Взрослые игры

      Хаск погрузился в отчёты казино, в кабинете. Тихий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не резкий, не требовательный. Вежливый. Необычайно вежливый.       — Войдите, — бросил он, не поднимая головы, ожидая увидеть кого-то из своих людей, которое Энджел мог бы пустить на порог своего пентхауса.       Дверь открылась. Хаск поднял взгляд и… застыл.       В дверном проёме стоял сам Энджел. Его лицо было спокойным, почти нейтральным, но в позе читалась некая… решимость.       Сердце Хаска сделало в груди непозволительно громкий толчок. Энджел. Сам пришёл. В его кабинет. Кабинет, который сделал для него Энджел.       Хаск забыл про отчёты. Он медленно отодвинул стул, встал, не в силах скрыть вспыхнувшую на его лице смесь изумления и почти детской надежды.       — Энджел, — его голос прозвучал чуть хрипло. Он сглотнул. — Я… могу как-то помочь?       Энджел не ответил сразу. Он лишь приподнял бровь, в его взгляде мелькнуло что-то сложное — усталая снисходительность, может быть, даже капля сожаления о том, что он сейчас делает. Потом он шагнул в сторону, придерживая дверь, и распахнул её пошире.       И в проёме показался Седрик.       Он стоял, зажавшись в дверной коробке, будто боялся, что пространство кабинета Хаска его сожрёт. Единственный глаз был прикован к паркету, плечи напряжены до каменной скованности. Но в этой скованности не было прежнего испуганного трепета. Была… собранность. Как у солдата, идущего на самое трудное задание.       Хаск почувствовал, как по спине побежал холодок.       Энджел мягко, но неотвратимо подтолкнул Седрика вперёд, в кабинет, и сам вошёл следом, закрыв дверь с тихим щелчком. Он обошёл Седрика и встал чуть позади и сбоку. Его руки легли Седрику на плечи.       — Ну вот, Седрик, милый, — сказал Энджел, и его голос вдруг стал невероятно мягким, тёплым, каким он говорил с самыми дорогими клиентами или с детьми, которых нужно утешить. — Он тут. Можешь говорить. Как мы и договаривались. Никто тебя не обидит.       Последняя фраза была сказана уже с лёгким, но недвусмысленным стальным оттенком и явно адресована Хаску. «Ты его не тронешь».       Хаск стоял за своим столом, отрезанный от них этой внезапно возникшей дистанцией. Он смотрел на Седрика, на его опущенную голову, на плечи под ладонями Энджела. И он смотрел на Энджела, на его ласковое, но непроницаемое лицо.       «Как мы и договаривались». Значит, они уже говорили. Без него. Энджел и Седрик. Договаривались о том, как Седрик придёт и что-то скажет. Хаску.       Вся его утренняя благодать, всё мрачное удовлетворение испарились, оставив после себя пустоту, которую начало заполнять леденящее предчувствие. Это не было нападением Векса. Это было что-то хуже. Это было объединение двух его миров против него. Мира Энджела, к которому он так стремился, и мира Седрика, который он считал своей законной вотчиной.       Он медленно опустился обратно в кресло, пытаясь сохранить маску контроля. Но пальцы, сжавшие ручку, побелели.       — Говори, — выдавил он, и его голос прозвучал неестественно глухо в тишине кабинета.       Седрик поднял голову. Его глаз, наконец, встретился с жёлтым взглядом Хаска. В нём была тяжелая, взрослая решимость.       Хаск сразу же понял, что сейчас его идеальный, сбалансированный мир треснет по-настоящему. И на этот раз трещина пойдёт из самого центра. Из того места, где стояли двое, которых он, как ему казалось, защищал и которым покровительствовал.       Тишина в кабинете Хаска была густой, как смола. Она давила на уши, делая каждый шорох: скрип пола под ногой Энджела, и неровное дыхание Седрика — оглушительно громким.       