Очаг

Никогда ещё аль-Хайтам не видел настолько кристально прозрачную воду, чтобы лицезреть на её поверхности своё чёткое отражение, и ясное дно озера, по которому плавают рыбы, прячась в гуще прорастающих из песка водорослей. Аль-Хайтам не был эстетом или любителем природы, чтобы замечать мельчайшие её детали, разнообразие красок или то, насколько прекрасна сегодня погода, и красоту цветов, попадающихся ему по пути (как Кавех или Тигнари, приучивший любить природу и Коллеи), но он просто не мог не отметить живописность места, в котором он находится впервые: он сидит на тёплых, пригретых особенно ласковым сегодня солнцем камнях у берега озера, а вокруг него — лозы, деревья и кусты, на которых растут налитые сочными красками фрукты и ягоды. Так и манит сорвать их и попробовать, обнаруживая стекающий по губам сладкий сок плодов! К его стопам, опущенным в чистую воду, подплывают тропические рыбы, все разноцветные и друг на друга не похожие, и аль-Хайтам почти уверен, что ему даже удалось прикоснуться к одной из них, как во сне. На мгновение ему кажется, что приятное тепло разливается по его телу, наполняя всю душевную пустоту, которую он испытывает временами, и мимолётное чувство, будто он сияет, напоминает ему прекрасное ощущение заботы и любви, которое дарила ему бабушка. Воспоминания об этом всегда делали его маленьким мальчиком, для которого счастье — это всего лишь быть в её объятиях. Бабушка всегда обнимала и целовала его перед сном, читала сказки или рассказывала истории о себе, дедушке или родителях аль-Хайтама. Бабушка говорила, что счастье в мелочах — и оно действительно проявлялось в воспоминаниях о совместном быте с ней, заменившей маленькому аль-Хайтаму родителей. Сейчас, сидя возле озера, чувствуя, как солнце приятно припекает ему кожу, он только облегчённо вздыхает, ощущая прилив бабушкиной любви, нежной и горячо желанной. И хотя аль-Хайтам понимает, что он больше никогда не сможет испытать подобное в жизни… да, значит, это место — определённо сон… почему-то на мгновение в его голове проскакивает мысль, что пусть он и не сможет быть любимым так, как хочет, кто-то другой определённо получит эту любовь его сердцем. Тихо шепчут озёрные волны о благословении и счастье…

***

Аль-Хайтам отдаёт предпочтение стабильности, позволяющей ему жить в спокойном, привычном ему размеренном темпе, не приносящим резких изменений в его рутине. У него есть стабильная работа, приносящая ему хороший доход, свой большой дом, золотое кольцо на безымянном пальце и любимый муж, которого аль-Хайтам безумно любит, зная, что Кавех горячо любит его в ответ. У них всё хорошо и постоянно — по утрам аль-Хайтам уходит из дома первый, хотя будильник звонит первее у Кавеха; Кавех варит им две порции кофе, готовит вкусные завтраки, а аль-Хайтам готовит мясное рагу на ужин, ожидая Кавеха с работы. Аль-Хайтам искренне рад, что всё постоянно в их жизни, и рутина его успокаивает, не даёт поводов тревожиться, переживать, что её кто-то или что-то нарушает. Хотя, нет… В последнее время у него появилась одна проблема, нарушающая представления о привычной стабильности… — Хайи! Ты будешь кофе?! Аль-Хайтам поджимает губы, с трудом сглатывая вставший посреди горла ком. — Нет! — громко, чтобы Кавех точно услышал ответ сквозь журчание воды из крана в ванной комнате, отвечает мужу аль-Хайтам, склонившись над раковиной. По лбу и щекам у него, ставшим внезапно горячими для прохладного сезона дождей в Сумеру (за существование которого он благодарил Малую властительницу Кусанали, ибо терпеть постоянную жару было невыносимо), текут капли холодной воды, которую он предварительно набрал в ладони и плеснул на лицо. Его тошнило. В течение последних нескольких дней его подкосило здоровье, чему аль-Хайтам не мог найти объяснение, и ему не нравилось такое состояние не только потому, что он в принципе болеть не любит, но ещё и потому, что постоянное головокружение мешало сосредоточиться на работе, бытовых моментах и чтении литературы. Великий Мудрец быстро вытер лицо махровым полотенцем, оставленным ранее возле раковины, прочесал пальцами волосы и вышел из ванной, напоследок ненадолго засмотревшись на своё отражение в зеркале (показавшееся аль-Хайтаму немного другим, чем оно было раньше). Он вернулся к хозяйничающему на кухне Кавеху, и коротко и мягко улыбнувшись мужу, сел на один из стульев, массируя разболевшиеся виски. Аль-Хайтам мог поклясться, что у него было повышенное давление — иначе аргументировать давящее, тревожное чувство в груди, быстро стучащее сердце, головную боль и тошноту он не мог. Наверное, при таком состоянии наилучшим решением было бы устроить себе выходной день, вернуться в кровать и подремать ещё несколько часиков, надеясь, что с пробуждением головной боли больше не будет. Кавех иногда называл мужа бессовестным человеком, ибо он, заняв должность Великого Мудреца, легко мог позволить себе уйти в любое время с работы, переложив обязанности на секретаря или других мудрецов — но аль-Хайтам всё ещё был человеком дела и ответственно выполнял всю работу, возложенную на его плечи, в идеальном качестве и установленные сроки. И хотя сегодня он явно чувствовал себя плохо (хоть подобные симптомы проявлялись и две недели до этого, они не были настолько сильными), аль-Хайтам знал, что у него на сегодня было запланированно много дел с документацией на работе, которые нужно срочно выполнить. И ещё две конференции. И ещё одна лекция для желающих поступить на Хараватат в этом году студентов… Кавех бы сказал бросить все запланированные дела и остаться дома, так как своё состояние нужно ставить выше требований других людей — хотя сам никогда не слушал свои же слова, ставя в приоритет желания заказчиков, сидел ночами напролёт над заказами, лишь бы успеть доделать их до утра! Аль-Хайтам думает о муже и смотрит на его спину, перекаты мышц и идущие волнами по плечам светлые волосы, которые приятно пахнут после использования уходовых средств с ароматом жасмина и сумерской розы. Ничего хуже с аль-Хайтамом ведь уже не случится, если он пойдёт на работу в день, когда все особенно в нём нуждаются? Тем более, что он уже боролся с подобным состоянием. Ему просто необходимо поесть и попросить у Кавеха какие-то препараты от повышенного давления и головной боли из их аптечки — сам аль-Хайтам мало в этом всём разбирается, полностью доверяя своё здоровье супругу. — С тобой всё нормально? — аль-Хайтам моргает, смещая фокус с личных размышлений на внезапно раздавшийся вопрос Кавеха. Он прекращает приготовление завтрака и сёрбает горячий, свежесваренный в турке кофе, смещая фокус своего внимания на аль-Хайтама. — Ты за неделю уже два раза точно в ванной торчишь подолгу, и это я не учитываю те дни, когда мне не нужно было рано вставать. — Не бери в голову, — аль-Хайтам поднимает взгляд на Кавеха и, замечая его встревоженный взгляд, тут же добавляет: — Всё в порядке. Это просто от жары, я уверен. — Жары? Аль-Хайтам, на улице не тридцать градусов. Сезон дождей начался, похолодало немного… Может, у тебя температура? Кавех подходит ближе, оставляя чашку своего кофе на столе прямо напротив аль-Хайтама. От насыщенного горького аромата его начинает тошнить сильнее, но аль-Хайтам об этом не говорит, чтобы не вызвать ещё больше причин для тревоги у Кавеха. Муж кладёт ему на лоб ладонь, чтобы измерить наощупь температуру, а убрав руку прижимается ко лбу аль-Хайтама губами, оставляя там лёгкий поцелуй. Берёт в руки чашку, присаживаясь на соседний стул. — Странно… — Кавех пьёт кофе, хмуря брови. Аль-Хайтам сглатывает, прочищая горло, к которому неприятно подступает рвота. — Бледный такой. Выглядишь плохо. Ох, и что с тобой делать? Может в Бимарстан сходишь, пусть тебя там посмотрят? Уверен, придумают же что-то… В случае надобности кровь сдашь. Кавех сёрбает кофе. Блядский кофе. — Аль-Хайтам! — Кавех провожает взглядом мигом подскочившего с места мужа, который в несколько шагов оказался и склонился над кухонной раковиной, кашляя и не сдерживая рвотный позыв. Архитектор подрывается следом, приобнимая аль-Хайтама со спины — на дне чистой, только недавно вымытой Кавехом раковины расплывается пятно желчи и последних остатков вчерашней еды. Аль-Хайтам смотрит на него в замешательстве, с желанием отвернуться, отойти подальше, когда Кавех включает воду, набирая немного в руку, чтобы помочь аль-Хайтаму умыться. Он благодарно слабо кивает Кавеху, прикрывая глаза, чтобы не смотреть, как вода размазывает его рвоту по площади дна раковины. — Я… уберу, — слабо отвечает он, пока Кавех отошёл в сторону, чтобы налить ему в стакан питьевую воду из кувшина. — Ага, уберёт он! Напугал меня! — Кавех протягивает ему стакан воды, который аль-Хайтам принимает едва дрожащей рукой и начинает жадно пить его содержимое. — Ходишь как в тумане уже неделю, мне ничего не говоришь, а потом вдруг внезапно происходит вот это! Что я должен подумать?! Аль-Хайтам, едва согнувшись из-за спазмов в животе, отходит в сторону и снова садится на стул. Кавех перекрывает воду, заглянув в раковину, а затем смотрит на поникшего мужа. — Дай мне какие-то таблетки от головы и давления. — Дома оставайся, — хотя всё равно отворачивается от аль-Хайтама к кухонным ящикам, доставая с верхней полки их домашнюю аптечку. Великий Мудрец хмыкает, глядя на Кавеха, который ожидаемо сейчас начнёт бурчать, выражая всю свою тревогу через недовольство. — Хайи, ну нельзя же так! Ну почему когда не надо, ты много говоришь и умничаешь, а когда надо — молчишь, как удав, воды в рот набрал?! — Кавех подходит к нему с несколькими блистерами импортных таблеток из Фонтейна (в Сумеру такие хорошие препараты не производят), достаёт из каждого по одной и кладёт их в протянутую аль-Хайтамом ладонь. Он запивает таблетки водой, недовольно хмурясь и кивая Кавеху. — Я же переживаю за тебя, а не ругаю просто так. — Я знаю. Но я не могу остаться сегодня дома потому, что у меня много дел в Академии, и я не хочу подводить Нахиду. — Я не думаю, что Малая властительница Кусанали будет ругаться, если её любимый Великий Мудрец пропустит один рабочий день из-за плохого самочувствия, — Кавех берёт его за руку, пытаясь заглянуть мужу в глаза. — У тебя температура, болит голова и тебя тошнит. Я сейчас ещё тонометр достану и заставлю тебя измерить давление. Аль-Хайтам замолкает, думая и стискивая челюсти. Кавех выжидающе смотрит на него, и аль-Хайтам знает, что он просто ждёт какой-то реакции в ответ — а аль-Хайтам ждёт, пока его сердце перестанет так бешено биться в груди, вызывая тревогу и напряжение. — Я пойду на работу, но, во-первых, подожду, пока подействуют таблетки, а во-вторых — уйду с работы в любой момент, если мне станет хуже. Такой уговор тебе нравится? — аль-Хайтам поднимает на Кавеха взгляд, устанавливая с супругом зрительный контакт. Кавех думал совсем недолго, сдавшись окончательно, когда аль-Хайтам мягко поцеловал его руку. Провожая мужа в Академию Кавех вручил ему контейнер лёгкой свежеприготовленной еды, которая не сильно нагружала бы желудок, и таблетки, попросив аль-Хайтама принять их в случае, если он не почувствует себя лучше.

