Взрослые игры

      Воздух на частной взлётной площадке был прохладным и жидким, пахнущим озоном и далёкой пылью других кругов. Корабль Асмодея, похожий на чёрную жемчужину с алмазными гранями, тихо гудел, готовый к отбытию.       Физзароли, уже стоя на трапе, обернулся. Колокольчики на колпаке колыхались на едва уловимом ветру. Вся дурашливая энергия куда-то испарилась, оставив лишь тёплую, спокойную серьёзность.       — Ну что, Энджи, — сказал он, и голос его звучал непривычно мягко. — Ты же помнишь, да? Что бы ни случилось, что бы ты ни натворил… я всегда буду на твоей стороне.       Это была не просто фраза. Это был завет. Клятва, выкованная недолгим временем их дружбы, но стоившая дороже всего золота мира. Энджел почувствовал, как в горле встаёт знакомый, тёплый и горький ком. Он заставил уголки губ растянуться в улыбку — настоящую, но до боли хрупкую.       — Помню, Физзи. Всегда.       Но пока его губы улыбались, в голове, холодной и ясной, как лезвие, пронеслась другая мысль. Грустная и неумолимая, как закон физики:       «Он всегда будет на моей стороне. Но он сам… не вечен. Он — чертёнок. Сейчас Физзи горит ярко, но однажды сгорит. И когда его не станет…»       Мысль оборвалась, не желая формулироваться до конца. Но картина была ясна. Он останется один. Один на один с вечностью, с тишиной, с этим бесконечным, утомительным существованием. И… с Хаском. С тем, кто был одновременно и его тюрьмой, и его самым странным, самым нежеланным якорем в этой реальности. Когда Физза не станет, Хаск останется единственной значимой связью с чем-то живым, что у него есть. И тогда, наверное, ему действительно будет уже нечего терять. Эта мысль была одновременно пугающей и… освобождающей.       Он махнул рукой на прощание, пока маленькая фигурка вприпрыжку не скрылась в недрах корабля. А потом долго стоял, пока тот не растворился в багровом небе, оставив после себя лишь тишину и чувство, будто вырвали кусок души, оставив после холодный, хорошо знакомый вакуум.

***

      Энджел сидел за столом в своём розовом кабинете, что за время работы стал ему настоящим спасением, не включая свет, он смотрел на Кристалл Асмодея.       Кристалл лежал перед ним на бархатной подушечке — идеальный, холодный, размером с кулак. Призрачный свет из окна играл на его гранях, заставляя кристалл слегка мерцать, как далёкая, недостижимая звезда. Ключ к любому месту в Аду. Билет на выход из любой ситуации.       «Куда?» — единственный вопрос висел в воздухе.       Куда первым делом убежать, когда можно всё? В шикарный курорт в Кольце Похоти? В запретные архивы Гнева? На богемную вечеринку Чревоугодия?       Но Энджел больше не хотел ни шика, ни знаний, ни веселья. Хотелось чего-то простого. Чего-то такого, чего в Аду быть не могло по определению.       И тогда память, коварная и безжалостная, вытащила на поверхность обрывок. Не из его славы, не из его падений. Из до.       Пьяные. Они с Черри, молодые, глупые, ещё не знающие, что их ждёт, валялись на плоской крыше какого-то жилого дома. В воздухе пахло дешёвым пивом, пылью и свободой. Адское небо пылало вечным закатом, пронзённым гигантской, неподвижной пентаграммой.       Черри, заплетающимся языком, ткнула пальцем в это кроваво-багровое небо.       — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — её голос был хриплым от смеха и выпивки. — Я… я бы, блять, хотела ещё раз увидеть звёздное небо. Настоящее. Тёмное-тёмное. Просто тихо полежать и смотреть.       Энджел тогда лишь кивнул, слишком пьяный, чтобы понять всю глубину этой тоски. Тогда это казалось таким смешным. Но сейчас, сидя в своём розовом кабинете с ключом от всего Ада в руках, он понял.       Да.       Звёздное небо.       Не адское марево, не неоновые вывески, не магические всполохи. А тишина, холод, бесконечная чернота и крошечные, чистые точки света, которые ничего от тебя не хотят. Которые просто есть. И которые можно просто созерцать, чувствуя себя одновременно песчинкой и частью чего-то необъятного.       Он взял кристалл в ладонь. Холодный, тяжёлый, живой. Внутри него пульсировали туманности, как пародия на настоящие галактики.       Длинные, изящные пальцы двигались с болезненной осторожностью. Он осторожно коснулся камня. Кончики пальцев скользнули по идеальным, холодным граням, погладили их — нежно, как касаются чего-то хрупкого и драгоценного. Как будто просили прощения за то, что сейчас будут использовать.       Он вложил в это прикосновение всё: и память о звёздах с Черри, и страх перед вечностью без Физза, и невыносимую тяжесть взгляда Хаска, и желание просто… перестать быть Энджелом Дастом хотя бы на одну ночь.       Кристалл ответил. Не вспышкой, а мягким, глубоким свечением изнутри. Туманности в его сердце заклубились быстрее, и прямо перед Энджелом, в двух шагах от бархатного кресла, воздух разорвался.       Перед ним предстало окно в другую реальность. Сквозь него он увидел не пейзаж, а… темноту. Не плоскую темноту комнаты без света, а глубину. И в этой глубине — крошечные, холодные, немыслимо далёкие огоньки.       Всё, что Энджел видел за последние месяцы — блеск собственного клуба, холодную ярость Вельвет, странную одержимость Хаска, глаза Кармилы полные жалости, едкие улыбки Аластора, усталую мудрость Асмодея, безумную заботу Физза, свои собственные слёзы на подушке — всё это померкло, стало картонными декорациями.       А это… это в щели в реальности… было самым прекрасным.       Без раздумий, Энджел прыгнул вперёд.

