Взрослые игры

      Хаск ждал Кармайн внизу, в окружении обломков и крови. Он курил. Уже третья сигарета по счёту за 15 минут. Наверху в одиночестве лежал Энджел без сознания, и каждый хриплый вдох, долетавший сверху, отдавался в висках Хаска тупой, тревожной пульсацией.       Он не услышал, как она вошла. Просто в какой-то момент в дверном проёме, заваленном щепками, возникла тень. Невысокая, чёткая, как вырезанная из серого камня. Кармила Кармайн. Её безупречный костюм чёрного цвета с перевязанными белыми лентами казался насмешкой над окружающим хаосом. В руках — не сумка, а плоский, матово-чёрный кейс из материала, который поглощал и без того скудный свет от пентаграммы.       Она вошла, и воздух в баре стал другим. Запах разложения, крови и пороха не исчез, а отступил, словно её личное пространство было окружено невидимым, стерильным полем. Её кровавый взгляд скользнул по залу, по разгромленной у бару, по лужам засохшего золота, и наконец остановился на Хаске. Ни отвращения, ни удивления. Чистая, безличная оценка, как у санитара, вошедшего в морг.       — Хаск, — сказала она вместо приветствия. Голос был ровным, негромким. — Пациент наверху?       Хаск кивнул, выпуская струю дыма.       — Проводите меня, — произнесла она тем же ровным тоном.       Он повернулся и пошел к лестнице, чувствуя ее беззвучные шаги за спиной. Она не спотыкалась об обломки, не касалась запачканных кровью стен — двигалась как призрак через руины, которые для неё, казалось, не существовали.       В спальне её взгляд скользнул по стерильному порядку, по телу на кровати, и остановился на раздробленной ноге. Никакой эмоции. Только всепоглощающая сосредоточенность.       Она поставила кейс на пол. Щелчок замков прозвучал как приговор.       — Компрессионный перелом с размозжением мягких тканей, — произнесла она, уже расстегивая нарукавники. — Начало сепсиса от инородного включения в плече. Шок заблокировал авторегенерацию. Безобразно.       Она открыла кейс. Внутри лежали шприцы, ампулы и куча склянок. Она взяла длинную, серебряную иглу, к основанию которой была припаян пакет с прозрачной жидкостью, она аккуратно подвесила его за металлическую спинку кровати.       — Держите его, — бросила она через плечо, не глядя на Хаска. — Тело может реагировать непредсказуемо.       Хаск придавил Энджела, чувствуя ледяной пот под ладонями. Кармайн без колебаний вонзила иглу в основание шеи. Тело выгнулось в немом спазме, потом обмякло. Из кончика иглы сочилась прозрачная жидкость.       — Анестезия и запуск метаболических процессов. Введена капельница с натрием хлоридом. А также вколот адреналин гидрохлорида мезатон, — пояснила она монотонно. — Теперь можно работать.       Её работа была жутким балетом. Пальцы водили над раной. Хаск смотрел, и ему стало плохо. Кармила аккуратно пинцетом перебирала Энджела, отделяя мёртвые от живых тканей. Воздух пах озоном и горелой плотью.       Изредка она приказывала Хаску:       — Голову левее.       — Не давайте смещаться тазу.       — Капиллярное кровотечение в бедре. Остановлено.       Сколько времени прошло Хаск не знал. Нога все еще была уродлива, но по крайней мере зашита. Рана на плече закрылась тонким, перламутровым шрамом.       Кармайн отстранилась. На её лбу выступила испарина, но дыхание оставалось ровным.       — Нам повезло, что это обычное ранение, а не от ангельского клинка. — Она закрыла кейс. — Помогите ему помыться, как он придёт в себя. Он очнется через шесть-восемь часов.       — Что по оплате? — наконец спросил он, не зная куда деть себя от тревоги.       Она повернулась к Хаску, и её красные глаза будто впервые увидели его не как помеху, а как собеседника. Усмешка, тронувшая её губы, была сухой.       — По оплате? — глухо, с лёгким ударением, переспросила Кармайн, а затем усмехнулась. — Энджел очень часто поставляет мне свои паутинные изобретения, иногда абсолютно бесплатно. Думаю, на этом достаточно. Скажите ему, что долг перенесён на следующий образец.       Она взяла кейс и направилась к двери.       — И да, Хаскер, я рада, что вы присматриваете за ним. Кажется, он впервые доверяет кому-то… так сильно.       Кармила махнула рукой и ушла, оставив после себя странную правду, которая приятно отозвалась на сердце.

