его взгляде промелькнуло нечто новое — не просто любопытство, а почти уважительная оценка. — Знаешь, а тут… чисто. Не по-адски. Неожиданно.       Он замер на секунду, его быстрые глазки сощурились, будто он только что придумал гениальный план. Пальцы снова забарабанили по стойке, но теперь это был ритм не нервного, а игривого нетерпения.       — Слушай, а что мы тут внизу торчим, как два придурка, а? — воскликнул он, срываясь с табурета. — Энджи же наверху! Сидит, наверное, в своём розовом гробу, скучает! Давай-ка поднимемся, поздороваемся как следует! — Он уже сделал несколько подпрыгивающих шагов к служебной лестнице, ведущей в личные покои, и обернулся, поманив Хаска жестом, полным беззаботной наглости. — Идём, идём! Не стесняйся! Теперь-то ты тут почти что свой!       Хаск почувствовал, как у него внутри всё сжалось в ледяной комок. Это был прыжок через пропасть. Не тонкая игра намёков, а прямое, грубое вторжение. Физзароли, сам того не ведая, предлагал ему перейти последнюю границу — из служебного бара в личное пространство Энджела Даста. И сделать это под предлогом дружеского визита, от которого будет почти невозможно отказаться, не разрушив только что построенный хрупкий мир.       Он медленно положил тряпку. Взгляд был непроницаем, но мысли метались с бешеной скоростью. Если он откажется — Физзи задумается, почему «любовник» боится подняться к своему возлюбленному. Если он согласится… его ждёт Энджел, застигнутый врасплох в своём святилище, без возможности подготовить маску.       Адреналин ударил в виски сладкой, острой горечью. Это был риск. Но какой захватывающий.       — Он, наверное, занят, — произнёс Хаск, пробуя почву. Его голос звучал нейтрально, но в нём висела лёгкая, сомневающаяся интонация, которая могла быть истолкована как скромность.       — Занят? Энджи? В пятом часу утра? — Физзи фыркнул, махнув рукой. — Он занят для кого угодно, но для меня то он найдет пару минут свободного времени! Мы его развеселим! Иди уже, не упрямься!       Лестница в кабинет Энджела никогда не казалась Хаску такой длинной. Клоун семенил впереди, бормоча что-то себе под нос и периодически оборачиваясь с сияющей ухмылкой.       — Он будет в восторге! Просто в восторге! — уверял Физзи, постучав в дверь костяшками пальцев и тут же, не дожидаясь ответа, распахивая её.       Кабинет предстал в своём обычном, стерильно-гламурном виде. Энджел сидел за столом, погружённый в какую-то таблицу на экране планшета, его профиль был напряжён и сосредоточен. При звуке открывающейся двери он поднял взгляд — и сначала увидел только Физзи. Раздражение, готовое сорваться с губ, застыло, не успев оформиться.       И тогда случилось то, чего Хаск никак не ожидал.       — Физз!       Это был не оклик. Это был взрыв чистой, немой радости. Вся маска делового напряжения с лица Энджела спала, как шелуха. Его глаза расширились и засияли таким неподдельным восторгом, будто перед ним возник не надоедливый клоун, а самое дорогое и долгожданное существо во всём Аду. Сердце Хаска больно забилось о рёбра.       — Энджи!       Физзароли, будто пружина, сорвался с места. Он прыгнул, как настоящая лягушка, прямо на середину огромного стола, сметая напрочь аккуратные стопки отчётов, контрактов и цветных папок. Бумаги взметнулись в воздух и плавно поплыли на дорогой ковёр.       — Энджи, бро, у меня три дня выходных и я полностью проведу их здесь!       Хаск замер на пороге, внутренне приготовившись. Он знал, каким маниакальным порядком мог быть одержим Энджел, когда дело касалось отчётов. Он видел, как тот нервно поправлял каждую криво лежащую ручку, во время работы. Истерика казалась неминуемой.       Но случилось обратное.       Энджел, не обратив ни малейшего внимания на летающий вокруг хаос, буквально распахнулся. Все четыре его руки разом раскрылись в широком жесте. Физзароли прыгнул прямо в эти объятия. Паук обхватил его так плотно, что, казалось, вот-вот хрустнут металлические рёбра демоненка, и начал целовать его в каждую щёку — раз, два, три — с громкими, театральными чмоками.       — Мой дорогой! Ты поверить не можешь, как мне не хватало твоего искромётного юмора!       Физзи хохотал, барабаня кулачками по его спине. Хаск наблюдал, и в его аналитическом уме откладывался новый, бесценный факт: эта связь — единственная настоящая вещь в этой розовой комнате. И это — ключ.       Когда первый вихрь восторга улёгся, Физзи сполз со стола, всё ещё сияя. Его взгляд скользнул с сияющего лица Энджела на сдержанную фигуру Хаска в дверях. И тут на лице клоуна появилось выражение крайнего, комического недоумения.       — Стой-стой-стой, мистер Оверлорд, который ничего не рассказывает друзьям, — протянул он, указывая пальцем то на Хаска, то на Энджела. — А чё ты раньше мне не сказал, что вы встречаетесь?! Ты присылал всякие мемы, а сказать об этом факте забыл, да?!       Он повернулся к Хаску, разводя руками.       — Бро! Я тебя извиняю, как никак, а у нас с тобой явно не коннект сложился в первый раз. — Затем он снова к Энджелу, с явным укором: — А ты? Ты мне ничего не говорил! Я же твой лучший друг! Я от всех последний узнал!       Хаск медленно перевёл взгляд на Энджела. Это был момент. Момент, когда можно было всё оборвать. Сказать: «Это ложь, Физзи, никакие мы не любовники. Я вообще умереть хочу». Он ждал. Ждал, увидев, как на лице паука промелькнула целая гамма эмоций — паника, стыд, раздражение. Он ждал правды.       Но правда не пришла.       Вместо этого на губах Энджела расцвела та самая, широкая, фальшиво-сладкая улыбка, которую он обычно надевал для публики. Только сейчас в ней была капля настоящего смущения и… что-то ещё. Что-то вроде растерянной нежности.       — Ой, Физзи, дорогой, — заговорил он, голосом, полным игривого упрёка. — Ты же знаешь, я очень приватная персона! Нельзя же всё сразу выкладывать. Нужно было… проверить чувства на прочность.       Он бросил быстрый, едва заметный взгляд на Хаска. Взгляд, в котором не было ни злобы, ни вызова. Там было что-то другое. Предложение молчаливого сговора.       Хаск почувствовал, как что-то щёлкает внутри. Он понял. Энджел, по какой-то своей, неведомой причине, не хотел разочаровывать Физзи. Не хотел разрушать эту картинку «нормальных отношений», которую клоун с такой радостью принял. Может, из-за страха потерять единственную искреннюю привязанность?       И Хаск, всегда готовый использовать любую слабость, на этот раз увидел в этой слабости не козырь против Энджела, а… новое поле для манёвра. Если Энджел готов поддерживать эту иллюзию ради Физзи, значит, он даёт Хаску огромную власть над собой. Достаточно было бы намекнуть клоуну на правду…       Но это был слишком грубый ход. Слишком примитивный.       Вместо этого Хаск позволил себе лёгкую, понимающую улыбку и слегка пожал плечами, обращаясь к Физзи.       — Ну, ты же его лучше всех знаешь. Драматизирует. Делает из всего шоу.       Его слова прозвучали как мягкое, почти любовное подтрунивание. И они закрепили реальность. Он только что публично, пусть и иронично, подтвердил ложь про их отношения. Снова.       Физзи фыркнул, но был явно доволен объяснением.       — Ну, с тобой, Энджи, это да… Вечно всё тайны, интриги! Ладно, прощаю!       Энджел смотрел на Хаска, и в его розовых глазах бушевала странная смесь — недоумение, благодарность и новая, острая настороженность. Он только что отдал Хаску часть контроля. И теперь они оба это знали.       Тишина в кабинете, нарушенная только шуршанием бумаг на полу, снова стала плотной, но теперь она была иного качества. Не враждебной, а… выжидающей. Напряжённой, как струна перед тем, как на ней сыграть неизвестную ноту.       И эту струну порвал Физзароли. Точнее, его желудок.       Сначала он просто ёкнул на месте, словно от лёгкого удара током. Потом его сияющая улыбка сморщилась в гримасу крайнего дискомфорта. Он прижал обе металлические руки к нижней части живота, скривился и издал долгий, жалобный стон, больше похожий на звук спускающегося воздушного шарика.       — Ой-ой-ой-ой… — заныл он, сгибаясь пополам. — Йоу, ребята, прошу прощения, но эта кофейная бодяга, которую пьёт Маммон… Она, блин, как реактивное топливо! Фигово сказывается на моём кишечнике!       Энджел, ещё секунду назад смотревший на Хаска с немым ужасом и яростью, резко перевёл взгляд на клоуна. Его лицо исказилось уже знакомым Хаску выражением — смесью брезгливости, заботы и глубочайшего раздражения.       — Физз, я же тысячу раз говорил, не пей эту гадость! — вырвалось у него почти материнским тоном, и он инстинктивно сделал шаг вперёд, словно собирался помочь.       — Поздно говорить, Энджи, поздно! — простонал Физзи, уже семеня к двери зажатыми ногами. — Она уже там! И требует выхода! Мне срочно нужен… мм… трон для размышлений! Ваш, с золотыми унитазами! Простите, любовнички, сорву ваш романтический момент!       И с этими словами, неловко подпрыгивая и держась за живот, он выскочил в коридор. Дверь за ним захлопнулась, оставив в комнате оглушительную, звенящую тишину.       Они остались одни.       Бумаги на полу окончательно улеглись. Свет от розовой неоновой вывески за окном мерцал на осколка хрустального бокала, разбросанных возле дивана. Воздух, ещё секунду назад наполненный карнавальной энергией Физзи, стал густым, тяжёлым и невероятно интимным.       Энджел не двигался. Он стоял, уставившись в точку на полу где-то между собой и Хаском, его пальцы медленно разжимались и сжимались. Казалось, он пытался собрать в кулак рассыпавшуюся реальность. Потом, очень медленно, он поднял голову.       Его взгляд был уже не шокированным и не яростным. Он был холодным. Ледяным. И абсолютно пустым. Маска оверлорда вернулась на место, но теперь это была не блестящая, игривая маска — это была надгробная плита.       Тишину разорвал не Хаск, а сам Энджел. Он не стал ждать.       — Вон. — Это не было словом. Это был выстрел. Компактный, сокрушительный, начиненный всей накопленной за неделю яростью, стыдом и паникой. Всё его тело — выпрямившаяся спина, сведённые плечи, четыре руки, сжатые в кулаки — было одним сплошным жестом изгнания. — Пошёл прочь. Сейчас же. Пока он не вернулся.       Розовые глаза горели чистым, неразбавленным адским огнём. В них не осталось ни капли игры, ни намёка на ту растерянную нежность, что была там минуту назад. Энджел пытался вернуться к естественному порядку вещей: он — хозяин, Хаск — вещь, которую можно выбросить, когда она становится неудобной.       Хаск не двинулся с места. Он встретил этот взрыв ярости абсолютным, ледяным спокойствием.       — Нет, — сказал он ровным голосом.       Энджел замер. Его лицо исказилось от непонимания, как если бы стул внезапно отказался ему подчиняться.       — Что? — вырвалось у него хрипом.       — Физзи вернётся через пять минут, — продолжил Хаск, не повышая голоса, как будто объясняя очевидное. — И если меня здесь не будет, у него появятся вопросы. Ты построил эту стену, Энджел. Теперь сиди за ней. — Он сделал микроскопическую паузу, позволив словам висеть в воздухе. — Или сломай её. Прикажи мне уйти силой. Потому что я не собираюсь уходить по своей воле, не сейчас. И объясни потом Физзароли, почему я ушёл. Придумай новую ложь.       Он превращал гнев Энджела в безвыходную ловушку. Ярость на его лице сменилась холодным, липким ужасом перед необходимостью снова, прямо сейчас, врать Физзи. Перед перспективой видеть разочарование в единственных глазах, которые смотрели на него без расчета.       Давление в висках Хаска, которое он ждал, так и не пришло. Энджел не дёрнул за поводок. Его рука, полусогнутая в привычном жесте приказа, дрогнула и бессильно опустилась. Он проигрывал. И они оба это понимали.       — Ты… — голос Энджела сорвался, стал тихим и надтреснутым, полным немого отчаяния. — Ты чёртов…       Он не закончил. В коридоре послышались торопливые шаги и довольное бормотание. Физзароли возвращался.       Энджел бросил на Хаска последний, быстрый взгляд — смесь предупреждения, просьбы и отвращения ко всей этой ситуации. Потом на его лицо, как по щелчку, вернулась та самая, светлая, радостная улыбка, с которой он встретил клоуна.       Хаск ничего не ответил на этот взгляд. Он не стал отступать или принимать нейтральную позу. Вместо этого, прежде чем дверь распахнулась, он сделал нечто неожиданное.       Он шагнул ближе к Энджелу.       Не настолько, чтобы это выглядело как вторжение, но достаточно, чтобы сократить дистанцию. И, глядя прямо в натянутое, замаскированное лицо, он тихо, так, что услышал бы только он, сказал:       — Энджел, ты чертовски интересный.       Потому что вид этого паука, который за секунду до этого был готов разорвать его на части, а теперь дрожал от страха потерять единственную искреннюю улыбку друга, вызывал в Хаске что-то странное. Не жалость. Что-то более острое. Ту самую одержимость, о которой он кричал на камеру Вельвет. Она не была ложью. Она была гиперболой, вывернутой наружу правдой. Энджел был самым сложным, самым ядовитым, самым сломанным и потому самым интересным существом во всём этом аду. И если игра в «сопливую парочку» давала ему, Хаску, легальный доступ быть рядом, видеть эти редкие, настоящие моменты — детскую радость с Физзи, яростную уязвимость, — то чёрт с ней, с игрой. Он согласен.       И в этот момент дверь распахнулась.       — Всё, я вернулся! И готов раскрыть тайну века! — провозгласил Физзи, влетая в комнату. Его взгляд скользнул между ними, и улыбка стала ещё шире. — О-о-ох, вы тут стоите так близко… Романтика!       Энджел, не отводя взгляда от Хаска, медленно, почти нерешительно, разжал кулаки. Потом его губы сами собой, без всякого театрального усилия, дрогнули в слабом, едва уловимом подобии улыбки. Не той, что для Физзи. Другой. Более усталой, более настоящей.       — Не смей говорить «романтика», таким сопливым тоном, а то меня стошнит, — парировал он уже привычным ядовитым тоном, но теперь в нём не было прежней остроты. Было что-то вроде… смирения. Он принял предложение Хаска. Принял эту странную, вынужденную близость.       А Хаск, стоя рядом, чувствовал, как по его спине пробегает странное, тёплое напряжение. Это была победа. Союз, основанный не на страхе или выгоде, а на взаимном понимании абсурда их положения и на той самой, необъяснимой одержимости, которая теперь связывала их крепче любого контракта.       Он посмотрел на сияющего Физзи, готового выдать «тайну века», потом на Энджела, который теперь смотрел на клоуна с привычной, уставшей нежностью, но краем глаза следил за ним, Хаском.       И понял, что эта «игра» только что перестала быть игрой. Она стала новой, ещё более сложной и опасной реальностью. Реальностью, в которой он, Хаск, по собственной воле, согласился быть «сопливым парнем» Энджела Даста. И, что самое странное, ему это начало нравиться.       — Ну так что, расселись поудобнее! — скомандовал Физзароли, вихрем пронесясь по кабинету и плюхнувшись на один из низких, бархатных диванчиков у журнального столика. Диваны стояли друг напротив друга, разделенные ковром и низким столом из тёмного стекла.       