Седрик стоял, ощущая на своих плечах вес рук Энджела. Этот вес не позволял сбежать. Давал опору. И это была единственная причина, по которой он не рухнул на колени от страха.       Он заставил себя поднять взгляд. Хаск сидел за столом, его лицо было высечено из гранита, но в жёлтых глазах полыхали угли ожидания.       — Я… — голос Седрика сорвался на первом же слове. Он сглотнул, собрался. — Я пришёл сказать спасибо.       Хаск не пошевелился. Пальцы чуть сильнее сжали ручку, и тонкий трек послышался в тишине.       — Спасибо за… за всё, — продолжил Седрик, глядя в точку на столе, чтобы не встречаться с прямым взглядом Хаска. — За то, что учил. За то, что ругал, когда я делал неправильно. За… за велосипед. И за то, что ловил, когда падал. — Он сделал паузу, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Я… у меня никогда не было отца. Никто никогда так… не заботился. Не пытался сделать из меня что-то большее. И для меня это… это много значит. Правда.       Казалось, гранитное лицо Хаска чуть дрогнуло. Угли в глазах на миг вспыхнули чуть теплее. В них промелькнуло что-то обречённо-надеющееся. Может быть, он уже строил в голове картину примирения, прощения, возвращения мальчика на истинный путь, где его оберегали от опасностей.       И тогда Седрик сказал следующее.       — Но.       Маленькое слово. Две буквы. Оно ударило по кабинету, как обух.       — Но эта забота… она начала меня душить.       Хаск замер. Движение в глазах застыло. Надежда погасла, оставив после себя ледяную пустоту.       — Я не твоя вещь, — тихо, но чётко сказал Седрик. — Я не часть барного инвентаря. Я не ребёнок, которого нужно прятать от плохих мальчиков. Я вырос. Может, не до конца, но я пытаюсь. И у меня… есть свои чувства. Свой выбор.       Он почувствовал, как пальцы Энджела на его плечах слегка сжались в молчаливом одобрении.       — Векс… — при этом имени челюсть Хаска напряглась так, что послышался скрежет. Седрик продолжил, глотая воздух. — Он мой выбор. Мой… глупый, подростковый, может быть, неправильный, всё ещё выбор. Но мой. И ты либо принимаешь это, либо…       Он замолчал, не в силах договорить. «Либо мы не сможем больше общаться». Сказать это вслух было бы непоправимо. Как отречение.       Хаск наконец заговорил.       — Так это про него. Ты пришёл ко мне, чтобы выторговать права на этого… щенка.       — Нет, — впервые за весь разговор, вмешался Энджел. Его голос был холодным, как лезвие. — Он пришёл, чтобы выторговать право на собственную жизнь. Которая, как он имеет неосторожность полагать, частично связана с тобой. Потому что, как ни крути, ты для него что-то значишь. Больше, чем просто босс. И он пытается это сохранить. Но на своих условиях.       Хаск перевёл взгляд на Энджела, и в нём бушевала буря обманутого доверия. «Снова ты за своё».       Энджел выдержал его взгляд, и в его глазах не было ни злорадства, ни язвительности. Была только усталая, но железная решимость. «Да, за своё».       Седрик, видя этот безмолвный диалог, почувствовал прилив странной смелости.       — Если ты хочешь… если ты хочешь, чтобы я дальше заходил к тебе в кабинет. Чтобы я слушал твои советы. Чтобы я… чтобы я считал тебя тем взрослым, на которого можно положиться… — он выдохнул, — то тебе придётся принять, что у меня есть Векс. Не одобрять. Не любить. Боже, даже можешь не разговаривать с ним, если не хочешь. Но… принять. Как факт. Как часть меня. Что я его выбрал.       Он закончил. В кабинете воцарилась тишина, ещё более звенящая, чем до этого. Воздух казался разрезанным пополам.       