***

      Сознание вернулось к Энджелу тихо. Хаск дремал вполглаза в кресле, и первое, что он почувствовал, был не звук, а взгляд. Тот самый, острый, даже сквозь пелену боли и лекарств. Хаск открыл глаза.       Энджел лежал, уставившись в потолок. Не шевелился. Просто смотрел. Его лицо было бледным и пустым, словно чистая грифельная доска, на которой ещё только предстоит написать все последствия этого провала. Он попытался повернуть голову. Мышцы на шее напряглись, дрогнули, и он замер, с трудом соображая, почему тело не слушается. Потом его взгляд, медленный и тяжёлый, пополз вниз, к уродливой конструкции из бинтов и подушек, что заменяла ему левую ногу.       Хаск увидел, как в розовых глазах мелькнула паника. Чистая, животная, незнакомая. Энджел задержал дыхание, и Хаск понял — демон не чувствует ноги. Для существа, привыкшего к абсолютному контролю над шестью конечностями, это должно было быть равносильно ампутации души. Всё внутри Хаска натянулось, как струна. Желание вскочить, схватить его за плечи, заставить почувствовать что угодно, только не эту пустоту — было почти физическим. Но он знал Энджела. Любое прикосновение сейчас будет воспринято как жалость. Вряд ли бы сейчас он хотел жалости к себе.       Поэтому Хаск лишь выдавил из себя что-то, похожее на сарказм.       — О, смотри-ка, — голос Хаска прозвучал хрипло от недосыпа и натянутых нервов. — Красавец очнулся. Добро пожаловать в мир живых. Как ощущения?       Энджел перевёл на него взгляд. Взгляд был пустым, но где-то в глубине, под шоком, уже тлела знакомая искра — предвестник будущей ярости и язвительности. И это было хорошо. Это означало, что он ещё там, внутри.       Потом Энджел медленно, с видом великого мученика, приговорённого к казни, поднял руку — не ту, что в гипсе, а другую. Сделал два отрывистых жеста: сначала ткнул пальцем в собственные бескровные губы, потом провёл ладонью по абсолютно плоскому животу.       Хаск уставился на него.       — Что, немой стал? Или язык проглотил?       Энджел закатил глаза с такой театральной выразительностью, что, казалось, мог бы посмотреть собственный затылок.       — Сейчас принесу, — фыркнул Хаск, поднимаясь с кресла. Суставы затрещали, всё тело ныло протестом.       Он побрёл на кухню, оставляя Энджела в гробовой тишине спальни. В глубине холодильника он нашёл коробку с надписью «Куриный бульон. 5 минут». Идеально. Кармайн говорила — ничего тяжёлого. Он налил мутную жидкость в самую большую кружку и сунул туда ложку.       Когда он вернулся, Энджел лежал в той же позе, но в его глазах уже разгорался знакомый огонёк — тот самый, язвительный и колючий, что просыпался раньше, чем способность связно говорить. Он посмотрел на кружку, потом на Хаска, и весь его вид кричал: «И это всё?»       — Кармайн велела ничего тяжёлого, — отрезал Хаск, садясь на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Энджел инстинктивно попытался дёрнуться прочь. Ничего не вышло. Он мог только лежать. — Так что держи своё царское угощение. Из пакетика.       Хаск зачерпнул ложку. Парок поднялся тусклый, пахло солью и чем-то искусственно-куриным. Он поднёс её к бледным губам Энджела.       И тут Хаск увидел это. То, ради чего, наверное, и стоило иногда проходить через весь этот ад. Абсолютное, пожирающее изнутри унижение. Энджел Даст, которого боялись, который убивал ангелов, который заставил Хаска выбираться из паутинной ловушки, закрыл глаза. Ресницы дрогнули. Он сжал губы в тонкую белую нитку, а потом, будто сдавая последнюю неприступную крепость, медленно их разжал.       У Хаска перехватило дыхание.       Хаск влил ему в рот бульон. Энджел сглотнул. Глаз не открывал. Кажется, он хотел сплюнуть, но ещё не решался.       — Ну давай же, — пробормотал Хаск, и в его хриплом шёпоте не было насмешки. Была твёрдая нежность, закалённая в огне драки с ангелами и в тишине этой комнаты. — Не дури.       Энджел покорно открыл рот. И ещё. И ещё. Он ненавидел каждую секунду этого — Хаск видел, как напряжена его челюсть, как он избегает встречи взглядов. Но ел. Потому что должен был. Потому что даже его гордыня понимала: чтобы выздороветь, нужно сначала выжить.       