***

Несколькими днями позже тошнота и «туманное» состояние тревожили аль-Хайтама всё меньше, и он даже мог снова начать пить кофе по утрам вместо травяного чая, который они с Кавехом достают обычно тогда, когда кто-то болеет или отравился. Кавех всё равно настоял на том, чтобы аль-Хайтам не возвращался к прежним нагрузкам и, наоборот, попробовал уменьшить объём своей работы хотя бы на несколько недель. А когда он наконец выздоровеет от загадочной болезни и снова будет чувствовать себя хорошо, сможет вернуться к прежнему расписанию своего дня. В Бимарстан идти аль-Хайтам всё же отказался, а Кавех не стал настаивать как минимум потому, что нынешний Великий Мудрец — очень упрямый человек. В преддверии нового учебного года в Академии большой объём работы гарантировался однозначно, так что аль-Хайтам день изо дня приходил в свой кабинет, проводил там свой восьмичасовой рабочий день и уходил домой, выполнив всю работу и не взяв никакие документы для дополнительного их заполнения дома. Кавех иногда так и норовился прийти в его кабинет, чтобы помочь с какими-то рабочими задачами, но в итоге оказывался перехваченным кшахреварскими учёными или мадам Фарузан, которая очень просила у него о помощи (в отличие от аль-Хайтама). После нескольких неудачных попыток Кавеха помочь своему супругу, в один из дней к аль-Хайтаму пришла Малая властительница Кусанали вместе со своим подопечным, кажется, учащимся на даршане Вахуманы, сказав, что он с радостью поможет аль-Хайтаму разгрести все стопки документов и отдать необходимые приказы секретарям или учёным — побудет а-ля почтальоном, выполняя лёгкую работу, не требующую предварительного обучения. Аль-Хайтам в итоге так и не узнал, была ли это рука помощи от самой Нахиды, или это Кавех попросил Архонта их страны о такой просьбе — архитектор смиренно отнекивался, говорил, что он тут не при чём, а Нахида только улыбалась и пожимала плечами. В конце очередной рабочей недели аль-Хайтам, уже попрощавшись со своей вахуманской правой рукой на некоторое время, стоял, склонившись над столом, чтобы на бумаге написать планы на понедельник следующей недели, о которых забыл бы после выходных: у них с Кавехом было много совместных планов и выходные обещали быть очень насыщенными. Работы в Академии осталось совсем мало, но аль-Хайтаму всё равно будет проще, если конкретные задачи заранее будут выписаны. К тому же, возможно, друг Нахиды придёт в кабинет аль-Хайтама раньше — так уже было в среду на этой неделе, и он, пока аль-Хайтам разбирал сумку и думал о том, что им стоит делать сегодня, продолжал неустанно жаловаться на то, что аль-Хайтам опоздал, хотя они могли бы уже выполнить много рабочих задач (хотя, в принципе, они нашли общий язык — Странник оказался не таким плохим человеком, каким мог бы выглядеть со стороны. Это был просто его характер — Кавех про таких людей говорил обычно одно: «У всех нас есть свои тараканы в голове»). Когда список был уже почти дописан, механизм лифта подъёма в кабинет к аль-Хайтаму внезапно заработал с нижнего этажа, привлекая внимание Великого Мудреца, а через несколько минут он увидел Нахиду, зовущую его по имени и машущую ему рукой. — Уже закончил на сегодня? — она мягко ему улыбается, нежно, будто по-матерински, и аль-Хайтам только кивает ей, подходя ближе и пожимая её маленькую детскую руку. — Молодец. Скоро начнётся учебный год, и я могу организовать тебе небольшой отпуск, если хочешь. Отдохнёшь где-то две недельки, всё равно всеми вопросами в начале учебного года занимаются деканаты и мудрецы, а не их начальник. — Спасибо, мадам Нахида, — они оба встают на платформу лифта, чтобы спуститься на нижний этаж, и аль-Хайтам приводит его механизм в действие, снова смотря на Дендро Архонта. — Я буду очень благодарен, на самом деле. Я в последнее время чувствую себя плохо, и Кавех жалуется на то, что я много времени провожу в Академии и ухудшаю своё здоровье ещё больше. Нахида молча его слушает, кивая с какой-то особенной искрой в глазах. — Тебя тревожит только плохое самочувствие? — Не совсем. Я не могу сказать, что меня это тревожит, но в последнее время я плохо сплю поверхностным сном со странными сюжетами, — аль-Хайтам не находит в себе сил отвести взгляд от уважаемой Малой властительницы Кусанали, когда она смотрит на него такими ясными мудрыми глазами и нежно улыбается, давая своему подопечному возможность выговориться. — Я большую часть своей жизни ничего не видел во снах, а теперь… иногда мне снятся совершенно странные вещи. — Хи-хи, — Нахида отводит взгляд, глядя себе под ноги. — Да, я знаю, что сюжеты твоих снов несколько отличаются от тех, которые ты видел ранее. Но я бы не сказала, что они странные или имеют цель ввести тебя в ступор, — она прикладывает пальцы к подбородку, думая и забавно хмуря брови. Аль-Хайтаму в какой-то момент без причины становится неуютно, но он старается не обращать внимание на эту навязчивую мысль. — Скорее, несут особую смысловую нагрузку с целью сказать тебе… что-то другое. Что-то, к чему тебе стоит прислушиваться, ведь сны всегда имеют свой смысл, и человек видит конкретные сны тогда, когда нуждается в чём-то в своей жизни. Если он меняет во сне место своего жительства или видит распутья, большое количество дорог, из которой не может выбрать одну — это обещает ему скорые перемены в жизни. Очень часто снящиеся человеку храмы предсказывают будущий успех и удачу. Кажется, Кавех однажды хвастался мне, что он приобрёл сонник, чтобы читать о значении снов и о том, как они повлияют на вашу совместную жизнь в ближайшем будущем, — Нахида снова смотрит на аль-Хайтама, улыбаясь и подходя к нему ближе. Лифт останавливается, открывая перед ними двери в большое и просторное помещение Дома даэны. — Неужели он не интересовался значением твоих снов? Аль-Хайтам вздыхает, чувствуя внезапное тяготящее облегчение в груди. — Интересовался. Он сказал, что… — …Это хорошо! — Кавех смеётся, глядя в раскрытую перед ним книгу. Аль-Хайтам смотрит на него с изогнутой бровью и сомнением, не понимая, что могло вызвать такую реакцию у него, а затем архитектор подзывает мужа к себе ближе, призывая заглянуть в книгу и прочитать конкретный фрагмент текста, на который Кавех указывает пальцем. — Тут сказано, что приснившаяся кристально чистая вода, сквозь которую видно каждый камушек, снится к благополучию и удовольствию, — Кавех и аль-Хайтам встречаются взглядами, и Кавех прыскает от смеха из-за выражения лица аль-Хайтама и ярко выраженного недоумения в его глазах, и снова смотрит в книгу, читая дальше: — а ещё к переменам в жизни, счастью… беременности. Аль-Хайтам хмыкает, делая глоток кофе. — Ага. Именно это мне и сулит, — он встаёт со стула, задвигая его и забирая со стола свою чашку. — Пойду полежу. Спать хочу. — Да хоть бы дальше почитал со мной! Что там ещё тебе снилось?.. Нахида, вдумчиво выслушав аль-Хайтама, кивает ему, поправляя подол своего платья и накидки. Она выходит из лифта, оставляя Великого Мудреца за своей спиной, и он послушно идёт за ней по Дому даэны, слыша, как просторное помещение огромной библиотеки эхом отзвучивает их шаги, нарушая абсолютную тишину. — «Иногда сны могут сказать куда больше человека», — Нахида оглядывается через плечо на аль-Хайтама с улыбкой. — Особенный смысл эта фраза обретает здесь, в Сумеру, ведь сны контролируемы Ирминсулем и мною. Я думаю, что могу утверждать о правдивости значений снов всех моих людей. — Я предпочитаю прямую речь человека, а не расплывчатые значения снов, напечатанные в книгах, — честно признаётся аль-Хайтам, вызывая у Нахиды тихий смех. Она останавливается посреди дороги, поворачиваясь к нему лицом. — Что Вы имеете в виду? Между Нахидой и аль-Хайтамом повисает недолгое молчание. — Возможно, весь Сумеру вскоре ожидают перемены, инициатором которых будет человек, порождённый сплетением противоположного и разного, но очень гармоничного воедино, — аль-Хайтам молчит, слушая Малую властительницу Кусанали, а она, поправив подол шёлкового белого платья, подчёркивающего её невесомую божественную сущность, улыбается, снова встречаясь взглядами с Великим Мудрецом, и говорит тихо, но вдумчиво и уверенно: — Внутри тебя развивается новая жизнь, аль-Хайтам. Порождение ваших с Кавехом идеалов и идей. Нахида подходит к аль-Хайтаму почти вплотную и кладёт руку на его живот, скрытый сверху тканью чёрной блузы и изумрудной дупатты, и ярко-зелёный блестящий свет исходит от её мягкого и осторожного прикосновения, одаривая Великого Мудреца приятным теплом. Он мог поклясться, что это тепло снилось ему во снах, окутывало глубокими вечерами, проведёнными с Кавехом наедине; это тепло — давно забытое детство, любовь, счастье и семья, сбивающая аль-хайтамовское дыхание и неприятно колышащая раненое сердце. Аль-Хайтам опускает взгляд вниз, глядя на руку Нахиды на своём теле, и неуверенно и неверяще опускает одну из своих ладоней рядом с архонтовской, встречаясь с её успокаивающей улыбкой. Перед тем, как отойти на шаг назад, Малая властительница Кусанали касается ладони аль-Хайтама, сжимая её в поддерживающем жесте. — Не бойся. Я знаю, что это правильное решение, — Нахида разворачивается и с присущей ей походкой вприпрыжку уходит, оставляя аль-Хайтама в смятении. Он медленно убирает ладонь с живота, глядя на её уходящую низкую фигуру в шикарных одеяниях, и, он точно может поклясться, чувствует, как что-то шевелится внутри него, усиливая непонимание происходящего.

***

Аль-Хайтам свято верил в то, что каждый человек руководит собственной жизнью, а Архонт имеет незначительное влияние на жизни своего народа — по крайней мере здесь, в Сумеру, народ которого любит и уважает Малую властительницу Кусанали, добрую и отзывчивую к каждому жителю своей страны. Однако после последнего разговора с Нахидой аль-Хайтам пребывал в смятении, и, будучи человеком, который зачастую руководствуется логикой и проводит длительные мыслительные процессы над той или иной ситуацией, всё равно не мог выделить что-то однозначное: Малая властительница Кусанали, обычно говорящая только по делу в стенах Академии, подшутила над ним, чтобы лицезреть реакцию человека, который прекрасно знает, что мужчины не могут забеременеть (Тигнари и весь его род не в счёт, они лишь на семьдесят процентов люди!), или правда была серьёзна, говоря о зарождающейся жизни внутри него? Это было странно. И аль-Хайтам не нашёл более разумного решения, кроме обращения в Бимарстан для анализа собственной крови на беременность. Он знал, что на него посмотрят, как на идиота, и лишь отчаянно надеялся, что не встретится с препираниями медсестёр только потому, что он, как бы, исполняющий обязанности Великого Мудреца. Кавеху, конечно, он ничего не сказал, собираясь направиться в Бимарстан, и надеялся лишь по пути не встретить никого из знакомых, кто потом мог бы пересказать эту информацию мужу аль-Хайтама. Он знал, что Кавех устроил бы ему взбучку, услышав это, ибо о разговоре с Нахидой аль-Хайтам тоже не сказал ему ни слова: «Что, как, зачем, почему? Аль-Хайтам, ты что, совсем одурел, книжка в Доме даэны тебе на голову свалилась острым углом к черепушке, что ты, будучи мужчиной, точно-точно уверен в том, что забеременел от меня? Быть того не может, не смеши меня!» — и ушёл бы, закрывшись в их общем кабинете-мастерской, продолжая тихо смеяться от глупости хода мыслей аль-Хайтама. «Это правда очень глупо» — подумалось аль-Хайтаму, когда он стоял напротив Бимарстана, долго не решаясь войти. Тут и там вокруг него бегали дети, растущие в этом менее индустриализированном районе города Сумеру, ходили старые люди, смеялись молодые. В толпе он увидел какую-то беременную девушку, которую сладко обнимал, видимо, её муж, особенно бережно опустив ладони ей на живот. Аль-Хайтам покачал головой, когда ему вдруг по инерции захотелось опустить ладонь на низ живота. Вздохнул и, стуча каблуком сапог, зашёл в вечно прохладное и дурно пахнущее травами здание сумерской больницы. Он знал, что это против закона и правил, но ему пришлось доплатить некоторую сумму за изменение данных о пациенте в виде изменения имени, фамилии и пола. Попросил указать женский, а имя выбрал непримечательное, прикидывая, сколько людей с таким именем он в принципе в Сумеру знает. Из Бимарстана аль-Хайтам вышел с внезапно вставшим посреди горла комком, лёгкой дрожью рук и медленно скручивающейся в узел тревогой внизу живота. Ему оставалось ждать — и только сейчас, стоя на пороге Бимарстана преградой для входящих и выходящих из помещения врачей и пациентов аль-Хайтам понял, почему Кавех никогда не любил ждать.

