Взрослые игры

      Ночной воздух на балконе был прохладным и густым, как сигаретный дым, который Энджел затягивал, глядя на огни Пентаграмм-Сити внизу. В руке — кристалл Асмодея, холодный и безмолвный. В голове — густой, назойливый рой мыслей, который не стихал со вчерашнего дня.       Следующий сильнейший.       Слова Вельвет, эхо интернет-комментариев, взгляды на улицах — всё это сплелось в одну неудобную, колючую корону. Он её не просил. Но она легла на его голову, и вдруг оказалось, что она подходит. Что в этом безумии есть смысл. Он убил Валентино. С ним общается Люцифер. Ему покровительствует Асмодей. Его… «воспитывал» Аластор. Его «бойфренд» — первый убийца ангела.       Логическая цепочка выстраивалась сама собой.       Чтобы быть сильнейшим, нужно, чтобы предыдущий сильнейший… исчез.       Предыдущий сильнейший — Хаск.       Хаск владеет его душой по контракту, пока он сильнейший.       Вывод напрашивался один. Единственный путь к настоящей, окончательной свободе.       Убрать Хаска.       Рука с сигаретой дрогнула, и пепел осыпался на мраморный парапет. Энджел замер, уставившись на тлеющий конец. Убрать. Навсегда.       Желудок свело. Перед глазами пронеслись образы: Хаск, ухаживающий за ним больным; Хаск, молча, с каменным лицом, вытаскивающий его пьяного с площади, держащий так, будто боялся разбить; Хаск, сидящий на полу в его гостиной, хмурящийся над дурацкой настолкой; Хаск, говорящий «пусть гуляют» с таким видом, будто выдёргивает себе клыки; Хаск, с мягкой улыбкой, когда Энджел снова приготовит что-то.       Избавиться от Хаска?       Мысль была чужеродной, ядовитой и нелепой. Как предложение отрезать себе руку, чтобы снять наручники. Да, рука в западне. Но это его рука. И металлический браслет, кажется, уже врос в плоть так, что стал частью схемы кровообращения.       Он так глубоко ушёл в себя, что не услышал тихого шороха. Цепкие пальцы впились ему в щиколотку прямо из тени балкона.       Энджел вздрогнул и едва не вскрикнул, обернувшись.       Из-под роскошного уличного дивана, будто из-под земли, выползла Ниффти. Её огромный, невинный глаз смотрел на него снизу вверх, а на губах играла широкая, безумная, радостная улыбка. Она выглядела как гротескная кукла, которую забыли убрать после съемки фильма ужасов.       — Энджел? — прошептала она, и её голосок звучал как колокольчик. — Аластор сказал мне, чтобы я выполнила любой твой приказ, который ты скажешь.       Энджел застыл, сигарета замерла на полпути ко рту. Воздух вокруг Ниффти вибрировал тихой, хищной энергией.       — Он по секрету сказал мне, — продолжала она, подползая ближе, всё ещё держась за его ногу, — что ты хочешь кого-то устранить. И сказал, что я могу тебе в этом помочь.       Она отпустила его щиколотку и вскочила на ноги, сделав несколько легких, танцующих па, имитируя борьбу. В её руке мелькнуло лезвие ножа — настоящее, не игрушечное.       — Пыф-пыф! — весело цокнула она языком. — Я очень хорошо умею убивать! Я могу подкрасться к кому-то, кто тебе не нравится, со спины, и… убить. Быстро-быстро! Он даже не пикнет! Поверь, я так уже делала! Именно поэтому Аластор отправил меня к тебе! Никто не узнает, что это я убила! Аластор говорит, я лучшая в том, чтобы убить незаметно!       