Когда кружка опустела, Хаск осторожно вытер ему уголок рта подготовленной салфеткой.       — Вот и умница, — сказал он, и в его голосе не было ни капли умиления. Была простая констатация факта: ты сделал то, что нужно. — Теперь спи. Кармайн сказала, что тебе нужен покой. А я… — Хаск тяжко вздохнул, глядя на дверь, за которой лежал подвал и его мрачный секрет, — я пойду разберусь внизу.       Энджел кивнул, едва заметно. Веки уже слипались, тело, получив крошечную порцию энергии, снова сдавалось в плен забытья.       Хаск встал и вышел, закрыв за собой дверь. В тишине коридора он на мгновение прислонился к стене, чувствуя, как адреналин окончательно опадает, оставляя после себя лишь тяжёлую, костную усталость.       Он сражался с ангелами не из долга и не ради победы. Он делал это, потому что мысль о мире, в котором не будет этого раздражающего, гениального, невыносимого паука, была невыносима.

***

      В проёме замелькали первые тени: плотные, земные, пахнущие потом, страхом и пылью. Грешники. Они робко вглядывались в полумрак, их лица были палитрой пережитых ужасов: растерянность, дикое облегчение, пустота шока.       Молча, словно по негласному приказу, они принялись за работу. Кто-то стал оттаскивать тяжёлые балки, кто-то принялся сметать осколки стёкол и костяной крошки. Звуки были приглушёнными, осторожными, будто они боялись разбудить ту боль, что ещё витала в воздухе.       И тут из этой тихо копошащейся массы вырвался Седрик. Подросток, худой и угловатый, как щенок, которому вечно не хватает корма. Его глаз, огромный на бледном лице, засек Хаска в этом беспорядке, и он помчался через зал, перепрыгивая груды обломков.       — Хаск!       Хаск обернулся. На удивление, он был рад видеть подростка. Седрик был цел. Не поцарапан, не напуган до немоты, а живой, дышащий, с тем самым знакомым беспокойным огоньком во взгляде. Хаск кивнул.       — Как твои дела, Седрик?       — Всё в порядке! — выпалил подросток, запыхавшись. — Было, конечно, жутковато. Всё-таки моё второе истребление как-никак. Но в этот раз в бункере! — Он огляделся, и его взгляд, сканирующий и тревожный, тут же вернулся к Хаску. — А где Энджел? Обычно он встречает всех грешников здесь.       Вопрос висел в воздухе. Хаск почувствовал, как к горлу подкатывает комок усталости. Он не стал смотреть Седрику прямо в глаза, сделав вид, что рассматривает дыру в стене.       — Отсыпается. Вымотался знатно. Я пришёл навести тут хоть какое-то подобие порядка, а потом тоже вернусь. И самому отдых не помешает.       Седрик замер, и на его лице отразилось немое удивление, быстро сменившееся догадкой и страхом.       — Вы… вы что, в это истребление столкнулись с ангелами? — прошептал он, и его голос дрогнул. — Я слышал… они ничего живого не оставляют на своём пути. Хорошо, что вы смогли от них сбежать.       Сбежать.       Слово повисло между ними, горькое и нелепое. Перед глазами Хаска встали вспышки клинков, хруст чужих костей под его кулаками, тихий стон Энджела, когда тот рухнул.       Уголок его губ дрогнул в усмешке — сухой, беззвучной, без капли веселья.       — Да, — хрипло сказал Хаск, отводя взгляд к грешникам, которые уже начинали оживлять мёртвое пространство бара. — Что-то вроде того. Бегали тут, как угорелые. Теперь иди, помоги другим с полками. И смотри под ноги — тут везде осколки.       Он дал Седрику легкий подзатыльник — жест, балансирующий на грани между шуткой и приказом. Подросток кивнул, всё ещё с широким, полным невысказанных вопросов лицом, и побежал прочь, растворившись в растущей суете. Для него уже было героизмом встретиться с ангелами лицом к лицу и при этом не умереть.       Хаск остался стоять среди оживающих руин. Шум работы, приглушённые голоса, скрежет волочимых обломков.       Он вздохнул, взял первую попавшуюся балку и с глухим стоном сорванных мышц потащил её в сторону. Работа была лучшим лекарством от мыслей.