***

— Старый, привет. Удивительно, но Халфани, трёхлетний водоворот-переполох вечных проблем, которые только могут доставить дети, послушно умостился у Сайно на руках, явно не желая оттуда слезать. В руке он держал какие-то бумажки, которые, видимо, отец попросил подержать, потому что когда Сайно остановился у стола аль-Хайтама и ему пришлось опустить Халфани на пол, он забрал у сына бумагу, которая вскоре оказалась необходимыми аль-Хайтаму отчётами. Халфани зевнул в кулак, и аль-Хайтам понял, в чём дело — малый лис просто хочет спать, видимо, вымотанный проведением времени в скуке в отцовском махаматровском кабинете. — Тигнари передавал «Привет» Кавеху и просил приехать в Гандхарву по возможности, чтобы обговорить чертежи дома и отдохнуть от детей ненадолго, скинув их на плечи дяди Кавеха и дяди аль-Хайтама. А ещё Коллеи хочет поговорить с тобой про поступление, — добавляет Сайно, ловя на себе взгляд аль-Хайтама. Он спешит объясниться, забирая попутно из рук Халфани какую-то вещь, которую проворный лисёнок забрал со стола аль-Хайтама: — Я объяснял ей, что и сам могу проконсультировать её по поводу вступительных экзаменов в Академию и необходимых документов, но она в ответ только скривилась и я расценил это, как искреннее желание поговорить с «истинным профессионалом». — Хорошо, — коротко отвечает аль-Хайтам, одарив тёплым взглядом Халфани, в приступе любопытства подошедшего слишком близко к знакомому дяде и его столу. На руки он маленького валука шуна не взял, но показал ему документ, над которым работал, приговаривая что-то про то, может ли Великий Мудрец забрать документ обратно. Когда Халфани удовлетворённо кивнул, аль-Хайтам бережно погладил его по голове, мимолётно почёсывая ему одно из белых ушек, и взял снова перо, предварительно спрятанное в чернильнице. Всё-таки аль-Хайтам любил детей. И Сайно тоже — иначе его тёплую и гордую отцовскую улыбку было трудно не увидеть, когда он словил Халфани, пришедшего обратно к нему, в крепкие объятия, подхватывая обратно на руки. — Вас что, Тигнари выгнал? За плохое поведение обоих? Ты не видишь, ребёнку скучно у тебя на работе, ему хочется в траве поиграть с ровесниками или поглазеть на то, что второй папа делает, а ты его забрал в душное жаркое помещение, забитое полностью взрослыми, которые непонятно чем занимаются. — Нет, ему было не скучно с начала рабочего дня, и он достаточному количеству матр потрепал нервы, прося игр. Он вымотался от бедокурства и хочет немного вздремнуть, — как-то по-особенному ласково говорит Сайно, прижимая одной ладонью голову маленького Халфани к своему плечу, утыкаясь носом в его щёку и оставляя там нежный родительский поцелуй. — Всё-всё, сына, сейчас вернёмся к папе в кабинет и ляжешь, поспишь немного. Папа мешать не будет. «Возможно, внутри тебя растёт и развивается новая жизнь, аль-Хайтам. Порождение ваших с Кавехом идеалов и идей». Аль-Хайтама замутило. Он даже ладонью рот прикрыл и отвернулся от стола, чтобы не забрызгать рвотой документы, если она вдруг подступит к горлу. Сайно ещё что-то рассказал ему о том, что Кхафра и Джафари остались под наблюдением деда Сайруса, так как Тигнари и Коллеи сегодня посещают важную для них обоих конференцию, полную амуртовских учёных, в Академии, но аль-Хайтам не уделил особое внимание словам друг друга. Они вскоре попрощались, и Великий Мудрец остался один в помещении, которое медленно сводит его с ума тенью сидящего на столе Кавеха с голой и бледной, усыпанной веснушками и родинками грудью, запыханного, но довольного, и образом низкорослой лучезарной Малой властительницы Кусанали, говорящей истину в загадках и поступках. Сумка с вещами была поспешно собрана аль-Хайтамом, шатающимся из-за кружащейся головы и плывущих перед глазами объектов. Ему внезапно стало жарко и душно, так что он в срочном порядке завершил свой рабочий день, известив об этом гостей кабинета Великого Мудреца запиской, лежащей на столе, и покинул Академию, чувствуя на себе десятки взглядов и слыша крики с просьбой остановиться и выслушать какие-то не имеющие сейчас абсолютно никакой важности для аль-Хайтама идеи для проектов, междударшановских семинаров и мероприятий для иностранных студентов. По пути домой аль-Хайтам заглянул в почтовый ящик, обнаруживая там конверт с письмом из Бимарстана. Следом за бумажным конвертом в своей руке к нему пришло облегчение: Кавех этот конверт не перехватил раньше аль-Хайтама, и слава Дендро Архонту! Нечего Кавеху знать, что у них в почтовом ящике лежит анализ крови некой Радейах, которая не факт даже, что существует. Аль-Хайтам поспешно забрал конверт, бегло вытер обувь о входной коврик и дрожащей рукой открыл дверь, резко выдернув ключ из замочной скважины. Но когда он зашёл в дом, перед этим спешно сняв сапоги и плащ, он вдруг столкнулся с конфликтом: ему хотелось открыть конверт как можно быстрее, узнать, что подразумевал под собой тот разговор с Малой властительницей Кусанали — правду или всего лишь шутку, — и одновременно с этим аль-Хайтаму открывать конверт совершенно не хотелось. Советоваться с Тигнари, наверное, было бы уже поздно и бессмысленно: конверт не смог бы долго пролежать в доме без человека, который им заинтересуется, ведь Кавех, найдя его, непременно сразу откроет и подумает о том, что аль-Хайтам, упаси властительница Кусанали, изменяет ему с какой-то девушкой, осеменив её; да и дети у Тигнари и Сайно были исключительно желанными и запланированными, так что Тигнари, даже в силу какой-то своей особенно проницательной личности психолога-советника, вряд ли смог бы понять аль-Хайтама, для которого эта информация была сроду снега на голову. Аль-Хайтам искренне не желал, чтобы привычная для него рутина разрушилась, как конструкции из песка на ветру, подтвердившейся информацией о том, что он вынашивает их с Кавехом ребёнка. Он прошёл в кухню, доставая с верхней полки бокал и наливая туда крепкое домашнее вино. Возможно, это было не лучшим решением, ведь сейчас едва был обеденный перерыв и Кавех наверняка будет удивлён таким действием со стороны аль-Хайтама, но в порыве эйфории, длительного ожидания и шока руки словно действовали сами, и аль-Хайтам не заметил, как уже сидел за столом, опустошив половину бокала вина. Он медленно и аккуратно распечатал конверт, словно там было что-то дороже обычных результатов анализа крови. Сложенный вдвое листок, который находился в конверте, открывать не хотелось ровно столько же, как и сам конверт… Однако аль-Хайтам открыл, быстро бегая взглядам по строчкам. Лейкоциты, эритроциты его не интересуют, как… Упаси Дендро Архонт. Аль-Хайтам допил остатки вина, поздно осознав, что ему, оказывается, теперь нельзя это делать. Результат на беременность был положительный. На секунду он подумал о том, что, возможно, это всего лишь сон, и словно в подтверждение этим мыслям он ощутил подкатывающую к горлу тошноту, подсознательно пробуя оправдать её действием на его организм знойной сумерской жары. Не помогло. У них с Кавехом правда будет ребёнок. Он так и сидел в кухне до вечера: кусок в горло не лез, а продолжать пить не хотелось (и не рекомендовалось) после полученной информации. В голове была полная неразбериха. Он никогда не думал, что окажется в ситуации подобной этой, и исходя из этого не понимал, как правильно будет на неё отреагировать. И что ещё хуже — как отреагирует на это Кавех? Они никогда не говорили о детях и родительстве, потому что у них, двоих мужчин, не было абсолютно никаких шансов иметь биологических детей, и хотя они могли бы взять опеку над ребёнком, потерявшим родителей при каких-то обстоятельствах, сейчас им обоим уже за тридцать, а они всё ещё не поднимали эту тему — значит не хотели приобретать новый для них социальный статус родителей. Аль-Хайтаму было тяжело признать то, что происходит, и что происходило с ним в течение последнего месяца. Разговор с Нахидой в тот рабочий день заиграл новыми красками, но перемены, которые принёс аль-Хайтаму этот разговор, он признавать не хотел, и как бы сильно не старался, но уснуть вплоть до ночи, лишь бы Кавеха после работы не застать, у Великого Мудреца так и не получилось — остался сидеть в зале на диване, вытянув болящие после рабочего дня ноги, и смотрел то в окно, то на себя, то куда-то в стену. Аль-Хайтам не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько растерянным… Наверное, когда отыскал пьющего, потерянного и заплаканного Кавеха в таверне, не представляя даже, по каким причинам он здесь оказался. Эта мысль пришла внезапно — тогда, когда он пересёкся взглядами с вернувшимся с работы Кавехом, с улыбкой вещающим о своём возвращении домой. Кавех, много лет назад утверждавший, что у него больше не будет возможности жить счастливой, полноценной жизнью, теперь возвращался в родные объятия аль-Хайтама, горячо целовал его в щёки и дарил чувство покоя, отобранное у Великого Мудреца порванной диссертацией. Он беспокойно встаёт с дивана, чувствуя, как страх скручивается узлом внизу живота. Кавех улыбается ещё совсем недолго, прежде чем замечает, что аль-Хайтам странно себя ведёт — не спешит подходить к Кавеху и прячет взгляд, нервно кусая губу. Архитектор оставляет выключенного Мехрака на тумбе возле той, где они оставляют обувь, снимает с шеи шёлковый шарф и окликает аль-Хайтама ещё раз: — Аль-Хайтам? Всё нормально? — Нам надо поговорить. Кавех, искренне напуганный внезапным серьёзным тоном мужа, долго мешкается в прихожей. Он нервно соглашается с аль-Хайтамом протянутым «Ладно?» и проходит в зал, где садится на диван напротив аль-Хайтама — он смотрит на Кавеха сверху-вниз, чувствуя, как во рту пересыхает от нервов. — Я сразу скажу, что я не знаю, как ты на это отреагируешь, и то, что я сейчас озвучу, достаточно… неожиданная и провокационная новость. Поэтому любая твоя реакция будет правильной. — Аль-Хайтам, ты меня пугаешь, — Кавех наклоняется ближе к нему, чтобы взять мужа за руку, но аль-Хайтам отнекивается от прикосновения, присаживаясь на диван напротив и кладя вспотевшие ладони на колени. Он гладит их в нервозном жесте, не решаясь посмотреть замешканному Кавеху в глаза, который постыдно прижимает ладонь к груди, не получивший желаемой ответной реакции. — Это… по поводу твоего здоровья? Ты сходил в Бимарстан? Аль-Хайтам замирает на короткое время, а затем поднимает взгляд на Кавеха. Дендро Архонт, почему он всегда такой проницательный? — Да, — Великий Мудрец с задержкой кивает, вздыхая. Кавех напротив видимо напрягается, а аль-Хайтам чувствует, как желудок неприятно ноет в предстоящем рвотном позыве — от нервов или токсикоза? Он смотрит на архитектора, видит, как у Кавеха нервно дёргается кадык, и как он не находит себе места из-за ненавистного супружеского молчания — раз начал говорить, пусть говорит до конца! Особенно, если тема касается его здоровья! — И? Что они сказали? — аль-Хайтам молчит в ответ. Кавех подскакивает с места и быстро обходит кругом кофейный столик для того, чтобы присесть на широкий диван рядом с аль-Хайтамом, которого резко хватает за плечи и разворачивает к себе, заставляя пересечься с ним взглядами — предварительно аль-Хайтам снова спрятал его, не решаясь смотреть Кавеху в глаза. — Аль-Хайтам! — Кавех, не крути меня… — он качает головой, хватаясь одной рукой за лоб — аль-Хайтам начинает чувствовать себя хуже из-за головокружения, вызванного резким поворотом к Кавеху. Оно усугубляет накатывающую тошноту, и он начинает тяжело дышать, накрывая плотно сжатые губы рукой и сглатывая подступивший к горлу ком. Ну вот. — Что тебе сказали?! Аль-Хайтам поспешно извиняется и встаёт с дивана, быстрыми и широкими шагами пересекая зал и коридор. Он грубо толкает дверь в ванную и падает на колени перед унитазом как раз тогда, когда подступает новый рвотный позыв, и его тошнит с противным рычащим звуком. Во рту остаётся неприятный терпкий привкус желчи и выпитого ранее вина. Кавех подскакивает к нему, присаживаясь рядом на плитке, чтобы в заботливом жесте положить руку на его широкую спину, и убирает с лица аль-Хайтама волосы, чтобы они не испачкались. Когда мужу легчает, Кавех встаёт и уходит в кухню, предварительно объяснив свои действия провожающему его встревоженным взглядом аль-Хайтаму. Архитектор возвращается обратно со стаканом кипячённой воды и протягивает мужу, заботливо убирая с его вспотевшего лба прилипшие к нему серые волосы. — Что с тобой происходит, аль-Хайтам?.. Они просидели в ванной ещё пять минут — аль-Хайтама стошнило ещё один раз, а затем он кивнул, намекая Кавеху, что может попробовать встать. Он стоял на дрожащих ногах, облокачиваясь локтями об раковину, когда Кавех аккуратно умывал его прохладной водой из-под крана, зачёсывая назад запутанные волосы. Аль-Хайтам тихо поблагодарил Кавеха коротким «Спасибо» тогда, когда он протянул ему сухое полотенце, чтобы Великий Мудрец мог вытереть лицо. На ходу аль-Хайтам вытирает мокрые губы и подбородок полотенцем и оборачивается, чтобы пересечься взглядами с ходящим за ним по пятам Кавехом. Он выглядит не на шутку испуганным и снова касается плеча мужа в немом вопросе о результатах визита в Бимарстан. Аль-Хайтам отдаёт Кавеху полотенце, сжимая предплечье мужа сквозь накрывающую его махровую ткань. — У меня… положительный результат на анализ крови на беременность, Кавех.