***

      Переход был не падением, а перетеканием. Из искусственной, пахнущей пылью и деньгами тишины кабинета — в живую, поющую тишину ночи.       Его каблуки утонули не в паркете, а в траве, покрытой росой. Сложный коктейль из запахов влажной земли, хвои от далёкого леса, полыни и миллиона цветущих ночных трав. Запах деревенской жизни, не искажённой металлом, бетоном и вечной спешки.       И над ним… О, Боже…       Над ним было небо.       Бескрайняя, чёрная, бархатная бездна, усеянная алмазной крошкой. Звёзды. Миллиарды звёзд горели холодным светом. И от этого их скопления, их россыпи, эта молочная река Млечного Пути, рассекающая тьму — всё это выглядело не как украшение. Это выглядело как… взгляд. Бесчисленные глаза одного колоссального, непостижимого Существа. Бога? Вселенной? Неважно. Они смотрели. Видели.       Энджел ахнул, и его ноги подкосились. Он рухнул на спину в прохладную траву, не чувствуя удара. Его взгляд прилип к небу.       И мысли, быстрые, обрывистые, как вспышки тех же звёзд, пронеслись в голове, сметая всю его циничную адскую философию, которую он когда-то привил себе, чтобы выжить.       Что если… Что если Ад и Рай — это не наказание и награда?       Что если это просто… разные пути? Разные школы? Одних отправили в жёсткую школу выживания, других — в школу благодати.       А Он… А Бог? Что если Он — это не старик на облаке? Что если Он — вот это? Это небо? Эти звёзды-глаза?       И что если… даже сейчас, будучи законченным, распущенным, грешным жителем Ада… Энджел всё ещё находится под Его взглядом? Под этим бесстрастным, всевидящим, вечным наблюдением? Что если Он не отвернулся? Что если Он просто… смотрит? Как смотришь на ребёнка, заплывшего слишком далеко, но всё ещё ждёшь, когда тот сам приплывет назад?       Мысли были тихими, почти беззвучными. Но от них в груди разлилось странное, щемящее тепло, смешанное с леденящим ужасом.       — Ну и бред, — прошептал Энджел в бесконечную, звёздную ночь, и его голос прозвучал чужим, маленьким, потерянным.       Как бы в ответ, одна из крошечных, далёких звёздочек на краю его зрения дрогнула и медленно, величаво понеслась по небосводу, оставляя за собой тончайший, серебряный шлейф. Падающая звезда. Символ желаний для тех, кто ещё верит в такие глупости.       Энджел не загадывал желание. Он просто смотрел, как эта искра растворяется в темноте. Он лежал на спине в поле, в центре реального мира, в самом сердце тишины и красоты, которую забыл, что может существовать. И был совершенно, абсолютно один. Он был песчинкой под взглядом вечности, и в этом не было величия. Была только тоска.       И тут, как будто сама вселенная решила подыграть его меланхолии, в небе напротив прочертила дугу ещё одна падающая звезда. Ярче, медленнее, намереннее. Она словно ждала.       Старая, детская, абсолютно идиотская примета отчего-то голосом сестры всплыла в памяти сама собой. «Загадай желание, пока звезда не погасла.»       Раньше он бы фыркнул. Сейчас его губы лишь беззвучно шевельнулись.       