Энджел, с видом мученика, отправившегося на светскую пытку, тяжело вздохнул и направился к дивану, где уже сидел Физзи. Но клоун энергично замахал руками.       — Не-не-не! Ты туда! Со своим парнем! Я буду напротив, как зритель в театре! Это же правильнее!       Энджел замер, бросив на Физзи взгляд, полный немого проклятия. Затем, нехотя, развернулся и опустился на противоположный диван. Пружины тихо вздохнули под его весом.       Хаск, наблюдавший за этим балетом, медленно последовал за ним. Он сел не вплотную, оставив почти полсиденья между ними, но и не на другом конце. Достаточно близко, чтобы их плечи почти касались, если кто-то пошевелится. Достаточно далеко, чтобы это не выглядело как навязчивость. Он откинулся на спинку, положив руку на колено, приняв позу расслабленного, но внимательного наблюдателя.       Энджел сидел неестественно прямо, глядя куда-то в пространство между Физзи и упавшими бумагами на полу. Казалось, он всеми силами пытается не замечать тепла, исходящего от тела Хаска в полуметре от него.       Физзароли, устроившись поудобнее и поджав под себя ноги, потер ладони.       — Так, ну ладно, с интимными подробностями потом. Сначала — дело! — Он наклонился вперед, понизив голос до конспирологического шепота, но его глаза горели чистым, неудержимым азартом сплетника. — Короче, у меня есть инфа лютейшая. И, Хаск, бро… — он сделал паузу для значимости, — обычно я сторонюсь таких серьёзных, замкнутых типов, как ты. Но раз уж вы с Энджелом вместе, то… я готов посвятить тебя в этот ебейший секрет. По-братски.       Хаск медленно, с преувеличенным интересом, приподнял бровь. Но всё внимание было приковано к пространству справа. Он не смотрел, но чувствовал, как тело Энджела рядом с ним мгновенно окаменело. Напряжение исходило от него почти физически, как статический разряд, от которого по коже Хаска пробежали мурашки. Плечо Энджела стало твёрдым и недвижимым, будто высеченным из мрамора.       — Послушай, Физз, — начал Энджел. Его голос прозвучал неестественно гладко, отполированно, словно покрытый тончайшим, хрупким слоем льда. В нём не было ни капли прежней радости. — Это… очень трогательно, что ты хочешь поделиться. Но, возможно, сейчас не самое подходящее время? Мы могли бы поговорить с тобой наедине позже, когда…       Но Хаск был быстрее. Он не дал льду нарасти.       Игривая, почти беззаботная улыбка тронула его губы, когда он легко, естественно перебил:       — Конечно, Физ. Если ты — друг Энджела, — он сделал лёгкий акцент на слове, бросая быстрый, бросив взгляд на статую рядом, — то ты и мой друг тоже.       Он нарочито сощурился, а тон его голоса стал лёгким, открытым, полным того самого «братского» любопытства, которое так ценили в сплетнях.       — Ты можешь рассказать мне всё, что угодно. Я — могила. Слово Оверлорда.       — Чувак! — Физзароли аж прижал металлическую ладонь к груди, и его огромные глаза засияли влажной, абсолютно искренней восторженностью. Он был покорён. Куплен простой фразой.       Улыбка Энджела застыла на месте, превратившись в неподвижную, прекрасную маску. Но под ней, в розовых глазах, бушевала настоящая, неконтролируемая буря: слепая ярость, панический страх и леденящее душу предчувствие катастрофы. Хаск ловил этот взгляд краем глаза, и где-то глубоко внутри, в самой тёмной и самой светлой части своей души одновременно, чувствовал почти осязаемое, острое удовольствие. Оказывается, фальшивый статус «любовника Энджела Даста» открывал не только двери в его покои. Он открывал доступ к самым сокровенным, самым сочным тайнам его маленького, хрупкого мира. Иронично. Теперь, когда между ними не было ничего, кроме этой лжи, у него оказалось больше власти, чем когда между ними было всё.       — Сладкий, — голос Энджела стал медовым, но в самой его глубине звенела туго натянутая стальная струна, готовая лопнуть. Его изящная, ухоженная и невероятно сильная рука молниеносно метнулась через то малое пространство, что их разделяло. Пальцы впились в запястье Хаска с такой силой, что кости хрустнули. — Думаю, тебе ещё… рановато слушать наши с Физзом грязные секретики. Они могут испортить твой невинный разум.       Взгляд паука был чистым, недвусмысленным вызовом, выжженным в воздухе между ними на расстоянии вытянутой руки: «Заткнись. Откажись. Или я раздавлю тебе кости прямо здесь, на глазах у моего лучшего друга».       Но Хаск уже умирал однажды. Его таким не напугать. А играть с огнём, особенно с тем, что боится собственного пламени, ему было не впервой. Более того, это пламя его завораживало.       — Но, милый, — наклонился он к Энджелу, притворно-невинно расширив глаза, подражая его же слащавым интонациям. Его запястье горело от боли, но он не дрогнул. — Я же так хочу быть ближе к тебе! Понять твой мир, твоих друзей, твои… тайны. Разве это плохо? — Он произнёс это с такой наигранной, почти детской обидой, что это звучало одновременно как насмешка и как странная, извращённая правда.       — О-о-ох! — Физзароли издал умилённый, почти щенячий взвизг. Он смотрел на них, сложив металлические руки под подбородком, и в его огромных, светящихся глазах стояли самые настоящие слёзы умиления. — Ребята, вы просто… чудесные, блин! Такие сладкие! Такие… близкие! «Милый»! «Хочу быть ближе»! Я таю, серьёзно, прямо тут лужа будет!       Энджел, всё ещё сжимая запястье Хаска с силой, способной переломить стальной прут, замер. Его лицо было прекрасной, безупречной маской вежливой ярости, под которой клокотала бездна стыда, страха и бешенства. А Хаск лишь наслаждался этим моментом, жадно ловя каждое микродвижение, каждую вспышку паники и бессилия в глазах того, кто совсем недавно диктовал ему правила игры. Роли стремительно менялись. И игра, начавшаяся как тактический манёвр, теперь пожирала их обоих, становясь по-настоящему интересной, опасной и… личной.       Атмосфера в комнате сгустилась, как смола. Воздух, только что трещавший от невысказанных угроз и фальшивых улыбок, теперь замер в ожидании. Физзароли, не замечая ледяного напряжения между двумя фигурами на противоположном диване, наклонился вперед. Металлические пальцы сложились в замок, а огромные глаза загорелись почти мистическим светом.       — Так вот, ребята, — начал он, понизив голос до драматического шепота, который, однако, отлично заполнял всю комнату. — Рассказываю секрет. Секрет из секретов. Тот, за который… ну, вы поняли. — Он многозначительно подмигнул, хотя было непонятно, кому именно.       Он выдержал паузу, давая значимости моменту, глядя то на застывшего Энджела, то на внешне спокойного Хаска.       — Короче, у вас недавно было собрание оверлордов? — риторически спросил он и, не дожидаясь ответа, тут же выдал: — А у Смертных Грехов было вчера своё. Тайное. Ну, типа, совсем для своих. Люцифер, Асмодей, Маммон и т.д. Ну чё я вам мозги буду пудрить лишней инфой, сами всё знаете. Не маленькие.       Физзи откинулся на спинку дивана, развёл руками, как будто только что раскрыл все карты. Но тут же снова ринулся вперёд, его голос стал ещё тише, ещё интимнее:       — Но. Во время собрания… не было одной конкретной фигуры. Одной известной фигуры. Если бы меня там не было, я бы не поверил. — Он заговорщицки прикрыл рот рукой, хотя говорил всё так же чётко. — Люцифер, король Ада… разбит. Сидел, как… как тень. Бледный. Молчал. Грехи его буквально опекали, как няньки больного ребёнка. А он… он просто смотрел в пространство.       Физз снова сделал паузу, давая ужасающему образу короля всех демонов — слабого, сломленного — повиснуть в воздухе. Энджел не шевелился, но розовые глаза стали остекленевшими, будто он смотрел не на Физзи, а сквозь него, прямо на эту мрачную картину. Хаск сохранял каменное спокойствие, но аналитический ум уже работал, складывая пазл: слабость на самом верху, вакуум власти, неизбежная борьба за влияние…       — И? — резко, нетерпеливо перебил Энджел. Его голос прозвучал как хлыст, обрывая тягостное молчание. В нём слышалось раздражение — не только к Физзи, но и к собственной нарастающей тревоге. — Мало ли, почему её не было? Могла с дочкой сидеть. Чарли сколько, пятнадцать? Прямо как… — он на секунду запнулся, будто споткнувшись о неожиданное сравнение, но тут же отшвырнул его.       Хаск был солидарен с этой мыслью, промелькнувшей и у него в голове. Да, мало ли причин. Королевская семья — не их дело. Но параллель, которую едва не провёл Энджел, задела и его. Прямо как Седрику. Образ юного циклопа, его сегодняшний странно-взрослый разговор с Вексом, мелькнул перед внутренним взором. Нервный импульс, короткое, почти неконтролируемое движение — он дёрнулся, будто от электрического разряда. Плечо на миг коснулось плеча Энджела, и оба мгновенно отстранились, как от раскалённого металла.       Но Хаск тут же взял себя в руки. Вернул дыхание в нормальный ритм. Сейчас не время думать о барменах и охранниках. Сейчас Физзи ведёт их к чему-то большему. И это «что-то» явно не банальная отговорка про семейные дела.       Он заставил себя вернуться к диалогу, сосредоточив всё внимание на клоуне, который сейчас смотрел на них с выражением человека, держащего за пазухой козырной туз.       — Именно! — воскликнул Физзи, не смутившись перебиванию. — Мало ли! Все так и подумали сначала. Но, ребята… — Он наклонился так близко, что его нос почти касался стекла стола. Его шепот стал леденящим, лишённым всякой игривости. В нём впервые за весь вечер прозвучала настоящая, неподдельная серьёзность. — Лилит не было вообще нигде. Её не было в дворце. Её не было в её личных покоях. Её не видели с того самого утра. Она… исчезла.       Он откинулся назад, дав этим словам достичь цели. Его взгляд метался между их лицами, вылавливая малейшую реакцию.       — И Люцифер, — добавил Физзи уже почти шёпотом, — когда его спросили о ней… он просто… сжался. И сказал одно слово. — Физзи на мгновение замолчал, чтобы усилить эффект. — «Ушла».       