***

Аль-Хайтам просыпался плохо. Он тут же отметил раздающиеся за его спиной тихие шорохи постельного белья и клацанье переключателем света, и когда открыл глаза, глядя в стену напротив себя, увидел свою тень и продолговатую чужую за собой, перпендикулярно к нему — Кавех, видимо, только укладывался в кровать, и сейчас по всем стандартам своей вечерней рутины будет мазаться увлажняющими, вкусно пахнущими сумерскими фруктами кремами. Аль-Хайтам прикрыл глаза снова, ибо голова у него неприятно болела, а от тёплого света прикроватной лампы казалось, словно боль прошлась новой волной по его затылочной доле и вискам, и он словил себя на желании вздохнуть, но вовремя одумался — он не хотел, чтобы Кавех знал, что он не спит. Ему тяжело. Он поговорит с Кавехом позже, не сейчас. Он молча ушёл от наседающего с вопросами об анализах и беременности Кавеха, путаясь в собственных шагах и едва видя тёмный паркет в доме сквозь застеливший взгляд и сознание туман. Кавех, простоявший в ступоре и недоумении едва ли пять секунд, пытался догнать аль-Хайтама, находящегося так близко и далеко одновременно — и лишь кричал вслед вопросы о том, правда ли это, что аль-Хайтам подразумевал под своими словами и что вообще происходит. Великий Мудрец ушёл от разговора, накрывшись с головой одеялом и моментально провалившись в сладкую дрёму, а Кавех, даже с встревоженным сердцем и головой, не нашёл в себе сил нарушать его покой. Теперь, лёжа с закрытыми глазами, аль-Хайтам точно понятия не имел, чем за его спиной занимается Кавех. Мог только догадываться исходя из сопровождающих его действия звуков: Кавех действительно открутил деревянную крышку от контейнера с его кремом, видимо, растёр его между ладонями и старательно начал размазывать по телу. Он тихо прокашлялся, ибо, наверное, боялся разбудить мужа, и аль-Хайтам от этого слегка усмехнулся, боясь пошевелиться. Спустя какое-то время Кавех закрутил крышку обратно, отставил баночку с кремом на тумбу обратно, и кровать прогнулась под его резким переносом веса, когда он встал, чтобы задвинуть шторы, видимо, предварительно забыв это сделать. Аль-Хайтам с огорчением вспомнил, что завтра у них обоих выходной, а значит, убежать от разговора с Кавехом никак бы не получилось… Кавех вернулся в кровать, что-то снова положил на тумбу и, судя по ощущениям аль-Хайтама, наконец лёг, укрываясь простынью — она неприятно начала натягиваться прямо под руками аль-Хайтама, который придерживал её, ибо уснул накрывшись ею. Аль-Хайтам как мог старался не показывать, что не спит, ибо совершенно не хотел говорить о своих ранее сказанных словах с Кавехом сейчас, ему нужно было ещё совсем немного времени на то, чтобы подумать, как правильно выразить все свои тревожащие его мысли… Но когда аль-Хайтам ощутил, как Кавех нежно поцеловал его в плечо пару раз, шепча тихо «Спокойной ночи, хабиби», он сдался. Когда Кавех потянулся, чтобы выключить лампу, аль-Хайтам медленно повернулся к нему, чтобы взглянуть на него — любимого, неповторимого и единственного, о ком он мог мечтать. И только тогда, когда сонный аль-хайтамовский взгляд пересёкся с уставшим, но таким заботливым и переживающим кавеховским, аль-Хайтам понял, что все его убеждения по поводу «разговора потом» рассыпались в пыль, так и не став его чёткой позицией. — Эй. Привет, — Кавех улыбается ему, даже не смотря на то, что его взгляд всё такой же растерянный, каким был и несколько часов назад. И аль-Хайтам, заметив это, сразу же начинает испытывать сильную, грызущую его изнутри вину, пряча взгляд, но не отворачиваясь от Кавеха. Он смеётся, что-то тихо пробурчав, и находит ладонь мужа, чтобы сжать её своей рукой. — Ты в порядке? Аль-Хайтам некоторое время молчит и не двигается, но затем всё же находит в себе силы коротко кивнуть Кавеху и взглянуть в его глаза цвета тришираита, так сильно любимые аль-Хайтамом. Он ловит кавеховскую нежную улыбку, ощущая, как тревога внутри становится не такой сильной, но всё ещё не исчезает, заставляя сердце учащённо биться и туману в его сознани распространяться, поглощая все, хорошие и не очень, мысли. Рука Кавеха тёплая, нежная, едва влажная из-за нанесённого недавно увлажняющего крема, на его голове — бигуди, которые Кавех каждый вечер перед сном закручивает на своих волосах, чтобы утром они были волнистыми, что облегчило бы ему работу над укладкой. А улыбка, подмечает аль-Хайтам, как всегда — яркая и ясная. Успокаивает. — Я приготовил овощное рагу и принёс пахлаву. Ты не голодный? — Кавех всегда был терпелив в разговорах с аль-Хайтамом, верно ждал, когда он заговорит, ибо он не очень любил это делать, особенно в подобных, доставляющих ему дискомфорт ситуациях, в которых он явно испытывал стресс. И пусть Кавех сейчас не до конца понимал, в чём дело, и что на самом деле происходит, он уже давно научился распознавать состояние аль-Хайтама исходя из его поведения — и поведение аль-Хайтама сейчас, забитое и молчаливое, явно подходит под описание состояния стресса. Так что архитектор молча ждёт, только гладя большим пальцем ладонь аль-Хайтама, а когда он отрицательно качает головой, Кавех всё же расстраивается, но не подаёт вида. Сейчас у него в приоритете эмоции и чувства аль-Хайтама, а не его собственные. — Хорошо, попробуешь завтра. Мне кажется, что я немного переборщил со специями… Нужно мнение со стороны, знаешь? — Кавех говорит тихо, и аль-Хайтам понимает, почему: пытается успокоить мужа и заставить его подумать о чём-то другом помимо… чего-то, что вызывает сильный стресс. Аль-Хайтам вздыхает, качая головой. Это очень трудно. И он лишь благодарен, что Кавех терпеливо ждёт и не досаждает. Аль-Хайтам тянется вперёд, кровать скрипит от его действий, и обнимает Кавеха обеими руками, вжимаясь носом в нежное супружеское плечо. Кавех обнимает его в ответ, прижимаясь губами к виску, и шепчет что-то о том, что всё будет хорошо, укачивает аль-Хайтама в своих руках, мягко гладя по спине. Аль-Хайтам любил это в Кавехе — умение терпеть, а с этим — умение понимать, что и когда нужно сделать, чтобы его успокоить. Скорее всего, Кавех научился понимать эмоции и действия аль-Хайтама благодаря тем многим годам, что они вместе, начиная с тринадцати и пятнадцати лет (а на деле ещё раньше, ведь они, на самом деле, знали друг друга ещё задолго до поступления в Академию, просто этого не помнят!), и вот, сейчас им — двадцать девять и тридцать один соответственно, они — мужья, счастливые и спокойные в долгожданном браке. И, неожиданно, будущие родители не такого долгожданного, как брак, ребёнка. Аль-Хайтам отстраняется, когда ощущает, что может это сделать и объятия с Кавехом принесли ему достаточно умиротворения, чтобы заглянуть Кавеху в глаза, встречаясь с его непонятливым-печальным взглядом. Кавех мимолётно целует его в лоб перед тем, как снова отстраниться, поднять руку и погладить аль-Хайтаму щёку, привлекая внимание к своим следующим словам: — Ты хочешь поговорить? Великий Мудрец вздыхает и молчит совсем недолго. — Прости. Я… Наверное, мне не нужно было так спонтанно это говорить… — Нет, аль-Хайтам, я не требую от тебя извинений, — Кавех надавливает на щеку мужа сильнее, привлекая к себе внимание. — Я далеко не об этом. Я спрашиваю, хочешь ли ты поговорить об этом сейчас или мне стоит подождать, пока ты наберёшься сил? Не спорю, я явно не ожидал услышать то, что ты сказал, почти четыре часа назад, но я могу подождать столько, сколько тебе нужно, чтобы ты смог об этом заговорить, — аль-Хайтам поднимает взгляд, видя, как ободряюще улыбается ему Кавех, действительно совсем не обиженный или оскорблённый подобным поведением супруга. — Я ведь уже говорил тебе об этом не один раз. — Я знаю, — коротко отвечает аль-Хайтам. — Тогда почему мы снова и снова возвращаемся к этому разговору? — Кавех улыбается, убирая руку с щеки аль-Хайтама, и меняет положение в кровати из лежащего на сидящее, лицом к мужу. Он видит, как аль-Хайтам, кивая, повторяет его действия, садясь на кровати лицом к Кавеху, и они снова берутся за руки — такой незначительный, но очень важный для аль-Хайтама жест в стрессовой ситуации. — Я не буду надоедать вопросами. Говори в необходимом для тебя темпе… Шаткость — полная противоположность стабильности. И хотя аль-Хайтаму страшно это принять, как и говорить об этом вслух, он понимает, что, как можно скорее поговорив об этом с Кавехом, ему непременно станет лучше и проще. Даже если принимать это всё ещё противно и не хочется. Потому что Кавех в любой ситуации его поддержит. — Я… Это такая же неожиданность для меня, как и для тебя, — Кавех сжимает его ладонь, постоянно заглядывая аль-Хайтаму в глаза — потому что он, видя, что Кавех смотрит только на него, всегда чувствует себя в порядке. — Втайне от тебя я сдал кровь. На этот гормон… у беременных, — аль-Хайтам потирает рукой своё лицо, на мгновение закрывая глаза, чтобы собраться с силами сказать то, что до этого никогда бы не сказал: — И он… Ну, скажем, совпадает с нормой количества этого гормона у беременных на маленьком сроке. Я… не знаю, я мало в этом что понимаю. Я же лингвист, а не медик. Кавех прыскает от смеха, но смеяться не начинает, продолжая успокаивающе улыбаться. — Если бы ты не был таким встревоженным и поникшим сейчас, я бы подумал, что это очень глупая шутка, ты же знаешь это? — Знаю, — аль-Хайтам кивает, позволяя лёгкой улыбке появиться на лице. Однако она почти сразу пропадает. — Я бы хотел, чтобы это была шутка. Они сидят в тишине некоторое время, в которой аль-Хайтам только один раз тяжело вздыхает, пряча взгляд от Кавеха. Он знает, что архитектор намеренно молчит, либо позволяя аль-Хайтаму подумать, что говорить далее, и успокоиться, снова встревоженному, либо обдумывает полученную от мужа информацию. — Может, за это время произошло что-то ещё? — Кавех начинает говорить первый, привлекая к себе взгляд и внимание аль-Хайтама. — Ты мне что-то недоговариваешь, я же вижу. — Недоговариваю, — честно признаётся аль-Хайтам в ответ. — Но не потому, что хочу от тебя что-то спрятать, а потому, что мне самому тяжело это принять. Я никогда не думал, что окажусь в подобной ситуации, — когда Кавех в момент молчания снова спрашивает, нужно ли аль-Хайтаму время, он отрицательно качает головой, и, облизывая губы, почти сразу начинает говорить далее, тихо и неуверенно: — Нахида в Академии около двух недель назад сказала мне что-то про… Порождение наших с тобой идеалов во мне, развивающуюся жизнь. Я тогда ничего не понял… А потом все предпосылки собрались воедино: и моё самочувствие в последнее время, и этот разговор с ней, и та глупая ситуация со сном и его значением, — Кавех фыркает при её упоминании. — В общем, наверное, у нас правда ребёнок будет. Звучит абсурдно. Кавех не будет лгать: он соглашается с последней мыслью аль-Хайтама, кивая и сверля взглядом плоский живот супруга, на котором даже в тусклом свете видно перекаты мышц. Совсем не похоже, не видно, что там может быть что-то или кто-то. Даже зная действительно существующего беременного мужчину, Тигнари, в голове не укладывается, что, в теории, аль-Хайтам сейчас тоже в положении — Кавех и аль-Хайтам же оба скептики, учёные, которые ко всему относятся с огромным сомнением! — Можно я?.. Эм… — Кавех тянет руку к торсу аль-Хайтама, а затем заминается на мгновение, стискивая ладонь в кулак. Он кивает на живот мужа, когда аль-Хайтам смотрит на него с вопросом во взгляде, и аль-Хайтам с небольшой задержкой позволяет Кавеху положить ладонь на свой живот. Никто из них не знает, из-за чего вызвано желание это сделать: аль-Хайтам выглядит так же, как выглядел последние пять и больше лет своей жизни, и обсуждаемая в диалоге информация всё ещё никак не усваивается ни Великим Мудрецом, ни архитектором настолько, чтобы давать волю чувствам и эмоциям. Это звучит очень абсурдно, и они оба думают, что, наверное, это должно быть ошибкой или какой-то очень глупой шуткой Дендро Архонта. Потому что аль-Хайтам — мужчина, и даже если так, никто из них до этого никогда всерьёз не решался действительно становиться отцом. Аль-Хайтама настолько поглощают мысли, что он не слышит, что ему говорит Кавех. Только какой-то тихий, несуразный и неразборчивый его бубнёж, суть которого аль-Хайтам совершенно не улавливает. — Прости, ты можешь повторить? — Говорю, что, наверное, Малая властительница Кусанали не шутила бы про… такие вещи, — Кавех с каким-то непонятным сожалением во взгляде убирает руку с живота аль-Хайтама, поднимая взгляд и снова глядя мужу в глаза. Он вздыхает, качая головой, и закрывает глаза, недоверчиво хмуря брови. — Эй, Хайи, — аль-Хайтам открывает глаза и видит, как Кавех приближается к нему, чтобы обнять, и желанно обнимает Кавеха в ответ, слыша его бархатный, наверное, нервный смех и ощущая, как успокаивающе он гладит аль-хайтамовскую широкую спину, прижимаясь щекой к его голове. — Не будь таким напуганным. Ты меня расстраиваешь таким поведением. — Ты и сам напуган, — отмечает аль-Хайтам, затуманненым взглядом глядя в стену, и слышит, как смех Кавеха усиливается, прежде чем он отстраняется, чтобы мягко поцеловать мужа в губы. А затем Кавех снова его обнимает, слегка раскачивая, чтобы приободрить встревоженное сердце аль-Хайтама. — Не подмечай это напрямую! Я стараюсь вести себя так, чтобы расслабить тебя! — Кавех смеётся, гладя аль-Хайтама по голове, и приговаривает что-то про то, что всё будет хорошо, у них будет счастливое будущее, они разберутся с этой ситуацией и найдут из неё выход. Только сначала… — Тебе нужно поговорить с Малой властительницей Кусанали, когда ты увидишь её в следующий раз, ладно? Она скажет тебе то, что и ты, и я хотим услышать. Всё будет хорошо, аль-Хайтам. Он нехотя выпускает Кавеха из объятий, чтобы они снова пересеклись взглядами в молчании. — Я не люблю перемены, — неуверенным шёпотом вдруг разрезает тишину аль-Хайтам, глядя на обожаемое лицо Кавеха. Луна заглядывает к ним в комнату, делая лица фарфоровыми, чистыми, словно светящимися, и Кавех, замечая это, ласково проводит пальцами по щеке аль-Хайтама, опуская руки на его шею и плечи. — Я знаю, — в ответ шепчет он, разминая напряжённые явно от усталости плечи мужа. Аль-Хайтам хмыкает, предпочитая продолжить молчать. — Но эти перемены к лучшему. Может, и правда к лучшему?