Энджел не дышал. Лёгкие горели от задержанного воздуха. Перед ним прыгала живая, дышащая, абсолютно психически нестабильная возможность. Аластор, сукин сын, даже исчезнув, продолжал играть. Он оставил ему на пороге идеальное, послушное, смертоносное орудие. Орудие, которое само просилось в руки. «Только скажи, и твоя проблема исчезнет. Навсегда. Ты станешь свободным. Ты станешь сильнейшим».       Он смотрел на Ниффти, на её безумный, сияющий глаз, на нож, который она уже спрятала обратно в складках платья, как ребёнок прячет любимую игрушку. Он видел не просто чудаковатую девочку. Видел бывшего Оверлорда. Существо, которое выжило в самых тёмных войнах Ада, которого Аластор счёл нужным взять под своё крыло, не из жалости, а из-за полезности. Она была ходячим стихийным бедствием в облике ребёнка. И она ждала его команды.       Сердце колотилось где-то в горле. Вкус свободы был на языке: горький, металлический, как кровь. Он мог кивнуть. Произнести имя. И всё.       Но вместо образа Хаска, лежащего в луже крови, перед глазами снова всплыло другое. Хаск, притягивающий руку для танца. Хаск, предлагающий сломать дурацкую кровать. Хаск, чья «забота» душила, но это единственное, как он мог проявить заботу.       Энджел не хочет этого.       Осознание ударило не волной, а тихим, окончательным щелчком. Как щелчок замка, который открывает не дверь на свободу, а дверь внутрь себя.       Да, он хотел победить. Хотел сломать цепь, снять ошейник, доказать, что он больше не вещь. Но он не хотел такой свободы. Да, он собирался умереть, но… Хаска с собой тянуть не хотелось. Совершенно. Пусть этот мир и дальше страдает от контроля циничного кошака. Пусть Седрик и дальше учится под его бдительным присмотром. Пусть Хаск будет жить дальше.       Он медленно выдохнул струю дыма, закрыв глаза. Когда он открыл их, его взгляд был пустым и усталым.       — Ниффти, — сказал он тихо, но чётко.       — Да? — она наклонила голову, вся во внимание.       — Мой приказ тебе, — произнёс Энджел, глядя куда-то поверх её головы, — забыть этот разговор. И больше никогда, слышишь, никогда не предлагать мне ничего подобного. Если Аластор спросит — скажи, что я отказался. Поняла?       Ниффти замерла. Её улыбка не исчезла, но стала неподвижной, как нарисованная. В её глазу промелькнула искорка разочарования, а потом — холодное, почти взрослое понимание.       — О-о-окей, — протянула она. — Значит, не играем в «пыф-пыф»?       — Не играем, — подтвердил Энджел. Его голос звучал безжизненно. — Иди, Ниффти. Играй с кем-нибудь… менее скучным.       Она посмотрела на него ещё секунду, потом пожала плечами, развернулась и, напевая что-то бессвязное, скользнула обратно в тень и исчезла так же внезапно, как появилась.       Энджел остался один. Он докурил сигарету до фильтра, раздавил остриём лабутена о парапет окурок и сунул руки в карманы.       Он посмотрел на город внизу. Он всё ещё был в цепях. Он всё ещё был «собственностью». Он всё ещё хотел вырваться. У него всё ещё есть враг, соперник, тюремщик, которого он, чёрт возьми, не готов стереть с лица Ада. Потому что в этой войне, помимо ненависти и боли, затесалось что-то ещё. Что-то, что делало мысль о победе через уничтожение — не победой, а поражением.       Блять. Нахера он вообще когда-то сел играть с ним в карты? Мог бы ведь просто проигнорировать и уйти.