В комнате воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик. Исчезновение Королевы Ада. Сломленный Король. Слово «ушла», висящее в воздухе, как приговор.       Игра в «сопливую парочку» мгновенно испарилась, как дым. Перед ними была не сплетня, а сейсмический сдвиг в самой основе мироздания Ада. И все трое, каждый по-своему, понимали: отныне ничто не будет прежним.       Хаск чувствовал, как в его мозгу, отточенном на выживании, мгновенно выстраиваются логические цепочки, холодные и беспощадные, как лезвия бритвы.       Грядет война. Вакуум власти на самом верху. Смертные Грехи, лишившиеся одной из своих основ, начнут метаться, искать новые точки опоры, а грешники рвать друг друга. И без того грязные битвы за территорию превратятся в кровавую мясорубку. Оверлорды помельче, как они с Энджелом, станут разменной монетой в этой игре титанов или лакомым куском для тех, кто решит усилиться перед большой дракой. Каждый захочет отведать кусок власти.       Лилит была не просто королевой. Она была арбитром, сдерживающим началом, тонкой, но прочной нитью, связывающей хаос в подобие порядка. Её молчаливое влияние, её саркастичные замечания, которые могли охладить пыл даже греха Гнева… Всё это исчезло. Конечно, ад — живая экосистема. Рано или поздно всё вернётся в норму, но какой ценой? Ценой гор трупов, сожжённых баров, сломанных душ. Хаску стоит закупаться оружием у Кармайн. Мысль была практичной, почти успокаивающей в своей конкретности. Хоть какая-то точка приложения сил в этом надвигающемся хаосе.       И тут эту ледяную, аналитическую тишину разорвал звук, который прозвучал почти неприлично — короткий, резкий, живой.       — Блять.       Это был даже не крик, а сдавленный выдох, вырвавшийся из груди Энджела, будто к нему вернулось дыхание после долгого удушья. В этом слове была вся гамма — шок, осознание, презрение к ситуации. А затем… губы медленно растянулись в улыбку. Не театральную, не ядовитую, а странную, почти блаженную. Глаза, только что остекленевшие от ужаса, теперь светились какой-то надеждой.       — Неужели меня наконец-то убьют? — прошептал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти детская мечтательность.       Физзароли, сидевший в позе оракула, только что сообщившего миру пророчество о конце света, вдруг съёжился. Сияющие от важности момента глаза сузились, брови поползли вниз. Вся его карнавальная значимость обрушилась, разбившись об этот один, чудовищно неверный, с его точки зрения, ответ. Он зло, почти по-настоящему сердито, посмотрел на Энджела, как на ребёнка, испортившего самый красивый рисунок на асфальте.       Хаск почувствовал, как его собственное, едва наметившееся спокойствие тут же улетучилось, сменившись знакомой, едкой раздражённостью. Да, он был солидарен с гримасой Физзи. В этот апокалиптический момент, когда рушились основы, его «возлюбленный» мечтал не о власти, не о выживании, не о тактике. Он мечтал о избавлении. Лучше бы Даст сыпал похабными шутками, язвил и ерничал, как обычно.       — Энджел, — голос Физзароли прозвучал неожиданно тихо и обиженно, словно ему лично нанесли глубокую обиду. Вся бравада куда-то испарилась, обнажив под ней ранимую, искренне озабоченную душу. Он смотрел на друга не как на оверлорда, а как на заблудшего, несчастного человека. — Ты что, до сих пор несчастлив?       Он произнёс это с такой простой, болезненной прямотой, что даже Хаск почувствовал неловкий укол где-то под рёбрами.       И затем, словно пытаясь залатать эту зияющую рану чем-то светлым и тёплым, Физзи перевёл взгляд на Хаска. Его выражение смягчилось, в глазах вновь появилась та самая, наивная, но бесконечно упрямая надежда.       — У тебя же теперь парень как никак, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение, как молитва, как заклинание против тьмы. Он смотрел на Хаска, ища подтверждения, ища спасения для своего друга в этой придуманной, но такой желанной для него истории любви. — Не так ли?       Вопрос повис в воздухе, обращённый уже не к Энджелу, а к Хаску. И в нём был уже не намёк на сплетню, а тяжёлый, полный ожидания груз настоящей, человеческой заботы. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой — липкой, неловкой, требующей ответа, который мог стать новой ложью или… чем-то иным.       Хаск почувствовал, как тяжелый, полный ожидания взгляд Физзи буквально впивается в него. От него требовали ответа, и все его маски: циника, стратега, наблюдателя, внезапно оказались бесполезны. Нужно было что-то личное. Он нашел выход в самой безопасной форме лжи.       Он слегка наклонил голову, изобразив задумчивую, слегка смущенную неловкость.       — Эм… наши отношения, — он сделал легкую паузу, подбирая максимально расплывчатые слова, — в данный момент претерпевают некоторые… разногласия.       Физзароли удивленно приподнял брови. Хаск продолжил, удерживая взгляд на узоре столешницы, избегая прямого контакта:       — Мы недавно поссорились, и, к сожалению, не сошлись во мнениях по одному важному вопросу. Пока что.       