***

Что же… Аль-Хайтам действительно был беременным. Через несколько недель после разговора с Кавехом он отметил внезапный резкий набор веса увеличивающимся постепенно низом живота, из-за которого трудно было теперь застёгивать брюки. Кавех реагировал на это очень бурно, и хотя их ребёнок, если верить литературе, едва ли достигает сейчас нескольких сантиметров, Кавех уже каждое утро, день и вечер, при каждой удобной возможности притирается губами к низу живота аль-Хайтама, оставляя лёгкие, но такие влюблённые поцелуи, гладит его руками, пытается услышать сердцебиение или почувствовать щекой движения плода и даже умудряется обмануть самого себя, потому что утверждает, что правда что-то слышит и чувствует (аль-Хайтам не мог убедить Кавеха в том, что это с точки зрения физиологии невозможно. Кавеху всё равно. Он влюблён в то, что происходит с ними сейчас, хотя ещё совсем недавно был напуган и смятён). Спустя некоторое время, пока аль-Хайтам расслаблялся на диване в зале, чувствуя себя неважно из-за продолжающегося токсикоза, Кавех рассказал ему о своих планах наведаться в Гандхарву в субботу, чтобы проведать друзей, названных племянников (коими на деле Халфани, Кхафра и Джафари для аль-Хайтама и Кавеха не являются, так как их не связывают никакие родственные связи) и проконсультировать Тигнари, недавно рассказавшего Кавеху о своём желании расширить их жилплощадь, так как жить вшестером в маленьком старом лесничем доме Тигнари становится уже тесно и неудобно, по поводу стройки. Пусть аль-Хайтам и чувствовал себя в последнее время паршиво, не желая ходить ни на работу, ни на их регулярные с Кавехом вечерние прогулки (которые участились с того момента, как они оба узнали, что аль-Хайтам в положении, ибо на этом настаивал Кавех, говоря, что аль-Хайтаму явно стоит больше проводить времени на свежем воздухе), на мгновение ему показалось, что Тигнари — единственный, кто сейчас сможет его понять и поддержать, так как он сам был в положении и знает, как это, а значит сможет должным образом успокоить тревогу аль-Хайтама, вызванную внезапными новостями и изменениями в его жизни. Он мягко попросил Кавеха оставить их с Тигнари наедине, чтобы они могли поговорить друг с другом об этом, и Кавех, как порядочный муж, понял аль-Хайтама и с лёгкостью принял и понял его просьбу. Поэтому, когда аль-Хайтама и Кавеха встретил в Гандхарве Сайно, держащий за руки близнецов Джафари и Халфани, Кавех сразу попросил Сайно показать участок, недавно ими занятый для постройки нового дома, а аль-Хайтам отправился в дом ушастого семейства, чтобы выпить воды и отдохнуть с дороги. Ну и, конечно, поговорить с Тигнари, который с улыбкой встретил аль-Хайтама и понимающе кивнул, когда гость объяснил, где Сайно с мальчиками и Кавех. Выпив воды и переведя дух, аль-Хайтам намекнул Тигнари, что хочет поговорить с ним наедине. Коллеи, занимающаяся чтением с Кхафрой, только улыбнулась им, когда Тигнари, прихватив покрепче чашку травяного чая в руке, закрывал за собой и аль-Хайтамом дверь в спальню двух родителей. — Мы с тобой обычно не секретничаем, это дело Кавеха. Ты хочешь расскать мне что-то очень личное? — с хитрой лисьей улыбкой и интонацией спрашивает у аль-Хайтама Тигнари, приглашая друга сесть на застеленную кровать, и сам садится туда же, укладывая пушистый хвост на колени. Аль-Хайтам повторяет его действия, присаживаясь рядом, и устремляет взгляд на расположенные напротив них три детские кровати, занятые тремя лисятами — они неаккуратно застелены, на одной из них неряшливо лежит скомканный плед, на всех трёх кроватях возле подушек лежат три маленькие сшитые вручную игрушки в виде пустынных лисичек, о которых так сентиментально рассказывал Кавеху ещё беременный Тигнари три года назад. Спальня Сайно и Тигнари, которую они делят со своими сыновьями — это обитель семейного тепла и уюта: куда ты не посмотришь, в каждом углу комнаты будет какой-то знак того, что живущие здесь люди — родители, горячо любящие своих детей, и дети, горячо любящие своих родителей. На стене у входа аль-Хайтам замечает рамку, в которой расположена семейная фотография, где Коллеи и Сайно окружены четырьмя пушистыми хвостами, и все они шестеро счастливо улыбаются, глядя в камеру; возле неё висят ещё несколько фотографий в рамах, индивидуальные для каждого лисёнка (включая Коллеи) или определённой пары людей, особенно аль-Хайтаму в глаза бросается забавная фотография, на которой Тигнари держит на руках Кхафру — свою полную копию. На одной из прикроватных тумб аль-Хайтам замечает сложенные в своеобразную маленькую стопку детские, видно по неряшливым линиям, рисунки, и предполагает, что, наверное, эти рисунки сделаны недавно тремя лисятами под руководством папы или старшей сестры; на стуле у стены нашла себе место стопка детской одежды, на подоконнике стоят в горшках цветы, между которыми невпопад, но так хорошо вписываясь в общую картину, лежат детские игрушки. Аль-Хайтам лишь на мгновение позволяет себе подумать о том, что вскоре их с Кавехом дом будет выглядеть точно так же для его гостей. А потом вздыхает, видя, как Тигнари, улыбаясь, терпеливо ждёт его слов: — У нас с Кавехом будет ребёнок. Он ловит от Тигнари вопросительный и удивлённый взгляд из-под чашки чая и коротко кивает, якобы подтверждая, что он не сошёл с ума и сказал это будучи абсолютно серьёзным. Тигнари мягко улыбается аль-Хайтаму, позволяя себе коротко и бархатно посмеяться. «Неоднозначная реакция. Тигнари явно думает, что я сошёл с ума». Печально, думается аль-Хайтаму, когда все из вашей группы друзей — учёные. — Поздравляю. Но как?.. — Нахида сказала, что это её рук дело, — поджимает губы аль-Хайтам, глядя на узорчатый ковёр на полу. Кажется, он был одним из подарков Кавеха для Сайно и Тигнари на какой-то юбилей. Тигнари понятливо угукает, задумываясь, и дёргает ухом, прислушиваясь к обстановке где-то на улице — там, где говорят о строительстве дома Сайно и Кавех, параллельно пытаясь поладить с безобразным поведением лисят-близнецов. — Ты знаешь, если бы мне об этом сказал Кавех раньше тебя — я бы подумал, что он с ума сошёл. Без обид, — Тигнари прижимает ладонь к груди в области сердца, заставляя аль-Хайтама улыбнуться, — но от него услышать такое было бы куда хуже. Правда, поздравляю, — честно отвечает он, ловя взгляд аль-Хайтама. — Ты давно пришёл к такому заключению? — Нет, недавно. Я, ты знаешь, не силён в таких темах… — Тигнари понимающе улыбается, кивая, и приговаривает, что всё в порядке, и аль-Хайтам не должен извиняться за необознанность в этой науке. — Поэтому вряд ли смогу сказать тебе что-то, что ты, как разбирающийся в этом человек, захочешь услышать. Я, к слову, хотел попросить тебя кое о чём. Я понимаю, если ты откажешься. — Пока ты не куришь и не пьёшь, будучи беременным — ты всё делаешь правильно, — отвечает Тигнари со смешком. — Говори. — Ты не мог бы следить за мной? — аль-Хайтам поднимает взгляд на Тигнари, спеша объясниться: — Ну… Пока я ребёнка ношу. Я не доверяю врачам Бимарстана и подумал, что ты мог бы быть не против. Тигнари смеётся. — Никто из нас четверых не доверяет врачам Бимарстана. Конечно, я пригляну за тобой. Но разве тебе будет удобно кататься сюда в Гандхарву? Особенно на позднем сроке. Хотя, будем надеяться, что на позднем сроке моя медицинская и психологическая помощь тебе не понадобится, потому что предпосылки к этому зачастую нехорошие. — Думаю, да. Тем более, Кавех, судя по всему, скоро будет частым гостем тут, а я буду только приезжать с ним. — Тогда хорошо, аль-Хайтам. Но у меня будет одно условие, — Тигнари, видимо, забывшись в отцовстве, наклоняется к аль-Хайтаму и заговорщически поучает его указательным пальцем, как маленького ребёнка. — Даже не смотря на то, что ты явно не хочешь посещать Бимарстан по данному вопросу, я всё же попрошу тебя непременно сделать это, если вдруг ты, не дай Дендро Архонт, почувствуешь себя плохо или просто будешь думать, что что-то явно не так. Не накручивай себя без причины, но и ни в коем случае не забывай о том, что тебе теперь нужно быть вдвойне осторожным, ладно? Ты сейчас уязвим, и любая боль может свидетельствовать о том, что что-то идёт не так. Даже если Малая властительница Кусанали сказала тебе, что всё будет хорошо, а ты ей безоговорочно веришь, — Тигнари молчит недолго, задумавшись, и хмыкает, хмуря брови. — К слову, а как ты рожать будешь?.. Аль-Хайтам беспокойно вздыхает. — Не спрашивай. Я не хочу об этом думать. Они вместе тихо смеются, Тигнари хлопает аль-Хайтама по плечу несколько раз, но всё же вслух озвучивает мысль, что аль-Хайтаму обязательно нужно обсудить это с Дендро Архонтом, раз уж она гарантирует спокойную беременность и роды. И аль-Хайтам прислушивается к его словам, думая, когда сможет выловить Нахиду в Академии, пока будет на работе, да так, чтобы никто ничего не увидел и не заподозрил. Великому Мудрецу правда стало спокойнее после такого лёгкого, понимающего разговора с Тигнари: Кавех, как бы не старался его успокоить, не смог бы ни при каких обстоятельствах повторить, как всегда, удивительно правильный подход Тигнари. Аль-Хайтам это очень ценил, хотя и не мог сказать, что они с Тигнари очень близкие друзья. Этот статус скорее походил Кавеху и Тигнари. Когда аль-Хайтам думает о муже, Тигнари отмечает, что они вернулись в дом. Аль-Хайтам хочет окинуть его, напрягшего уши, вопросительным взглядом, но через несколько секунд слышит смех Кавеха и громкое «Нари!» голосом Сайно, который потом только продолжил бурчать что-то Кавеху — и Тигнари, глянув на аль-Хайтама, кивнул ему в сторону закрытой двери, приглашая вернуться к их мужьям. Выходя в коридор, аль-Хайтам видит, как Кавех, вальяжно сидя на стуле, отчаянно обдувает себя веером со всех сторон, а Тигнари только вдобавок отмечает, что видит, как у Кавеха пот по шее ручьём течёт. Коллеи скрылась из виду, а трое лисят скучковались на диване над книжкой, бубня что-то только Тигнари и его острому слуху ведомое. Сайно, увидев аль-Хайтама, посмеялся и покачал головой. К одному из открывшихся его боков тут же прильнул Тигнари, довольно виляя хвостом и обнимая мужа, прижимаясь головой к его плечу. — Аль-Хайтам, а что это ты мне новости не рассказываешь? Аль-Хайтам закатывает глаза и скрещивает руки на груди, бросая мимолётный взгляд на Кавеха — он разводит руками, принимая позицию самозащиты: «А что я? Ты всё равно бы потом ему рассказал!», и продолжает махать веером. — Хотел оттянуть на потом, чтобы лишний раз не напоминать себе, что ты будешь дядей для моего ребёнка. — Ну-ну, не бубни, — Сайно цокает, а Тигнари закатывает глаза. — Родительство — это хороший способ улучшить самодисциплину… ну, и, конечно, может быть, ты перестанешь быть таким чёрствым, как недельный хлеб, — Тигнари бьёт мужа по груди, уходя в кухню, чтобы взять воды для попросившего об этом Кавеха. — Ниче, нормально всё будет, — отмахивается Сайно. — У вас уже была неполноценная практика с нашими маленькими детьми, вы хотя бы примерно знаете, что это такое и с чем его едят. Тигнари возвращается из кухни с кувшином и тремя стаканами, шутливо приговаривая, что для мужа ничего не взял. Сайно наигранно жалуется и разочарованно вздыхает — то ли из-за того, что остался без стакана, то ли из-за своих следующих слов: — Хотя вообще, если честно, ты не подходишь для роли «мамочки». Ну, это нужно более нежным быть, знаешь, любящим, — он подходит к столу, гладя поясницу Тигнари, за что получает многозначительный взгляд Тигнари в свою сторону. Аль-Хайтам в моменте жалеет о том, что не брал с собой наушники, поверив словам Кавеха о том, что ничего страшного за пару часов без наушников с ним не случится. — Вот как Тигнари. Он человек заботливый, всех любит… ему суждено было с детьми возиться. — Да, конечно, я всех люблю, — скалит зубы Тигнари, протягивая благодарному Кавеху стакан воды. Хозяин дома предлагает попить и аль-Хайтаму, но он отказывается, поглядывая в сторону троих ушастых мальчиков на диване, настолько увлечённых книгой, что они даже не замечают присутствие двух пап и дядь в одном помещении с ними. — Нет, ну разве не правда? Мне объективно кажется, что лучше бы было Кавеху быть беременным. Сайно ловит на себе три разных, но одинаковых взгляда, и в защитном жесте поднимает руки. Пока Тигнари начинает бурчать что-то о том, что это невежливо, и что Сайно лучше помолчать, Кавех нервно смеётся, хватаясь за стакан воды, а аль-Хайтам ловит себя на смешке. — Та ладно… ничего… В следующий раз Нахиду попросите, чтобы это Кавех был… Кавех давится водой, начиная кашлять, и чуть не роняет стакан воды на пол. Тигнари дёргается от резкой реакции Кавеха на слова Сайно, а затем начинает более громко возмущаться из-за его неудачных шуток и даёт махаматре подзатыльник, что-то в шутку говоря о том, что он неделю будет спать на диване. Когда Кавех прокашливается, ощущая, как аль-Хайтам продолжает несильно постукивать по его спине, он начинает громко истерить, что «никому лучше не было бы и никакого следующего раза не будет!». Сайно усмехается, пересекаясь взглядами с аль-Хайтамом, частично разделившим его юмор. В кои-то веки.

***

Когда Кавех снова начал жить с аль-Хайтамом после недолгой разлуки, они почти сразу договорились о том, что будут делить рабочий кабинет на двоих. Кавех был готов пойти на жертвы ради небольшого рабочего уголка, где расположил бы мольберт и кисти, и терпеть разбросанные стопки книги. По мере развития их отношений они находили давно знакомые друг другу компромиссы — Кавех занял место у окон, сквозь стекло которых после обеда удачно падает свет на планшеты, помогал аль-Хайтаму реорганизовать книги на полках шкафов, а аль-Хайтам свято поклялся сохранять минимальный порядок. Иногда Кавех пачкал поверхность секретарского стола краской, когда лез в выделенный для красок и палитр ящик, а аль-Хайтам до последнего не вытирал пятна, потому что факт того, что он здесь больше не сам, в гнетущем одиночестве, радовал. И потому, что видимые последствия работы Кавеха, довольно глядящего на расписанные холсты и заполненные чертежами пергаменты, кричали о том, что он снова живёт полноценной жизнью. Зачастую они не занимали кабинет в одиночестве: как только аль-Хайтам, поужинав после рабочего дня, приходил в домашнюю библиотеку с папкой забранных с работы документов, туда же прибегал и Кавех, волоча за собой раскрывающиеся пергаменты и попутно жалуясь любовнику на клиентов и раздражители сегодняшнего дня. Аль-Хайтам улыбался и сухо отвечал рациональными, на его взгляд, советами, а Кавех в ответ цокал, набирая из чернильницы тушь. Через пять минут они оба затихали, погружённые в свою работу, и в кабинете было слышно только два скрипящих по поверхности бумаги пера. С улицы доносился лай собак и отдалённые разговоры проходящих мимо улиц делового района столицы людей. — …и было бы неплохо, если бы мы смогли посмотреть на неё хотя бы одним глазком. Я думаю, что она была бы рада увидеть нас в толпе… О, и мы могли бы рассказать ей о беременности! Наверное… Что скажешь, аль-Хайтам? Ему показалось, что он ответил. Он точно был в этом уверен. Жарко… Кожу неприятно нагревает солнечный свет. — Аль-Хайтам? Он нехотя открывает глаза, глядя на пялящегося на него из угла рабочего кабинета Кавеха. Аль-Хайтам отнимает ладони от лица, коротко оглядываясь по сторонам, чтобы, пребывая спросонья противной дрёмы, осознать, где находится, и что происходит — со стороны наверняка выглядит очень глупо! — и смотрит на Кавеха в ответ, нелепо моргая. — Что ты говорил? Кавех качается на стуле и смеётся, отмахиваясь и макая перо в чернильницу. Аль-Хайтам чувствует себя неудобно, отводя взгляд в книжку, на содержимом которой не может сконцентрироваться — буквы, обычно собирающиеся в слова, а слова — в абзацы, — плывут у него перед глазами, путаясь и исчезая. Он качает головой, но затуманенное состояние не проходит, и аль-Хайтам чертыхается про себя, опускаясь на спинку мягкой обивки кресла. Он снова прикрывает глаза, скрестив руки на груди, и почти уверен в том, что клюёт носом, как каноничный представитель не высыпающегося студента Академии. Хочется спать. Кавех снова начинает что-то рассказывать, оставаясь постоянным белым шумом на границе подсознания аль-Хайтама, уставшего и засыпающего в неудобной позе — у него ноет шея и болит спина от сидячего неудобного положения, но он не находит в себе сил для того, чтобы переместиться на кровать или хотя бы на диван в соседнем помещении. — Что, уже сам засыпаешь от своих скучных книжек, да? — раздаётся язвительный голос Кавеха на грани сна и бодрствования, и аль-Хайтам вздыхает, бегло облизывая сухие губы. — У меня слабость. Посижу с закрытыми глазами немного. — Может быть, тебе лучше прилечь? — голос Кавеха больше не звучит с ноткой упрёка или стёба, и аль-Хайтам фыркает, усмехаясь. Он слышит, как Кавех с грохотом от резкой смены положения отодвигает стул, пересекает пространство между ними шаркающими шагами и аккуратно гладит аль-Хайтама по плечам, прижимаясь губам к виску. — Аль-Хайтам, давай ты ляжешь. Мне ещё не хватало, чтобы ты в обморок грохнулся. Лбом прям на стол упадёшь. — Не надо… — И шишка потом будет! Вставай! — Кавех слабо дёргает его за плечи, призывая подняться, и аль-Хайтам повинуется, чувствуя надёжную поддержку от мужа. — Не упрямься! Ляжешь в кровать сейчас, может, поспишь? — Ты не любишь, когда я сплю в обед, — аль-Хайтам лениво открывает глаза, чтобы пересечься взглядами с встревоженным Кавехом. Он качает головой и цокает, говоря, что в этот раз сделает исключение — и заставляет аль-Хайтама улыбнуться. — Ты теперь… за две жизни головой отвечаешь. Кавех продолжал бурчать себе под нос о противном супружеском самочувствии и о том, как Кавеху его жалко; предложил аль-Хайтаму чай, но Великий Мудрец, зевая с прикрывающей рот ладонью, отказался, поудобнее устраиваясь головой на подушке. Перед тем, как уйти, архитектор коротко оглянул заботливо им укрытого пододеяльником аль-Хайтама, и покачал головой, прикрывая дверь и возвращаясь в кабинет. — Я буду тихо. Спи, пьяара…