Хаск сидел, откинувшись в кресле, глядя куда-то поверх их голов. Его лицо было нечитаемо. Прошла минута. Две. Энджел не шевелился, его руки всё так же лежали на плечах Седрика, но теперь это было не держание, а просто присутствие. Ожидание приговора.       Наконец Хаск медленно, очень медленно кивнул. Один раз. Не глядя на них.       — Всё, — сказал он, и это слово было лишено всякой интонации. — Я понял. Больше не буду ругаться. Можете идти.       Это не было добровольным согласием. Скорее капитуляция перед неизбежным.       Энджел мягко развернул Седрика и подтолкнул к двери. Седрик пошёл, не оглядываясь, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. За ним вышел Энджел, в последний раз бросив взгляд на неподвижную фигуру за столом.       Дверь закрылась. Хаск остался один.       Он сидел и смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Сильные руки, которые умели смешивать идеальные коктейли, вести отчёты, ловить падающих с велосипедов… и которые оказались бессильны удержать то, что он считал своим. Не потому что у него не хватило сил удерживать. А потому что эта «вещь» вдруг обрела голос и заявила о своей свободе.       И самое страшное было в том, что в горьком привкусе поражения он чувствовал тупую, практически нелепую гордость. Этот мальчик, этот тихий, во многом наивный и послушный циклоп, только что совершил, пожалуй, очень смелый поступок. Пришёл к Оверлорду и выдвинул ультиматум. Ради кого-то другого.       Хаск проиграл. Проиграл взрослению Седрика. И в каком-то извращённом смысле это была его единственная настоящая победа как «отца». Тот, за кого он брал ответственность, вырос. Достаточно, чтобы сказать ему «нет».       Он опустил голову на сложенные на столе руки. И в тишине своего кабинета, где баланс был окончательно и бесповоротно разрушен, Хаск впервые за долгие-долгие годы почувствовал себя не Оверлордом, а просто очень усталым, очень одиноким существом, которое только что получило чёткий и ясный сигнал: мир движется вперёд. И те, кого ты считал своей опорой, своей собственностью, идут вперёд вместе с ним. С теми, кого они сами выбрали. И тебе остаётся только смотреть им вслед. И решать, готов ли ты идти следом, принимая новые, чужие правила. Или будешь стоять на своём, но совершенно один.

***

      Хаск не мог сидеть в кабинете. Тишина давила на него физически, отзываясь эхом только что произнесённых слов. Он встал и спустился вниз, в подворотню, в то самое место, где курили сотрудники.       Как он и ожидал, у стены, затягиваясь электронной сигаретой, стоял Векс. Он смотрел в ночное небо, лицо его было мрачным, на ноге под брючиной угадывался объёмный пластырь — трофей от Ниффти.       Хаск остановился в двух шагах от него. Не приближаясь, но и не позволяя игнорировать своё присутствие. Векс боковым зрением отметил его, но не повернулся. Напряжение между ними было почти осязаемым.       — За мной, — бросил Хаск, поворачиваясь к дальнему, самому тёмному углу возле баков.       Векс медленно выдохнул пар, не двигаясь с места.       — У меня работа. Обход. Не все могут позволить себе бродить где попало.       Хаск закатил глаза с таким выражением, будто выслушал самую тупую отмазку в истории Ада. Он обернулся и посмотрел на Векса прямо.       — На ближайшие двадцать минут твоя единственная работа — я. Я беру ответственность на себя. Так что давай, пошли. Поговорим. Как мужик с мужиком.       Последняя фраза прозвучала так неестественно и вымученно, что, кажется, даже самого Хаска передёрнуло. Но сказанного не воротишь. Векс наконец оторвался от стены, оценивающе окинул его взглядом, потом пожал плечами и нехотя поплёлся за ним в тень.       