Он не сказал ничего конкретного, но обрисовал ровно ту картину, которая идеально объясняла ледяное напряжение, дрожь в руках Энджела и их вынужденную, неестественную близость на диване. Это была вывернутая наизнанку правда, упакованная в нейтральную обертку.       Лицо Физзароли преобразилось. Удивление сменилось озарением, а затем — безудержным, сияющим восторгом. Он хлопнул себя по коленям с металлическим лязгом.       — А-а-а! — протянул он, полный понимания. — Ну теперь-то ясно! Вот откуда между вами такая… атмосфера! Я-то думал, вы просто меня стесняетесь!       Он засмеялся, довольный своей проницательностью, и довольно кивнул, словно разгадал величайшую тайну. Затем выпрямился, и в его позе появилась театральная значимость. Он сложил руки на груди, изображая мудрого гуру.       — Молодые бранятся — только тешатся! — провозгласил он старую поговорку с видом первооткрывателя. Его глаза загорелись новым энтузиазмом, полностью затмившим мрачные мысли о Лилит и Люцифере. Политика, война, конец света — всё померкло перед священной миссией примирения влюбленных.       Он снова наклонился вперед, понизив голос до конфиденциального шепота, но теперь в нем звучал пыл апостола любви.       — Значит, меня послала к вам сама судьба! Я, между прочим, ас, когда дело касается отношений. Практически профессионал! Ну, в теории. Но теория у меня — огонь!       Хаск видел, как Энджел медленно перевел взгляд на Физзи. На его лице застыла сложная гримаса: облегчение от того, что Хаск не наговорил лишнего, смешанное с глухой, бессильной яростью от того, что их фарс теперь будет разбирать этот жизнерадостный демоненок. И под всем этим — тень от того самого, произнесенного вслух признания: «несчастлив».       Хаск же, поймав этот взгляд, едва заметно приподнял уголок губ. Ситуация, и без того абсурдная, скатывалась в сюрреалистичную комедию. Но, по крайней мере, теперь у Физзи была новая, поглощающая всё внимание миссия. А это давало им с Энджелом немного времени. Время, чтобы осознать, что исчезновение королевы — это еще полбеды. Главная беда сидела напротив, верила в их любовь и готова была ее спасать.       — Начнём прямо сейчас! Я спасу ваш корабль любви, с условием, что вы будете беспрекословно выполнять все мои требования! — Физзароли встал ногами в кресло и с важным видом ткнул в них пальцев.       — Знаете, чего вам не хватает? — внезапно спросил Физзи, его голос приобрёл философские, задумчивые нотки. Он начал разглядывать их, как картину, которую нужно немного поправить. — Искры. Ну, той самой… химии. Вы сидите, рядом, но не вместе. Это непорядок!       Он резко вскочил и, прежде чем кто-либо успел среагировать, подскочил к их дивану.       — Энджи, подвинься, ты занимаешь слишком много места! — без церемоний он ткнул Энджела в бок. Тот аж ахнул от неожиданности и инстинктивно отодвинулся вглубь дивана, к центру. — Вот так! А ты, Хаск, чего торчишь на краю? Ближе, ближе! Не стесняйся, он не кусается! Ну, если только в порыве страсти! — Физзи схватил Хаска за плечо и с силой, которой от него нельзя было ожидать, придвинул к Энджелу.       Плечи их соприкоснулись. Бедро Хаска уперлось в бедро Энджела через тонкую ткань костюма. Хаск почувствовал, как всё тело паука рядом превратилось в одну сплошную, твёрдую судорогу. Энджел замер, не дыша, уставившись прямо перед собой. Казалось, он вот-вот взорвётся, рассыплется на миллион осколков прямо здесь, на бархатной обивке.       — Видишь, как лучше! — удовлетворённо сказал Физзи, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь вы выглядите как пара! Ну, почти. Не хватает последнего штриха…       Он склонил голову набок, его глаза-пуговицы сверкали вдохновением. Потом лицо его озарилось.       — Рука! — провозгласил он. — Мужчина должен держать свою даму… э-э-э, то есть, своего мужчину за руку! Или обнимать! Давай, Энджи, не будь букой! Положи ему руку на колено! Это же романтично!       Хаск, сидящий вплотную к каменному изваянию, почувствовал, как внутри у него что-то дико и радостно заходилось. Это было прекрасно. Абсурдно, унизительно и совершенно восхитительно. Его собственная ярость и обида растворились в чистом, остром азарте. Он наблюдал, как Энджел, этот тиран, медленно, будто против собственной воли, поворачивает голову и смотрит на него. В розовых глазах не было уже ни ярости, ни страха. Там была пустота абсолютного, смирившегося безумия. И глубокая, бездонная ненависть, но не к Физзи, а к нему, Хаску, за то, что он видит это.       — Ну же, — прошептал Хаск так тихо, что это было почти движением губ. Его собственное сердце колотилось где-то в горле от восторга. — Он ждёт. Покажи ему, какой ты нежный.       Энджел медленно, с видом человека, идущего на эшафот, опустил взгляд на колено Хаска. Рука, изящная, с безупречным маникюром, дрогнула. Рывком, будто преодолевая невидимое сопротивление, она упала Хаску на колено. Прикосновение было холодным, тяжёлым и абсолютно безжизненным. Пальцы не обхватили колено, а просто лежали на нём, как мёртвый груз.       — О да! — взвизгнул Физзи, хлопая в ладоши. — Вот это да! Смотрите-ка! Просто картинка с какой-нибудь сцены из романтического фильма! Сердце тает!       Но он не успокоился. Его взгляд скользнул по их позам, выискивая новый изъян.       — Хм… Нет, всё равно что-то не то. Слишком… скованно. — Он потер подбородок. — Ага! Знаю! Взгляд! Вы должны смотреть друг на друга! Не в пол, а в глаза! В глазах — вся любовь!       Энджел, казалось, вообще перестал дышать. Хаск же, наоборот, чувствовал прилив такой дикой, безумной энергии, что захотелось рассмеяться. Он медленно повернул голову, встречая стеклянный, ничего не видящий взгляд Энджела. Он вытянул шею чуть ближе, сокращая и без того несуществующую дистанцию.       — Смотри на меня, «милый», — выдохнул он, и в его голосе звенела неподдельная, почти болезненная радость от всей этой фарсовой пытки.       Энджел моргнул. Медленно. Потом взгляд, будто через невероятное усилие, сфокусировался на лице Хаска. Но он смотрел не на него. Он смотрел сквозь него. В эту пустоту, куда сбежала последняя крупица самообладания.       — Вот! Идеально! — завопил Физзи. Он вытащил из кармана маленький, сверкающий телефон-раскладушку. — Щас, щас, только один кадрик! Для истории! Не двигайтесь!       Вспышка ослепительно яркого, дешёвого света на мгновение выжгла тени в комнате. На фотографии, которую Физзи тут же принялся с восторгом разглядывать, было запечатлено следующее: Хаск, полуобернувшийся к Энджелу, с едва уловимой, но читаемой ухмылкой в уголках губ. И Энджел, смотрящий на него безумным взглядом мученика, чья рука лежит на чужом колене, как на плахе. Но для остальных могло показаться, что здесь начинается сцена как из взрослого фильма.       — Шедевр! — прошептал Физзи, прижимая телефон к груди.       — А теперь… — он посмотрел на них с внезапной, почти трогательной серьёзностью, — …теперь я оставлю вас одних. Вам явно нужно… поговорить. Наедине. Без свидетелей. — Он подмигнул им обоим так многозначительно, что это могло означать что угодно, от «займитесь сексом» до «выясните отношения». — Увидимся завтра, любовнички! Не деритесь сильно! Энджел, я буду наверху! В комнате, где самая большая кровать!       И с этими словами, счастливый и довольный, он выпорхнул из кабинета, оставив дверь приоткрытой.       Тишина, которая воцарилась после его ухода, была оглушительной. Она звенела в ушах. Рука Энджела всё ещё лежала на колене Хаска.       Хаск первым нарушил молчание. Он не убрал колено. Он просто расслабился ещё больше, откинувшись на спинку, и тихо, от всего сердца, рассмеялся. Это был негромкий, срывающийся смех, полный чистого, неконтролируемого веселья и того самого безумия, которое он только что видел в глазах Энджела.       — О, Люцифер, — выдохнул он, вытирая выступившую от смеха слезу. — Это было… гениально. Он гениален. Ты видел своё лицо? Теперь я понял, почему он лучший комедиант всего ада!       Энджел медленно, очень медленно, убрал руку. Он поднялся с дивана. Движения были неестественно плавными. Он подошёл к бару, стоявшему в углу кабинета, взял первый попавшийся хрустальный графин и, не глядя, швырнул его в стену. Стекло разбилось с громким, яростным звоном.       Потом он взял второй. И разбил его.              Потом третий.       Он не кричал. Он просто методично, с каменным лицом, уничтожал хрусталь, как будто в каждом бокале был заперт кусочек того унижения, которое он только что пережил. Осколки летели, сверкали в розовом свете, ложились на ковёр поверх бумаг.       Хаск перестал смеяться. Он наблюдал. И его восторг сменился чем-то более глубоким, почти благоговейным. Он видел не истерику. Он видел ритуал. Последний доступный Энджелу способ выразить ту бурю, которую нельзя было выпустить иным путём. Хаск давно заметил, что в порыве ярости Энджел стремился что-то сломать. Под рукой всегда оказывалась хрупкая посуда. Это было так же прекрасно, как и та пытка «близостью» минуту назад.       Когда на баре не осталось ничего целого, Энджел остановился. Он тяжело дышал, стоя посреди осколков, безупречный костюм был теперь в пыли и мелких царапинах от отлетевших осколков.       — Выйди, — сказал он наконец, не оборачиваясь. Голос был хриплым, измотанным, лишённым всего, даже ненависти. — Просто… выйди. Сейчас же.       Хаск встал. Он не боялся. Он понимал. Энджелу нужно прийти в себя после такой хорошей игры для одного зрителя.       — Хорошо, — тихо сказал он.       Он вышел, осторожно переступая через осколки. На пороге он обернулся. Энджел всё так же стоял, глядя в стену, усеянную следами от хрусталя.       — И, Энджел? — добавил Хаск. — Спасибо за вечер. Это было… незабываемо.       И он ушёл, оставив паука в одиночестве посреди разбитого хрусталя, сияя самой широкой улыбкой от мысли, что все эти три дня Энджел будет унижаться перед ним.