На удивление самому себе, он не загадал покоя. Не загадал забвения. Не загадал смерти, хотя она всё ещё маячила на горизонте его мыслей тёплым, соблазнительным концом.       Он загадал то, чего на самом деле хотел, и от чего свело желудок стыдом и жадностью:       — Хочу, когда-нибудь, увидеть это ещё раз. Но чтобы… чтобы рядом был кто-то.       Желание было настолько простым и настолько невозможным, что стало больно. Кто этот «кто-то»?       Мысль тут же, предательски, подсунула образ.       Черри. Она бы ахнула, расплылась в улыбке, стала бы тыкать пальцем в созвездия и придумывать им похабные названия. Она бы прошептала: «Видишь, Тони? Звёзды всё ещё тут, несмотря на весь пиздец. Правда круто?». И они бы лежали молча, плечом к плечу, как в старые добрые.       Но Черри больше не было.       Физзароли, наверное, никогда и не видел звёздного неба. Он родился в Аду. Для него «небо» — это потолок циркового шатра или свод какого-нибудь грандиозного клуба. Энджел представил, как чертёнок таращится на эту красоту, пытаясь её оценить, и… ему стало неловко. Стоит посоветовать Асмодею показать Физзароли звёзды. Чертёнку они бы обязательно понравились.       А потом… Хаск.       Мысль впилась в сознание, как крюк. Резкая, нежеланная, ясная. Энджела передёрнуло. Почему он? Почему в этот момент, когда он почти что коснулся чего-то святого, в голову полез образ самого циничного, самого… принадлежащего ему существа?       Он представил Хаска здесь. В помятой рубашке и брюках на лямках. Молчаливого. Сидящего или лежащего в двух метрах от него, также смотрящего вверх. Не говорящего ни слова. Просто… присутствующего. И от этой картины стало невыносимо. Потому что это было бы уже не одиночество. Это было бы… что-то другое. Что-то опасное и странное.       Мысль была настолько пугающей, что его тело среагировало раньше разума. Чтобы отогнать её, чтобы вернуть себе этот миг чистой, безлюдной красоты, он сделал единственное, что пришло в голову.       Он медленно, почти с благоговением, поднял руку. Длинные, бледные пальцы протянулись к небу, к этой алмазной россыпи. Его пальцы дрожали от напряжения и холода. Кончики тянулись вверх, в чёрную бездну, где холодный свет звёзд был так близок визуально и так безнадёжно далёк на самом деле. Он тянулся, как ребёнок к недосягаемой игрушке на полке. В этом жесте не было ничего, кроме чистой, немой тоски по связи. По тому, чтобы хоть что-то в этом равнодушном мире оказалось в пределах досягаемости.       Он так и не дотронулся, конечно. Только почувствовал, как ещё более ледяной ветерок обвил его запястье. Он опустил руку, положил ладонь на влажную, прохладную траву рядом со своим лицом. И просто лежал, чувствуя, как одиночество, которое он только что пытался оттолкнуть этим жестом, возвращается, обволакивает его плотнее прежнего, приправленное теперь горечью несбыточного желания и досадой от неожиданной, нежеланной мысли.       Но где-то очень глубоко, под всеми этими слоями боли, теплился крошечный, только что зажжённый огонёк. Желание. Не на смерть. А на ещё один шанс. Не в одиночку.