В углу дворика, где пахло мусорными баками и старым асфальтом, Хаск остановился. Он достал из внутреннего кармана пиджака тонкую, дорогую сигару, обрезал кончик и, не глядя, протянул её Вексу, одновременно зажигая свою зажигалкой.       Векс посмотрел на сигару, потом на Хаска.       — Я бросаю, — сказал он ровно, без вызова, просто констатируя факт, а в его руках мигала электронка.       Хаск, уже почти прикуривший, замер. Он медленно поднял глаза на Векса, и в его взгляде читалось чистое, неподдельное раздражение. «Неужели ты во всём должен быть неудобным? Даже в этом?» Он закатил глаза снова, будто обращаясь к небесам за помощью.       И тут до него дошло. Медленно, как тяжёлый валун, покатилась мысль: «Седрик не курит. И воняющий табаком парень ему вряд ли понравится».       Хаск резко, почти сердито, сунул свою сигару обратно в карман, даже не прикурив. Он кивнул, коротко и резко, глядя куда-то мимо Векса.       — Ладно. Бросай. Но электронки лучше заменить на что-то другое. Херня это всё ваша молодежная, от неё вреда даже больше.       Наступила неловкая пауза. Два мужчины стояли в темноте, и единственная тема для разговора висела в воздухе, как непрошеный гость. Хаск, кажется, впервые в жизни не знал, с чего начать. Как этот самый «разговор мужика с мужиком» вообще выглядит, если отбросить угрозы и приказы?       Он тяжело вздохнул, глядя на грязную стену напротив.       — Седрик был у меня. Говорил. Про тебя.       Векс напрягся, его рука непроизвольно сжалась в кулак. Он ждал удара. Угроз. Ультиматума.       — Сказал, что если я хочу дальше… видеть его, — Хаск с трудом выдавил эти слова, — то мне придётся… смириться. С твоим существованием.       Он произнёс последнее слово так, будто это было название особенно отвратительной болезни.       Векс не ответил. Он ждал подвоха.       — Так что, — Хаск наконец повернул к нему голову, и в его жёлтых глазах не было привычной ярости. Была усталая, неприкрытая досада. Как у человека, который вынужден иметь дело с неизлечимым, но не смертельным недугом. — Вот и всё. Правила. Никаких драк. Никаких… укусов. — Он с ненавистью кивнул на его ногу. — И если ты его когда-нибудь обидишь, если он придёт ко мне с синяком или со слезами, тогда всё. Никаких «мужицких разговоров» и песенка твоя спета. Понял?       Векс долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.       — Понял. — Пауза. — А если ты его обидишь?       Хаск фыркнул, будто услышал что-то невероятно глупое.       — Я его не обижаю. Я о нём забочусь. По-своему.       — По-своему, из-за которого он плакал в подсобке вчера, — парировал Векс без злобы, просто констатируя.       Хаск замер. Это был удар ниже пояса. Прямой и точный. Он ничего не сказал. Просто отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Он сделал то, что должен был. Установил границы нового, уродливого, но необходимого мира.       — Работай, — бросил он через плечо, уже уходя. — И смотри за ним. На работе.       Он ушёл, оставив Векса одного в темноте. Хаск, поднимаясь по лестнице, чувствовал горький привкус на языке от унижения и необходимости. Но где-то глубоко, под всеми этими слоями ярости и обиды, теплился крошечный, тлеющий уголёк понимания. Он защищал то, что ему дорого, самым странным и противоестественным для себя способом — отступив. И, чёрт побери, возможно, именно в этом и была та самая «забота», о которой так пафосно говорил Энджел. Та, что не душит, а... отпускает. Ведь если любишь, то должен отпустить? Чтобы не быть одному, нужно уметь быть в одиночестве? Так, получается?