***

      Энджел долго сидел на диване в опустевшей гостиной, обхватив голову руками. Дрожь от разговора с Ниффти постепенно утихла, оставив после себя холод.       Он не хочет убивать Хаска.       Но из цепи выбираться как-то надо.       Мысль была настойчивой, как зубная боль.       Он машинально взял пульт, включил огромный телевизор. Листал каналы, пока не наткнулся на архивные записи. Местные адские новости. Яркая заставка, кричащий заголовок: «ХАСК ПРОВОЦИРУЕТ: КТО СИЛЬНЕЙШИЙ?»       На экране был Хаск. Не тот, что сидит у него на диване. Другой. Злой, холодный, излучающий безраздельную мощь. Он стоял на трибуне, ветер трепал его мех и крылья, а его голос, усиленный магией, гремел на всю округу.       — Я повторяю! Кто хочет сразиться со мной за звание сильнейшего грешника в Аду? — Хаск обвёл взглядом толпу.       Тишина. Гробовая, абсолютная. Ни один дурак не нашёлся. Сражаться с тем, кто только что принёс голову небесного воина в качестве трофея? Это было самоубийством.       — Никто? Тогда я — сильнейший грешник в Аду!       Камера выхватывала испуганные, восхищённые лица толпы внизу. Никто не двинулся. Ни один демон, ни один Оверлорд.       Энджел нажал на паузу, а затем убрал с экрана заставку, не досмотрев видео до конца. В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом техники.       Энджел сидел, не двигаясь. Потом медленно, очень медленно, его губы растянулись в улыбке полной внезапного понимания.       — Блять… — прошептал он в тишину. — Я могу сам сразиться с ним.       Не убить. Не подставить. Не просить Ниффти или кого-то ещё. А сразиться. В открытую. По его же правилам. По тем самым правилам, которые Хаск сам же и установил: сила против силы. Право сильнейшего.       Это было безумием. Хаск был… Хаском. Стратег с магией фокусов. Тот, кто заслужил уважение самостоятельно, через оверлордов. Энджел видел как он сражался, когда они бились против ангелов. И кошак тогда даже не использовал магию. А ещё каким-то чудом умудрился сбежать из его паутины. Впрочем, и Энджел был не так уж и прост.       Это будет тяжело. Но реально.       Если начать тренироваться, заранее высмотреть слабые места кошака, чтобы использовать их в бою…       В этот момент из коридора, ведущего в спальни, вышел Хаск. Он был в простых чёрных трениках, шерсть слегка взъерошена, как будто он только что проснулся. Его взгляд сразу же нашёл Энджела, застывшего на диване гостиной.       — Что-то случилось? — спросил Хаск, его голос был слегка хриплым. Кажется, и правда спал. — Ниффти прибежала ко мне и сказала, что ты какой-то расстроенный и не хочешь с ней играть. Поэтому попросила меня поиграть с ней.       Энджел обернулся. Он смотрел прямо на Хаска, и его лицо было спокойным, почти отстранённым. Внутри всё бушевало — адреналин, страх, дикое возбуждение от только что принятого решения. Но снаружи — только лёгкая, нейтральная улыбка.       — М? — сделал он вид, что только сейчас сообразил. — Был немного занят. Только освободился.       Он видел, как взгляд Хаска стал чуть пристальнее. Кот уловил что-то. Тем не менее, Хаск промолчал, кивнул, как бы принимая объяснение. Потом, не глядя на Энджела, бросил взгляд на чёрный экран телевизора.       — Может, посмотрим какой-нибудь фильм сегодня? — спросил Хаск с надеждой в голосе.       Энджел посмотрел на него. На того, кому он мысленно только что решил бросить вызов. Кому он давным-давно объявил войну за свою свободу. Кто сейчас стоял перед ним, предлагая провести вечер перед телевизором, как обычная, слегка дисфункциональная пара.       Ирония ситуации была настолько гротескной, что внутри у Энджела что-то дико забилось — смех, отчаяние, азарт. Он улыбнулся шире.       — Да, — сказал он, и его голос звучал спокойно и ровно. — Почему бы и нет?       Хаск сел рядом, на почтительном, но уже привычном расстоянии, взял пульт.       Пока Хаск листал меню, Энджел смотрел на профиль его лица, освещённого голубым светом экрана. Он думал не о фильме. Он думал о том, сколько времени у него есть. С чего начать тренировки. К кому обратиться за помощью. Как скрыть свои приготовления.       «Безумие, — подумал Энджел, — тебя было бы проще прикончить, но какого чёрта ты такой… мягкий?» — пронеслось в голове. Именно эта мягкость, спрятанная так глубоко, что её почти не разглядеть, и делала мысль об убийстве не просто страшной, а невозможной. Убить можно врага. Можно садиста. Можно тирана. Но как убить того, чья «тирания» пахнет сладким кофе по утрам и проявляется в дурацких, неловких попытках остаться рядом?       Это была не любовь. Это было что-то более сложное и прочное. Привычка? Симбиоз? Токсичная зависимость с двух сторон? Неважно. Важно было то, что Энджел чувствовал что-то. И это чувство было сильнее любого дурацкого расчёта.       Хаска будет явно тяжело победить.