***

Аль-Хайтам терял руку Кавеха уже в третий раз, раздражённо хмыкая и пытаясь догнать его сквозь скопившиеся у ларьков толпы людей. Он ненавидел Большой базар — здесь всегда много людей, а в выходные дни — именно тогда, когда Кавеху нужно было сходить за продуктами и взять аль-Хайтама с собой, потому что «он должен больше дышать свежим воздухом для здоровья ребёнка», — ещё больше; здесь всегда шумно, ибо торговцы пробуют перекричать друг друга, и аль-Хайтам слышит всё даже в наушниках: контраст акцентов приехавших из разных регионов Сумеру купцов, цены на товары, которые он даже не собирался покупать, детский лепет и привлекающие внимание потенциальных покупателей огласки. А ещё — аль-Хайтам не обращал на это внимание раньше, но обращает сейчас явно из-за беременности — на Большом базаре противно смешиваются запахи душистых специй и свежих фруктов, зажённых благовоний и уличной еды. Великий Мудрец хмурится и чешет нос, прежде чем снова уцепиться взглядом за остановившуюся на месте блондинистую макушку — Кавех ждёт, пока аль-Хайтам его догонит. Он чувствовал себя неважно. Аль-Хайтам не мог объяснить почему, но ему было тревожно в месте большого скопления людей. Он всю жизнь замечал за собой ненависть к толпам, и Кавех, сверкая улыбкой и заплетая себе распутавшуюся из-за активного дня в Академии косичку, называл его нелюдимым, когда на свидания во времена студенчества им пришлось подниматься высоко по большому дереву, где точно не будет людей — но сегодня, он мог поклясться, он чувствовал себя иначе, и тревога какой-то особой силой скопилась у него в сердце, накаляя тело аль-Хайтама мыслями о возможной угрозе. — Вот ты где, — Кавех берёт аль-Хайтама за предплечье, стараясь чётко и внятно проговаривать каждое слово — из-за наушников аль-Хайтам слышит его голос приглушённо, ориентируясь на шевеление губ. — Идём за фруктами и всё, домой. Я вижу, что тебе дискомфортно. Аль-Хайтам кивает, покорно следуя дальше за Кавехом — он всегда лучше ориентировался в таких людных местах. Великий Мудрец опускает взгляд на их руки, чувствуя, что Кавех схватил его за руку крепче, чем прежде — будто маленького ребёнка ведёт, боясь потерять в толпе. Он ловит себя на мысли, что через несколько лет они действительно будут нести ответственность в таких многолюдных местах за детскую жизнь, наверняка опасаясь потерять своего ребёнка в толпе так же сильно, как делают это женщины, громко окликая имена своих детей сквозь шум толпы. Нет… Аль-Хайтам, пожалуй, будет держать своего ребёнка постоянно возле себя и ни на секунду не упускать из виду… Хоть Тигнари и пытался развеять мифы о постоянном контроле жестокой реальностью, жалуясь на то, что ему нужно больше часов в сутки — иначе он ничего не успевает. Когда они доходят до фруктовой лавки, в ассортименте которой Кавеху особенно приглянулись налитые тришираитовым цветом гранаты, он начинает торговаться с купцом, а аль-Хайтам, извиняясь, выходит из-под навеса, чтобы подышать свежим воздухом — настолько, насколько это вообще возможно в месте, где на один квадратный метр — десять человек. Кавех был недоволен их покупками: в ларьке, где он всегда покупал импортные краски, в этот раз на смене был другой, новый продавец, который не захотел делать архитектору скидку, а ещё в наличии не было необходимых ему цветов — пришлось брать на оттенок светлее, понимая, что следующая поставка будет, в лучшем случае, через месяц; им так и не удалось найти никакой аналог одежды для аль-Хайтама, у которого уже скоро начнёт расти живот, в пяти пройденных ларьках, и Кавех пожаловался на то, что, скорее всего, придётся шить что-то вручную. Аль-Хайтам фыркнул в ответ на такую затею, за что получил укоризненный взгляд от мужа — больше они эту тему не обсуждали, решив продолжить в уединённом месте. Кавех вышел из ларька с набитой фруктами сумкой-сеточкой и махнул аль-Хайтаму головой в сторону выхода. Он подошёл ближе, чтобы взять мужа за руку, мягко улыбнулся и шепнул губами тихое «Прости» — аль-Хайтам не понял, за что он извиняется, но не заострил на этом внимание, начиная идти первым. Через несколько проделанных шагов, ходя змейкой по свободному пространству между людей, движущихся в полярно противоположные друг другу стороны, он коротко оглянулся на Кавеха, пытаясь понять причину, по которой он отстаёт… И не обратил внимание на движущуюся совсем близко группу людей, активно обсуждающих что-то друг с другом и не обративших внимание на задетого плечом человека. Аль-Хайтам снова выпустил руку Кавеха, потирая ушибленное плечо другой ладонью и пытаясь выглянуть пропавшие из его поля зрения родные глаза. — Аль-Хайтам! «Слава Дендро Архонту», — мимолётно думает аль-Хайтам, поворачиваясь в сторону на раздавшийся внезапно голос Кавеха. Он не задумывает о том, почему Кавех, идущий за ним, обошёл его с левой стороны — скорее всего, вынужден был просочиться сквозь толпу обходной дорогой. Всё, хватит с аль-Хайтама Большого базара. Пора домой. — Аль-Хайтам, ты… Кавех смотрит на него и опускает взгляд ниже, тут же замолкая. Аль-Хайтам смотрит туда, куда муж устремил свой взгляд — на его ладонь, накрывающую нижнюю часть живота, видную только для них двоих и скрытую от взглядов жужжащей толпы большим плащом. Кавех продолжает смотреть даже тогда, когда аль-Хайтам убирает руку, бегло оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что его действие никто не видел. Он подходит к Кавеху и берёт его за руку — супруг смотрит на него широко распахнутыми глазами, а аль-Хайтам несильно дёргает его за ладонь, крепко сжимая руку Кавеха в своей, и ведёт его в сторону выхода, попутно забрав у архитектора, геройствующего из-за положения партнёра, пару сумок с купленными ими вещами. Аль-Хайтам делает вид, словно ничего не произошло, весь оставшийся день — а Кавех не может перестать думать о реакции сознания аль-Хайтама на возможную опасность. Он инстинктивно положил ладонь на живот — там, где развивается настоящая, уязвимая и безумно дорогая ему жизнь, их наследие и свет, — и вся ситуация с пополнением в их маленькой семье отныне перестала иметь для Кавеха абстрактный характер и наконец стала чем-то действительно существующим и правильным. Поздно вечером, глядя на задумавшегося с блокнотом в руке Кавеха, аль-Хайтам спросил, в чём дело — он не ответил, ласково улыбнувшись и пожелав мужу добрых снов. Пока аль-Хайтам сопел, погруженный в мир грёз, у Кавеха перевернулся другой — реальный мир, с этого дня навсегда. В его сердце начала теплиться отцовская чувственная любовь по отношению к тому, кто «Так близко и далеко одновременно», — думается Кавеху, когда он снова смотрит на живот аль-Хайтама, неосознанно накрытый его рукой во сне.

***

В середине второго триместра аль-Хайтам ушёл в декрет, забрав из Академии минимум своих личных вещей, которые, возможно, пригодятся ему в ближайшее время — упаковал их в нетяжёлую коробку, которой удачно прикрыл выглядывающий сквозь дупатту округлившийся живот. Малая властительница Кусанали, проведав его накануне, обговорила с ним возможные кандидатуры его временного заместителя на, как минимум, ближайшие полтора года, так что переступал аль-Хайтам порог Академии со спокойной душой — верховное здание Сумеру осталось в надёжных руках. Он оглянулся назад, устремляя взгляд вверх — туда, где приблизительно расположен его кабинет, — а потом с радостью осознал, что его больше не должны волновать рабочие моменты. Отныне он заботится только о себе… и ребёнке, к которому уже успел привыкнуть. Аль-Хайтам часто ловил себя на мысли о том, что, возможно, готов к тому, чтобы начать дарить любовь другому человеку — чистому, светлому и не испорченному жестоким миром и злыми людьми. Он невольно усмехался, думая о том, что их ребёнок в теории может унаследовать любовь Кавеха к творчеству — возможно, станет известным архитектором, как папа, или художником, будучи рождённым с кистью в руке, — или захочет изучать языки и руны, ему будет нравиться литература и он вскоре попросит о своей собственной домашней библиотеке — и тогда Кавех непременно сразу же побежит создавать план нового интерьера его детской комнаты, который они обсуждают вечерами в последнее время. В их доме была одна свободная комната, раньше являвшаяся спальней Кавеха, когда он жил здесь на правах соседа по комнате, но со временем она опустела и они начали лишь складировать здесь ненужный хлам или старую мебель. Кавех (с небольшой помощью настоявшем на этом аль-Хайтаме, к которому Кавех теперь относился, словно он фарфоровый) её освободил, разгрёб оставляемый там в течение многих лет мусор, провёл генеральную уборку, и, наконец, сделал необходимые измерения. Спустя несколько дней они сидели в зале с разложенными на столе чертежами — несколькими вариантами интерьера будущей комнаты. Кавех с энтузиазмом рассказывал аль-Хайтаму о каждом интерьерном решении, аргументируя свой выбор, будто вёл деловую беседу с заказчиком — а аль-Хайтам только улыбался, думая о том, что точно не стал бы противиться мужу, смыслящему в этом куда больше, чем Великий Мудрец. Они много говорили о будущем, в частности о ребёнке. Кавех, не рискуя ложиться на грудь или живот аль-Хайтама, с подложенными под голову руками мечтательно смотрел в потолок, пока они лежали в кровати поздними вечерами, готовясь ко сну. Он смеялся, думая о том, что их святой ребёнок — истинное благословение Дендро Архонта — может родиться упрямым и ленивым, как аль-Хайтам, а когда муж в ответ подмечал, что ребёнок таким и будет, мол, его гены сильнее, Кавех испуганно охал, в шутку говоря, что он искренне надеется на отсутствие у их львёнка таких черт. Дискуссии о характере ребёнка приводили их к спорам, но они сходились во мнениях тогда, когда обсуждали его внешность — оба хотели видеть в нём своего партнёра. Аль-Хайтам хотел, чтобы ребёнок унаследовал густые и красивые волосы Кавеха, блестящие при солнечном свете, а Кавех — чтобы их ребёнок каждый день смотрел на него глазами аль-Хайтама, его мягким взглядом, в защиту превращающимся в серьёзный и закалённый в обществе. Оба с огорчением признавали, что одновременно двух генов быть не может — пришлось менять тему, чтобы долго не расстраиваться по этому поводу. Аль-Хайтам смеялся, когда Кавех специально провоцировал у него позитивные эмоции глупым поведением или абсурдными шутками, и его жизнь окончательно перестала иметь какие-то проблемы или переживания — из-за работы, общества или проблем в отношениях с Кавехом, потому что они стали чаще разговаривать друг с другом, и, кажется, много разногласий исчезло из-за банального присутствия в их жизни нового члена семьи. Но на почве внезапных новостей о скором изменении их с Кавехом жизни у аль-Хайтама также начали появляться сомнения и тревоги. Порой глупые, их так Кавех называл, но аль-Хайтам считал, что у него есть все права волноваться по поводу того, что он может просто не стать хорошим родителем. Он не помнит своих родителей, смутно помнит воспитание бабушки, которую похоронил в раннем возрасте, и сейчас видит их лица только на снимках фотографий, ощущая неописуемую тоску. Аль-Хайтам скучал не только по бабушке, но и по родителям — людям, которых он в своей сознательной жизни ни разу не встречал лично. Ему бы очень хотелось сейчас поговорить с мамой, отцом или бабушкой и ощутить себя в безопасности их тёплых объятий. Но этого не будет никогда. И аль-Хайтам начал думать о том, что, не видя модели здоровой счастливой и полной семьи, он не сможет создать такую же. А раз Нахида благословила их с Кавехом ребёнком, значит они обязаны выполнить эту миссию и стать замечательными родителями. В Кавехе аль-Хайтам ни на секунду не сомневался: пусть модель его счастливой семьи разрушилась довольно быстро в возрасте его роковых десяти лет, он всё ещё помнил и ценил моменты, проведённые с родителями, вспоминая их с тоскливой улыбкой и слезами. Однако он знал, что такое быть любимым родителями, а не бабушкой… Аргументируя свою сентиментальность гормонами, аль-Хайтам даже подумал о том, что завидует ему. Но не в негативном смысле этого слова. И тогда Кавеху пришла идея. — Вот. Он протягивает аль-Хайтаму блокнот. Такой раньше аль-Хайтам в их доме не видел, поэтому с вопросительным взглядом в сторону Кавеха берёт блокнот из его рук, разглядывая корешок, обложку и количество страниц. Был достаточно прохладный день — уже начиналась зима, приносящая даже в беспощадно жаркую страну мудрости приятную прохладу. Температура в Сумеру сейчас едва достигала пятнадцати градусов, но по сравнению с сорокаградусной летней жарой осенняя погода была благословением. Аль-Хайтам расположился на диване, вытянув ноги и читая книгу о древних Каэнри-Ах’овских диалектах, иногда поглядывая на свой округлившийся низ живота, который мило (по словам Кавеха!) показывался из-за домашней кофты аль-Хайтама. — Блокнот? — переспрашивает он, глядя на Кавеха. Тот с довольной улыбкой, словно кот, присаживается возле аль-Хайтама, позволяя мужу уложить стопы на свои колени, и тут же начинает их гладить, массируя и разминая — в последнее время аль-Хайтам начал жаловаться на отёки ног и трудности, вызванные ними. — Блокнот, — подтверждает Кавех, и аль-Хайтам захлопывает книгу, откладывая её на кофейный столик. Кавех интригующе смотрит в стену напротив, прищуриваясь, а аль-Хайтам молча ждёт ответа мужа. — Я… В общем, перерывал старые вещи в шкафах… — он прокашливается в кулак, переводя взгляд на аль-Хайтама. — Нашёл кое-что. Блокнот моей мамы и записную книжку твоего отца. И то, и то я раньше читал, но всё равно в порыве интереса решил пробежать быстренько глазами по тексту… И зацепился за написанные ими всякие истории из нашего детства, ну, вот, мол, Кавех — умничка, слово «мама» сегодня впервые сказал, а тут вот аль-Хайтама котик цапнул, бедный мой ребёнок, совсем страдает. Аль-Хайтам прищуривается. — Не было там такого. — Я просто привожу пример! — Кавех цокает, подрываясь с места и уходя в кабинет. Аль-Хайтам терпеливо ждёт, пока он вернётся, и когда видит мужа, подходящего обратно к дивану с двумя блокнотами в руках, аль-Хайтам поднимается, принимая сидячее положение на диване. Спина уже болит лежать. — Вот, смотри, — он листает страницы, — тут моя мама вообще ещё беременна, но что-то уже про «своего сына» пишет. У твоих родителей не помню, были ли такие записи, вы там все излишне рациональны, — Кавех передаёт аль-Хайтаму блокнот его отца, который аль-Хайтам тут же принимается листать, по диагонали читая тексты на страницах и пытаясь найти что-то из необходимого им. — В общем, не суть, я не совсем об этом… Я тут подумал… Может и мы попробуем? — аль-Хайтам переводит взгляд на Кавеха. — Про нашего… ребёнка, — тихо-тихо заканчивает мысль он, вместе с последним словом укладывая ладонь на низ живота аль-Хайтама. Что же, этого следовало ожидать. Авантюрный Кавех со своими авантюрами и вечно нескончаемыми идеями. — А кто писать будет? Я или ты? — Мы вместе! — Кавех обиженно складывает руки на груди, а аль-Хайтам усмехается и приближается к мужу, чтобы поцеловать его в щёку. — Ты представь зато, как мы это перечитывать будем, когда наш маленький львёнок достигнет возраста каких-то там пятнадцати лет, будет ненавидеть обоих отцов, проклинать весь мир и искать всевозможные пути, чтобы сбежать из дома, а мы будем взъедаться на него из-за этого! И достаточно будет всего лишь открыть этот блокнот, перечитать пару-тройку записей — и сразу легче станет! Про фотографии вообще молчу! Ладно, это действительно звучит убедительно и интересно. Только аль-Хайтам не со всем согласен… — Вот поэтому я и надеюсь, что характером и складом ума он будет похож на меня, — аль-Хайтам берёт со стола новоприобретённый Кавехом блокнот, встаёт с дивана и, надев на ноги тапки, направляется в сторону кухни. — Я хочу тахчин. Кавех долго молчит, глядя на аль-Хайтама — после плохого сна у него в голове «шестерёнки не крутятся». А потом вдруг вскрикивает: — Эй! В смысле на тебя похож характером?! Я не вынесу ещё одного мини-аль-Хайтама дома! — но аль-Хайтам уже скрылся с улыбкой в кухне, гремя посудой.