***

      Гостиная в апартаментах была погружена в полумрак, освещаемый лишь мерцающим голубым светом телевизора. На экране беззвучно двигались какие-то тени — дешёвое ночное ток-шоу, на которое Хаск смотрел, не видя. Его мысли были там, во дворике, в том неловком «мужицком» разговоре и в горьком привкусе вынужденного компромисса.       Диван рядом с ним слегка прогнулся. Хаск даже не повернул головы. Он знал эту лёгкость, этот звук, этот запах сладких духов, смешанных с сигаретным дымом и цинизмом.       — Я видел, как вы говорили, — сказал Энджел. Его голос был тихим, заинтересованным, без обычной насмешливой нотки. Он сидел на почтительном расстоянии, поджав под себя ноги, как большая, изящная кошка, наблюдающая за интересной мышью.       — М, — откликнулся Хаск, не отрывая взгляда от бессмысленного мельтешения на экране.       — О чём говорили? — Энджел не настаивал. Он просто задал вопрос в тишину комнаты, будто спрашивал о погоде.       — О Седрике, — выдавил Хаск после паузы.       — О, — прошептал Энджел, и в этом звуке сквозило неподдельное любопытство. Он наклонился чуть ближе, но не нарушая дистанции. — И о чём договорились?       Хаск наконец медленно перевёл взгляд с экрана на профиль Энджела, освещённого синим светом. Тот смотрел на него, приподняв бровь, в его глазах горел редкий, не ядовитый, а чистый интерес.       — Пусть гуляют, — буркнул Хаск и снова уставился в телевизор, как будто эта фраза ничего не стоила.       Наступила тишина. Потом Энджел резко, с лёгким хлопком ладони по собственному колену, рассмеялся — тихим, бархатным смехом.       — Знаешь, — произнёс он, и голос его снова приобрёл ту сладкую, игривую ядовитость, которая сводила Хаска с ума. — Таким ты мне даже нравишься.       Хаска будто током ударило. Он резко повернул к нему голову, глаза сузились.       — Каким «таким»?       Энджел улыбался, широко и беспечно, глядя прямо на него. Его глаза блестели в полутьме.       — Когда не ведёшь себя как тупой, помешанный псих с топором, — он сделал паузу для драматизма, — а ведёшь себя рассудительно. Взросло. Почти… по-человечески.       Он возвёл глаза к потолку, задумчиво подул губами, изображая глубокую мысль.       — Кажется, Черри была права. Умные, серьёзные парни, которые умеют держать себя в руках… — он бросил на Хаска искоса томный взгляд, закусив губу на мгновение, — такие секси. Ах.       Затем он рассмеялся снова — уже громче, открыто, наслаждаясь произведённым эффектом. И поднялся с дивана одним плавным движением.       — Но ты не волнуйся, — сказал он, поправляя складки халата и глядя на Хаска сверху вниз. — Тебе, милый, ничего не обломается. Каким бы умным и «секси» ты сегодня ни был.       Он повернулся, чтобы уйти, лениво помахав рукой через плечо.       — Спокойной ночи, папаша.       И скрылся в тёмном коридоре, оставив за собой шлейф смеха и запаха духов.       Хаск остался сидеть в полной тишине, нарушаемой только бессмысленным бормотанием телевизора. Он смотрел на пустое место на диване, где только что сидел Энджел. Его собственное тело казалось наэлектризованным. Где-то глубоко внутри бушевала буря из ярости («Как он смеет так дразнить!»), смущения («Секси? Он сказал «секси»?») и той самой глупой, детской радости, которую он ненавидел в себе больше всего («Он сказал, что я ему нравлюсь»).       Он резко щёлкнул пультом, вырубив телевизор. Комната погрузилась в темноту. Но в голове у Хаска продолжала крутиться одна и та же картинка: улыбающееся лицо Энджела, его томный взгляд, его слова. «Секси».       «Зараза, — подумал он, вставая и направляясь в спальню. — Абсолютная, безнадёжная зараза».       Но на губах, в кромешной темноте спальни, где не было никого, кто мог бы увидеть, дрогнула довольная улыбка. После всего сегодняшнего дерьма — после сцен, разговоров, ультиматумов и унизительных компромиссов — Энджел всё равно пришёл. Подсел. И сказал это.       И какого чёрта, может, быть немного «рассудительным» и «взрослым» того стоило. Если в награду можно получить такой взгляд и такое слово. Даже если оно было сказано только для того, чтобы свести его с ума. Оно было сказано. И Хаск зацепился за него, как утопающий за соломинку.