***

      Следующие несколько часов прошли в тягучей, мучительной череде пробуждений, коротких вспышек ясности и снова провалов в забытьё. Хаск всё ещё дремал в кресле, урывками, каждый раз вырывая себя из сна при малейшем шорохе с кровати.       Когда часы показывали ранее утро, Энджел проснулся по-настоящему. Он лежал с закрытыми глазами, но Хаск по напряжению его челюсти понял — сознание кристально ясно.       — Если ты пришёл меня убить, — произнёс Энджел тихо, не открывая глаз, — то советую не медлить. Клинок в тумбочке, справа от тебя. Первый ящик.       Хаск тяжело вздохнул, поднимаясь. Кости ныли протестом. На будущее ему стоит занять какую-нибудь гостевую спальню, чтобы оказываться рядом с Энджелом в нужный момент.       — Я уже говорил, что не буду тебя убивать, Энджел. — Он подошёл к кровати. — Кармайн велела тебя помыть, когда очнёшься. Давай не будем откладывать.       Розовые глаза резко открылись. В них вспыхнул дикий ужас.       — Я сам о себе позабочусь, блять! — голос Энджела сорвался на пронзительный, почти неслышный визг, от которого зазвенело в ушах. Он попытался резко дернуться, чтобы отползти, и тут же замер, скрипнув зубами от боли, которая пронзила его насквозь. Осознание собственной беспомощности накрыло его новой, более чёрной волной ярости. Изумлённый и растерянный Энджел оказался потрясающим зрелищем. Вся его демоническая надменность разбивалась в дребезги о простую физическую невозможность подняться и уйти.       — Я убью тебя, слышишь?! — он хрипел, его пальцы впились в простыни. — Если хоть одна ебаная душа сейчас зайдёт в мою спальню и увидит меня таким… ты даже осознать не успеешь, как умрёшь!       Хаск, не говоря ни слова, аккуратно присел на край кровати. Медленно, давая тому время отпрянуть, хотя Энджел физически не мог отстраниться, он попытался завести руку под спину, чтобы приподнять, Энджел инстинктивно вцепился ему в грудки.       Он держал его, подтягивая так близко к своему лицу, что Хаск невольно мог различить, как под белым мехом проступает краска бессильного стыда.       — Слышишь меня, ублюдок?! Я тебя убью!       Хаск даже в самых смелых фантазиях не мог представить, что такое произойдёт. Покрытый пылью и чужой кровью, полностью обнажённый, легендарный Энджел Даст, кошмар грешников и головная боль небес, держится за него как утопающий за соломинку. И Хаск — единственный, кто может ему помочь. Мысль была настолько абсурдной и неопровержимой, что в его горле родился сдавленный, хриплый звук, не то смешок, не то стон.       — Я понял, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал непривычно спокойно на фоне этого тихого безумия. — Так ты позволишь мне помочь тебе помыться?       Мгновение тишины. Дрожь в цепких пальцах, впившихся в его футболку. Потом Энджел выдохнул. Всё напряжение из тела ушло разом, оставив лишь тяжёлую, постыдную пустоту.       — Сукин сын, — прошептал он глухо, беззвучно, и опустил подбородок на собственную грудь, разжимая пальцы.       Хаск молча, методично, стараясь не смотреть на то, как стыд жжёт уши демона, он продолжил своё дело. Каждое движение, каждый перенос веса отзывался у Энджела сдавленным стоном, который он тут же глушил, прикусывая губу до крови. Он был скованным, негнущимся, как манекен из хрупкого стекла, и Хаск чувствовал, как всё его тело напряжено до предела.       