***

Аль-Хайтам сглатывает слюну, неловко складывая руки на коленях. Кавех, сидящий на стуле в углу комнаты, окидывает его взглядом, полным поддержки и тревоги одновременно, и нежно ободряюще улыбается, не зная, может ли он подойти ближе. В комнате Сайно и Тигнари приятно пахнет травяными благовониями, зажжёными до приезда столичной замужней пары — аль-Хайтам находит в аромате мимолётное спокойствие, тревожно вздыхая. Тигнари хлопает дверью, заходя в свою спальню с накинутой на предплечье простынью и деревянной трубкой, зажатой в руке, осматривает местоположение Кавеха и аль-Хайтама, поднявшегося с кровати при виде друга, и смеётся. — Вы как не родные сидите, честное слово. Кавех, я никого резать не собираюсь, подвинь этот стул к кровати, — Тигнари подходит к аль-Хайтаму, чтобы расстелить принесённую простынь на кровати. Аль-Хайтам говорит, что может сделать это сам, но Тигнари отмахивается и говорит, что ему не нужна помощь. Он оставляет стетоскоп на тумбе возле кровати, а сам наспех накидывает простынь, прося друга лечь обратно. Кавех оказывается рядом, глядя растерянным взглядом на Тигнари и аль-Хайтама по очереди. — Что расскажешь? — Я в детстве никогда врачей не любил, — аль-Хайтам присаживается на простынь и ложится на кровати, вытягивая ноги и поднимая край бежевой курты, открывая валука шуна вид на округлившийся живот. Тигнари смеётся и качает головой, стоя сбоку от Кавеха, ранее предложившего другу стул. — Тогда тебе повезло, что я не врач, а твой друг, любезно предложивший помочь. Можно прикоснуться? Когда аль-Хайтам с небольшой задержкой кивает, нервно сглатывая слюну, Тигнари опускает ладонь на низ его живота, лёгкими пальпирующими движениями изучая площадь открытой кожи. Одобрительно кивая и бормоча себе что-то под нос, он берёт с тумбы стетоскоп, едва не задевая рукой наклонившегося к супругу Кавеха. — Он мягкий. Это хорошо, — Тигнари прикладывает к животу аль-Хайтама стетоскоп, несколько раз незначительно перемещая его в поиске удачного места для прослушивания сердцебиения. — Если бы он был твёрдым и напряжённым, это могло бы свидетельствовать о возможных проблемах. Но тебе волноваться об этом не надо, — он устанавливает деревянную трубку в одном месте и напрягает приложенное к стетоскопу ухо, улыбаясь, отмахиваясь свободной рукой. — Тебе в положении незачем нервничать без причины. Тигнари убирает стетоскоп и отстраняется от аль-Хайтама, присаживаясь на край кровати. Аль-Хайтам чувствует, как Кавех нащупывает его руку, чтобы зажать её между своих ладоней: он смотрит на мужа, подносящего аль-хайтамовскую ладонь к устам и нежно её целует, гладя вспотевшую на внутренней стороне ладони кожу большим пальцем. — Учёные на тебя не заглядываются, не облизываются? — Я ушёл из Академии прежде, чем активно поползли слухи о первом беременном мужчине. Но на улице иногда пялятся, — Тигнари грустно улыбается, кивая в ответ. Аль-Хайтам пялится в потолок, кусая щёки изнутри. — Я часто ловлю себя на мысли, что они, похоже, готовы заживо вскрыть мне брюхо, лишь бы до правды докопаться. Не хочу выходить на улицу. — Наверное, Нахиде надо было задуматься о новом законе неприкосновенности аль-Хайтама, прежде чем осуществлять свой план… — они втроём смеются, пересекаясь взглядами. Тигнари машет ладонью, ненадолго засматриваясь на ручные поделки своих детей на тумбе возле кроватей. — Ничего, не думай об этом. У тебя в приоритете должна быть забота о себе и ребёнке, у которого, к слову, очень чёткое, стабильное и сильное сердцебиение. Я думаю, что всё хорошо, — Тигнари улыбается аль-Хайтаму, разразившемуся в лёгкой улыбке в ответ. — Жаль, что ты не можешь послушать. Если бы у меня был металлический современный стетоскоп, это было бы возможно, но… — валука шуна поднимает зажатую в руке деревянную трубку, огорчённо смеясь. — К сожалению, у меня есть только это, а ты не сможешь выгнуться настолько неестественно, чтобы этим воспользоваться, — аль-Хайтам понимающе кивает, интуитивно опуская ладонь на живот. Он говорит, что ему не обязательно услышать сердцебиение ребёнка, чтобы его чувствовать — и Тигнари понимающе кивает, для себя отмечая, что друг делает большой прогресс в понимании и озвучивании собственных эмоций без стыда. В конце аль-Хайтам добавляет, что Кавех чувствует его тоже, а он только смеётся и краснеет, отворачиваясь от видящего его насквозь Тигнари — которому, глядя на их скреплённые любовью и происходящим руки, приходит идея: — Кавех. Может ты хочешь послушать сердцебиение? Они одновременно переводят взгляды на Тигнари, упрямо глядящего на Кавеха. Он, не дожидаясь ответа, встаёт с кровати и подгоняет Кавеха, как какая-то старая, но очень заботливая бабушка: «Давай-давай, не стесняйся, двигайся ближе и бери стетоскоп!». — Я? — у Кавеха дрожит голос, срываясь на конце. Он переводит взгляда с Тигнари на аль-Хайтама и на его живот, указывая на себя пальцем. — Я… Я не знаю… Я не уверен, что умею… — Это не требует никакого умения, Кавех, — Тигнари протягивает ему деревянный стетоскоп, задирая край аль-хайтамовской курты выше. — Ты же хочешь, признай. Я по твоим глазам вижу. Кавех без особой уверенности подсаживается ближе, громко пододвигая стул к кровати, и дрожащей рукой ставит стетоскоп на живот супруга, ища в его взгляде одобрение. Аль-Хайтам кивает Кавеху, улыбаясь, и интимным шёпотом разрешает ему сделать это. Тигнари немного меняет расположение стетоскопа на коже, говоря, что здесь будет слышно лучше, и напоследок похлопав Кавеха по плечу, уходит из комнаты, говоря, что даст им немного времени побыть вдвоём и разделить этот важный момент только друг с другом. Как только он уходит, аль-Хайтам позволяет себе прыскнуть от смеха — «Ухом хотел слушать, а стетоскопом — нет?», расслабляя замеревшего в напряжении Кавеха — они оба коротко, тихо смеются, Кавех шлёпает предплечье аль-Хайтама, а затем он ловит мужа за руку, потряхивая её в жесте наконец воспользоваться стетоскопом. Кавех прикладывает ухо к краю прибора, убирает лезущие в глаза волосы и весь замирает, вдыхая в восторге и удивлении воздух. — Он… И правда сильный. Оно сильное, — Кавех путается в словах и неловко смеётся, но не убирает стетоскоп, продолжая слушать с нескрываемым восторгом в глазах. Аль-Хайтам опускает одну из ладоней рядом со стетоскопом, разглаживая нежную кожу. — Твой ребёнок. Получается, что уже живой, раз сердце бьётся… ты теперь можешь быть в этом уверен. — О, Дендро Архонт, аль-Хайтам, я сейчас заплачу, — Кавех убирает стетоскоп, откладывая его на матрас кровати, и вырывает свою ладонь из руки аль-Хайтама, чтобы закрыть лицо. Аль-Хайтам смеётся, глядя на содрогающего плечами Кавеха, и зовёт его по имени несколько раз, чтобы Кавех случайно не затопил и так страдающую в сезон дождей от потопов и ущербов, созданных природной стихией, Гандхарву. — Я бы каждый день это слушал, будь моя воля… Даёт понять, для чего ты стараешься… Мы стараемся. Аль-Хайтам кивает, приподнимаясь, чтобы принять сидячее положение на кровати. Кавех встаёт со стула для того, чтобы обнять мужа, который ласково принимает его в объятия, слушая всхлипы, и стучит по супружеской спине — эмоции. — Я люблю тебя, Хайи… Спасибо, что делаешь это для нас троих. Кавех был самым счастливым человеком во всём Тейвате.

***

Кавех был в ярости! Ознакомленный с ситуацией Тигнари только закатывал глаза в ответ, а Сайно, имевший дело с беременным мужем в прошлом, советовал Кавеху реагировать на происходящее спокойнее и терпеть, потому что аль-Хайтам выполняет работу куда тяжелее Кавеха, пытающегося справиться с его капризами и нетерпимым упрямым характером. «И вообще, — говорил Сайно, пересекаясь взглядами с Тигнари, когда Кавех приезжал к ним в Гандхарву проконтролировать строительство дома и дать указания строительной бригаде, — ты сам виноват в том, что так избаловал аль-Хайтама, — и Тигнари мужу только поддакивал, кивая с абсолютно незаинтересованным в давании Кавеху советов или жалеющих архитектора комментариев. — Теперь сам справляйся с последствиями». Да как это так?! Это Сайно и Тигнари, твари замужние, за столько лет брака перестали иметь личные мнения, и теперь у них — одно на двоих, и всегда в их пользу и против Кавеха! Кавех в последнее время вообще был уверен в том, что весь мир встал против него, помощи ни от кого не дождёшься, а хуже этого всего — только аль-Хайтам в положении, упрямый и бесстыдный хмырь, который постоянно треплет нервы Кавеха, гадко улыбаясь с дивана в вальяжном лежачем положении со стаканом заботливо выжатого сока из пузыринов для него, перешедшего на прошлой неделе порог третьего триместра беременности! Сайно шутя говорил, что беременный вроде аль-Хайтам, но гормоны бушуют у Кавеха — Кавех фыркал, отнекивался и отмахивался, но в итоге признавал, что это — правда. Но не может он держать себя в руках, когда его муж стал невероятно заносчивым человеком по щелчку пальцев! Кавех мог поклясться, что ещё месяц назад аль-Хайтам был идеальным, покладистым, спокойным мужчиной, не вызывающим у Кавеха бурю эмоций, но теперь аль-Хайтам будит его посреди ночи только чтобы уведомить о том, что ему неудобно (и уже через несколько минут засыпает, храпя, а Кавех так до утра и не может сомкнуть веки!); ленится, лёжа на диване или в кровати, оправдывая своё нежелание двигаться тем, что у него болят ноги и спина (хотя ходить беременным людям наоборот полезно и важно, и вообще, Кавех уверен, что аль-Хайтам без проблем подскакивает к своему книжному шкафу тогда, когда у него заканчивается очередная книга!), а по вечерам не хочет выходить на прогулки, из миллиона причин выбирая одну: то настроения нет, то их ребёнок сегодня особенно активный, выбивающий из аль-Хайтама все силы, то он просто не хочет видеть людей и их косые взгляды, то живот за этот период вырос и уже никакая одежда на него не налезает… хотя Кавех едва ли не каждую неделю беспокоится о наличии одежды необходимого размера у аль-Хайтама в гардеробе! Кавех уже молчит про ситуацию, когда они сильно поссорились из-за, как сказал аль-Хайтам, и потом его слова подтвердил Тигнари, хлопая ладонью по лицу с закатанными глазами, мелочи — из-за цвета стен в детской комнате! Это разве мелочь?! Кавех на повышенных тонах с летящей изо рта слюной доказывал Тигнари, что это не мелочь, и что Тигнари как никто другой должен его понять, ведь именно валука шуна определяет большую часть интерьерных решений в их с Сайно будущем доме, проектируемом Кавехом — мол, почему тогда Тигнари отдаёт предпочтение тёмному дереву и зелёно-коричневым стенам в доме, не желая иметь фиолетовые или вообще красные?! Тигнари только покачал головой, тяжело вздыхая, и сказал, что им была выбрана именно такая цветовая гамма потому что «он так хочет». «Вот! В этом и суть! — Кавех тогда громко хлопнул ладонью по столу, на эмоциях подрываясь со стула. Тигнари мог поклясться, что у Кавеха было видно венки в зоне висков. — Потому что тёмные и спокойные цвета в интерьере не возбуждают сознание! И ты это понимаешь! А аль-Хайтам — не понимает, и я не могу ему это объяснить!» Иначе как бы аль-Хайтам понимал, выбирая оранжевый цвет для стен в детской комнате?! У Кавеха чуть сердце не остановилось, когда он увидел стоящие в их доме банки с оранжевой краской, он уже искренне прощался со всеми близкими ему людьми и просил прощения у Дендро Архонта за все свои грехи, матушки, отца, единоутробной сестры… Помолился и перед Гидро Архонтом в придачу — ну, на всякий случай! Он же был в Фонтейне! В тот вечер они долго дискутировали и спорили о том, правильное ли это решение — и в конечном итоге Кавех всё-таки победил, провожая взглядом аль-Хайтама, позорно уходящего с поля боя с наигранно обиженным «Ладно…» (явно намеревающимся вызвать у мужа чувство вины). С покраской стен, однако, пришлось подождать — Кавех вернул купленные аль-Хайтамом тары, купил пару образцов светлых оттенков бежевого и зелёного, желая сначала закончить с работой, а затем взяться за решения в проекте самого заносчивого заказчика из всех, которые когда-либо были у Кавеха. Когда он, наконец найдя время для детской комнаты в выходной день, пробовал наносить разные оттенки красок на стены, оценивая цвета в свете солнца, их яркость и контраст с тёмной мебелью, остановившийся на пороге входа в детскую комнату аль-Хайтам, жуя купленные Кавехом финики, внезапно признал, что оранжевый больше ему не по душе — и, заглядевшись на оливковый цвет, мазком нанесённый на стену, признал, что зелёный выглядит лучше. Кавех глупо проморгался, глядя на уходящего Великого Мудреца, констатировавшего, что он идёт пить чай — и не понял, к чему тогда был скандал днями ранее. Аль-Хайтам, пожимая плечами, коротко признал, что у Кавеха просто получилось его переубедить. — Переубедить? Аль-Хайтама?! — Ну, у вас определённо есть какой-то прогресс в отношениях, — шутливо прокомментировал описанную Кавехом ситуацию Тигнари, попросивший изменить расположение кровати на чертеже. Просьба друга-заказчика напомнила архитектору о том, что несколькими днями позже, когда краска на стенах уже высохла и Кавех начал расставлять первую мебель для ребёнка, аль-Хайтам снова решил повлиять на интерьер в присущей ему угнетающей профессионализм Кавеха манере — он начал сомневаться, не будет ли солнечный свет во время рассвета попадать лучами прямо на детскую колыбель там, где изначально планировал поставить её Кавех. Им потребовалось несколько дней наблюдений и оценки попадания солнечного света в комнату, чтобы Кавех, признающий поражение — но раздражённый из-за этого, — всё же повиновался словам аль-Хайтама, ставя колыбель в другую часть комнаты. — Видишь? Он больше не пытается доказать, что всецелый знаток, доверяет твоему вкусу. — То, что это произошло один раз, не означает, что продолжится всегда, — тяжело вздохнул Кавех, внося правки в аккуратно оформленные чертежи — до правок Тигнари, пристально наблюдающего за скользящим по пергаменту перу. — Он уже успел отомстить мне и наверняка успеет отомстить ещё раз. Ты что, не знаешь аль-Хайтама? — Будь снисходительнее, у него организм в стрессе. — Я нахожусь в стрессе не меньше с его постоянными капризами! Работа над комнатой для ребёнка продолжала кипеть тогда, когда строительство нового дома для валука шуна регулировалось лишь работой зодчего и строительной бригады — присутствие Кавеха не было необходимо, а значит, он мог полностью сосредоточиться на второй покраске стен. Во время размышлений о привлекающем его дизайне стен он наткнулся на минималистично нарисованные на светлой стене сухоцветы, расположенные симметричными ромбами на поверхности всей светлой стены. Кавех сделал пару скетчей-инспираций в блокноте перед тем, как купить несколько баночек маленького объёма с нежными оттенками зелёного, жёлтого и розового цвета. По возвращении с Большого базара он пересёкся взглядами с аль-Хайтамом, протирающим поверхности от пыли в зале. Каким бы раздражённым из-за его поведения Кавех не был… сердце всё равно замерло от посетившей его головы идеи. — Поможешь мне покрасить стены? Перед тем, как открывать банки с краской, Кавех широко открыл окна в их доме для того, чтобы в доме был сквозняк, и химичный аромат краски не мешал аль-Хайтаму, которого Кавех дополнительно попросил надеть тонкую марлевую маску. На светлой стене Кавех карандашом сделал едва заметные пометки, где размещать заранее подготовленные им трафареты, коротко объяснил аль-Хайтаму задумку и технику и всучил ему маленькую кисть, прося набирать немного краски из банок, цвет — на усмотрение аль-Хайтама. Не так ценна была симметричность и цикличность, как возможность тихо и спокойно провести время с аль-Хайтамом за занятием, объединяющим их нестыкующиеся между собой характеры и личности — за созданием чего-то нового, одинаково дорогого для них обоих. В процессе росписи стен Кавех рассказывал коротко отвечающему в ответ аль-Хайтаму об услышанных последних новостях из жизни общих друзей, спрашивал о супружеских вкусовых предпочтениях — что приготовить на ужин завтра и купить из сладкого к чаю — и мимолётно вспомнил о маме в Фонтейне, которая даже не догадывается, что её старший сын активно готовится к предстоящему родительству. Кавех расписывал свою часть стены куда быстрее, чем делал это аль-Хайтам, забавно старающийся над каждым маленьким цветочком — Кавех косился на него, сидящего в позе лотоса, с мягкой улыбкой, отводя взгляд тогда, когда аль-Хайтам замечал его на себе. А потом он сел рядом — тогда, когда ему остались цветы в нижней правой части его половины стены. Они почти упирались друг другу в плечи, глупо смеясь и перейдя на совсем тихий шёпот — Кавех вёл мечтательный монолог о том, что искренне надеется на позитивную оценку их ребёнка таких дизайнерских решений, а аль-Хайтам кивал, говоря, что он знает, что «львёнку» понравится. Кавех слабо пихнул его в плечо, смеясь с приятно жгущим глаза ощущением, сглотнул подступившие от счастья слёзы и отвернулся, горбясь над цветочным трафаретом. — Извини, что я иногда такой… упрямый, ты знаешь. — Может быть, иногда мне это нравится, — Кавех смеётся, оставляя кисть и трафарет на застелённом защитной от краски плёнкой полу, чтобы положить немного грязную из-за краски руку на бедро аль-Хайтама, привлекая его внимание. Аль-Хайтам встречается с мужем взглядами, придерживая свой цветочный трафарет пальцами на стене. — Всё хорошо. Я люблю тебя и такого невыносимого, — он звонко и коротко целует аль-Хайтама в щёку — там, где её не закрывает марля, — и смеётся, гладя ногу мужа. — Раз со стенами у нас с первого раза договориться не получилось, я надеюсь, что хоть с именем мы определимся быстро. По крайней мере, я точно не хочу воевать с тобой из-за этого. — У тебя уже есть предложения? — искренне интересуется аль-Хайтам, недоумённо подняв брови, и видит, как Кавех качает головой, хватаясь за кисть. — На самом деле нет, я ещё окончательно не определился… Просто хочется что-то уникальное и громкое. Ну, знаешь, чтобы все знали, чей это ребёнок, — Кавех самодовольно смеётся, выглядывая на стене следующую отметку для трафарета. Когда он видит, что закончил всю свою половину, спрашивает, может ли он помочь аль-Хайтаму — тот согласно кивает, и они немного сдвигаются в сторону, чтобы продолжить работу. — Я хочу что-то благородное. — Да, я тоже. Они обмениваются коротким, но мягким взглядом — редкая для них согласованность. Кавех улыбается, приступая к раскраске стены. На миг в комнате становится тихо, а потом аль-Хайтам грузно вздыхает, кладя ладонь на бок. Кавех обращает на него свой взгляд, а муж коротко объяснется, что ребёнок внутри толкнулся слишком резко. Архитектор улыбается, накрывая рукой пальцы аль-Хайтама. — Похоже, он тоже хочет участвовать в выборе. Но не так резко, хорошо? — Кавех очень комично обращается к животу, вызывая у аль-Хайтама тихий хохот. — Надеюсь, у него аргументы будут убедительнее, чем у тебя. Крась стену. — Ты тоже крась!