Они двигались к двери ванной мелкими, шаркающими шажками. Хаск, обхватив его туловище, почти неся, Энджел, ковыляя на одной ноге и вцепившись мокрыми от пота пальцами в его плечо. Казалось, путь длиной в пять метров растянулся на километр.       Ванная комната, стерильная и сияющая холодным кафелем, встретила гулким эхом шагов. Здесь пахло духами Энджела, дорогим мылом и теперь — лекарственной горечью. Хаск посадил его на табурет, прислонённый к раковине, и на секунду они оба просто сидели, переводя дыхание — один от усилия, другой от боли и унижения.       — Не смотри, — выдавил Энджел, отворачиваясь, когда Хаск потянулся к крану, чтобы настроить воду.       Хаск не ответил. Он и не смотрел. Взгляд был прикован к струе воды, к полотенцу, к гелю для душа — к чему угодно, только не к тому, как по лицу демона, смотрящего в стену, катится одна-единственная, яростная слеза, которую тот даже не пытается стереть. Потому что поднять руку — значит признать, что она есть.       Вода стала тёплой, почти горячей. Пар начал заволакивать зеркало, стирая отражения. Энджел принимал помощь с неохотой. Позволял его рукам вытереть с кожи засохшую кровь, пот и пыль битвы. Он склонял голову под напором струи, смывающей грязь.       Постепенно плечи Энджела разжимались, дыхание выравнивалось, а ярость в глазах, которую Хаск ловил в редкие моменты, когда тот поворачивал голову, медленно таяла, оставляя после себя лишь усталое, выжженное дно.       Вода в ванне была уже мутной, окрашенной в ржавые, золотистые и розоватые оттенки. Хаск, стоя на коленях на холодном кафеле, методично натирал Энджелу спину мочалкой. Тело под его руками было хрупким, костлявым, каждый позвонок чётко проступал под кожей. Тишину нарушал только шум воды и их дыхание.       — Откуда ты узнал, что ангела можно убить? — спросил Хаск, и его голос, приглушённый паром, прозвучал неосторожно громко в этой интимной тишине.       Пальцы Энджела, лежавшие на краю ванны, слегка дёрнулись. Он смотрел не на Хаска, а в мутную, кровавую воду, в которой отражалось его искажённое лицо.       — Я же говорил, что знаю, потому что убил одного раньше, — тихо, без интонации, отозвался паук.       — Да, — не отставал Хаск, продолжая движения мочалкой. Он чувствовал, как под ладонью напрягаются мышцы. — Но ты не говорил как.       Энджел слегка пошевелил здоровой ногой. Плеснул воду. Он, казалось, растворялся в этом пару, в этой грязной воде, уносящей смываемую с него историю. Хаск думал, что ответа ждать не стоит. Но тогда Энджел заговорил, не поворачивая головы, глядя прямо перед собой в никуда.       — Знаешь, Хаск, — голос стал странно прозрачным, отрешённым, — я расскажу тебе всё. А дальше… — он наконец медленно повернул голову, и розовые глаза в полутьме комнаты встретились со взглядом Хаска. В них не было ни злости, ни вызова. Только пугающая, леденящая ясность. — А дальше ты сам вправе решить, что делать с этой правдой. И что делать… со мной. Может это подтолкнёт тебя убить меня.       Он замолчал. Слова повисли в сыром, горячем воздухе между ними, тяжелее свинца.       Хаск перестал двигать мочалкой. Рука замерла на спине Энджела, чувствуя под ладонью горячую дрожащую кожу.