***

В последнюю неделю марта в доме Великого мудреца и гениального сумерского архитектора, известного на весь Тейват, всегда пахло цветами скорби — Кавех покупал их свежими, только привезёнными из пустыни, как раз в начале сезона их цвета. Он оставлял их в расписанной матерью фарфоровой вазе, забранной из дома детства, проданном ещё двадцать лет назад, и зажигал благовония, чтобы перебить неприятный, терпкий аромат, бьющий по обонятельным рецепторам — особенно в этом году, когда аль-Хайтам из-за своего положения стал категоричнее реагировать на резкие запахи. И хотя Кавех предлагал нарушить традицию, своеобразную закономерность-привычку в этом году, чтобы не тревожить супруга, аль-Хайтам только отрицательно покачал головой, сказав, что нужно — в конце первого месяца весны они молчали и скорбили по погибшим в его раннем детстве родителям. Зачастую его поведение не выдавало режущее ножом по сердцу отчаяние и тревогу — он оставался таким же холодным и отстранённым от общества человеком, если посмотреть на него со стороны, но Кавех, имея возможность заглянуть в его душу, знал, что аль-Хайтам плачет, перечитывая личные дневники родителей поздно вечером в кухне. Наедине. Когда они снова начали жить вместе, встретившись пять лет спустя после трагичного окончания Академии, Кавех предлагал аль-Хайтаму свою помощь: обсудить, поддержать, посочувствовать — будучи в состоянии это сделать, потому что в другое время он тоже скорбит по близкому ему человеку, которого, как и аль-Хайтам, почти не помнит, стараясь цепляться за последние оставшиеся воспоминания. Сначала он отказывался от любой помощи, говоря, что справится сам, а спустя два года они впервые за много лет снова сходили вместе на кладбище, чтобы проведать всех близких. В тишине, без спеха, давая друг другу столько времени, сколько нужно было — даже если бы это заняло весь день вплоть до вечера. По возвращении домой они готовили вкусный ужин, делили на двоих бутылку крепкого вина, а на ночь оставляли на подоконнике вазу с цветами скорби и пиалу со свежими, налитыми солнцем сочными фруктами. Кавех рядом рассыпал зерно, чтобы покормить птиц — верил, что в их образах могут прийти их родители и бабушка аль-Хайтама. В этом году всё было… немного иначе. Аль-Хайтам честно признался Кавеху, что боится идти на кладбище из-за риска перенервничать, вызывая преждевременные роды, до которых ему оставалось ещё чуть больше месяца. Он был на тридцать четвёртой неделе, тревожно кусал губы каждый день и надрывно вздыхал в попытках занять полный переживаний разум любым полезным делом. И хотя Кавех знал, что их совместная жизнь всегда такая — замедленная и затуманенная — накануне первой годовщины смерти близких им людей, он не стал спорить с мужем, покорно приняв его позицию. Спустя несколько дней, аккуратно подойдя с мужем к этому диалогу снова, Кавех узнал, что, на самом деле, аль-Хайтам всё ещё хотел бы сходить на кладбище, но боится, что у этого могут быть негативные последствия — поэтому он попросил Кавеха сходить на кладбище за них двоих, всё ещё купить цветы скорби и свежие фрукты, чтобы не нарушать ежегодный ритуал. Кавех так не хотел — идти в одиночку, зная, что аль-Хайтаму будет ещё хуже, если оставить его наедине в этот тяжёлый период. Он знал, что аль-Хайтам, сидя на лавке напротив надгробий, молча обдумывает важные для любого человека семейные ценности; он чувствует, скорбит и любит, в остальное время пряча это глубоко в своём сердце — а на тихом кладбище позволяет тоске показаться миру, когда задерживает взгляд на пробежавшем мимо каменных надгробий коте, пришедшем в образе погибшего человека. Он попытался переубедить мужа, добавляя, что они уйдут, если ему станет хуже. Они, подверженные сильному стрессу и переживаниям в последние полгода, проживали годовщину смерти близких людей в этом году тяжелее. В вечер перед тем, как идти на кладбище, аль-Хайтам боязливо с ним согласился, кивая и неосознанно, тревожно разглаживая бок живота. Он не был похож сам на себя, переживал и боялся — Кавех жалобно сводил брови и мягко целовал обратную сторону его ладони, мягкую кожу, влажную из-за уходового крема. Но встреча с родственниками в символичном месте была необходима — Кавех осознал это тогда, когда увидел, как аль-Хайтам перебирает старые бабушкины вещи, достав их из отдельно стоящей на полке шкатулке; долго смотрит на её гребень, которым она расчёсывала свои мягкие волосы, в шутку проходясь зубцами и по волосам аль-Хайтама, перечитывает страницы в её исследовательском дневнике и откладывает в сторону старые фотографии, стараясь не задерживать не них взгляд. К тому же, они все ещё не знают о том, что их дети скоро станут родителями. Не могут же аль-Хайтам и Кавех продолжать хранить это в секрете? Мартовский сумерский ветер, проскальзывая под ткань, неприятно холодит кожу. Аль-Хайтам перебирает плечами и вздыхает, напрягаясь и опуская руку на беременный живот — лицо Кавеха меняется в недоумении и испуге. На вопрос о возможной боли или дискомфорте аль-Хайтам качает головой, сверля взглядом могилы родителей и бабушки — он похоронил их рядом с разницей в почти десять лет, долго договариваясь с похоронным бюро. — Мне в этом году тревожнее, — констатирует очевидный факт он, пересекаясь взглядами с Кавехом. Муж боязливо облизывает губы, кивая и кладя в знаке поддержки ладонь на крепкое аль-хайтамовское плечо. — Я не знаю почему, но мне больнее обычного. Я хочу попросить у них совета, хотя совершенно их не помню. — Это нормально. Наверное… Я… Я бы тоже хотел поговорить с мамой или отцом о родительстве, хотя трезво понимаю, что с папой поговорить не могу, а мама даже не знает о том, что я скоро стану отцом. Это эмоции, аль-Хайтам, а у тебя они обострились из-за гормонов. Поэтому и больнее, — Кавех сжимает ладонь на плече супруга и ведёт её дальше, чтобы приобнять аль-Хайтама в ласковом жесте заботы. Он мимолётно улыбается аль-Хайтаму сквозь застелившие глаза слёзы. — Это нормально. Аль-Хайтам тихо смеётся с собственной глупости и абсурда после секундной тишины. — Я каким-то гиперэмоциональным в последнее время стал. — Это моё плохое влияние на тебя! Так и знал, что не надо было читать детские сказки на ночь… — Кавех наигранно качает головой и цокает, пытаясь разбавить напряжённую атмосферу и вызвать у аль-Хайтама смех — и вызывает — он фыркает, прикрывая веки. Над их головами шелестит листва дуба, раскинувшегося ветками над надгробиями. Где-то вдали пролетают птицы, оставаясь несловленными человеческой рукой тенями на брусчатке кладбища. Кавех аккуратно гладит левое плечо аль-Хайтама, примостившись к его правому боку, и опускает голову так, чтобы они соприкасались висками. — Зато знаешь, как была бы рада твоя бабушка, если бы узнала, что ты свободно улыбаешься и смеёшься почти каждый день. Она же только этого хотела — чтобы ты был счастлив. — Я счастлив, — коротко отвечает аль-Хайтам, отстраняясь, чтобы взглянуть мужу в глаза. Кавех ободряюще улыбается ему. Аль-Хайтам поднимает руку для того, чтобы вытереть пробежавшую по щеке Кавеха блестящую на солнце слезу, касаясь пальцем золотистых ресниц. — С вами двумя счастлив. Мне с вами спокойно. Они молчат некоторое время, глядя друг другу глубоко в глаза в знаке опоры и поддержки. — Ты думаешь, что они наблюдают? — Они всегда наблюдают, — Кавех кивает, отводя взгляд. Аль-Хайтам редко говорил о загробной жизни и «призраках» погибших родителей — он не верил в эти теории, придерживался рациональных взглядов, что после смерти нет ничего. Возможно, в уязвимый период тоски и скорби на него сильно влияла позиция Кавеха, или он, желающий провести больше времени с бабушкой и родителями и жалеющий об обстоятельствах их прощаний, хотел верить в то, что у них есть возможность встретиться хотя бы в его голове. Или в месте, где расходятся два мира граничущими противоположностями; где никто не одинок — ни человек, пришедший повидаться с погибшим ближним, ни призрак, покорно ожидавший визита. — Они знают, что у нас в жизни происходит что-то очень важное. И я хочу верить в то, что они будут охранять своего внука изо всех сил от всевозможных угроз. — Я надеюсь, что они смотрят на меня и знают, что я живу в когда-то придуманных мною мечтах, — аль-Хайтам пересекается взглядами с Кавехом, который нежно ему улыбается. — Не без внезапных поправок, конечно, — в подтверждение он коротко гладит живот, вызывая фырканье со стороны Кавеха, — но я рад, что у меня такая жизнь. Я почти не ощущаю пустоту в сердце, думаю, что это что-то значит, — он смотрит на Кавеха — на его длинные волосы, путающиеся из-за ветра, персиковые губы, блестящие искрами надежды глаза. Кавех любил его, сильно и до беспамятства — а аль-Хайтам любил в ответ, горячо, но сдержанно в глазах публики. — Ты её заполнил. «Мама, папа, бабушка. Я надеюсь, вы знаете, что я помню о вас и не забываю. Ваше немое присутствие многое значит для меня». — Спасибо, что ты можешь откровенно говорить в моём присутствии. Для меня это многое значит. Аль-Хайтам кивает, вставая с лавки с прижатой к ноющей пояснице ладонью. Кавех поспешно встаёт следом, едва не ухватившись в знаке поддержки за предплечье аль-Хайтама. — Твой отец гордился бы твоими успехами и стараниями. Ты сильно изменился за достаточно короткое время, — Кавех недоумённо хлопает ресницами, глядя на аль-Хайтама, уставившегося на выгравированные имена родителей и бабушки на надгробиях. Он поджимает губы, вслепую находя ладонь Кавеха. — Пойдём к нему? — Ты не хочешь подольше побыть с родителями? Великий Мудрец коротко бросает взгляд на надгробия, выходящие из земли там, где она усыпана цветом разных видов цветов и растений — Кавех постарался над внешним видом памятников их родителей, с заботой и внимательностью выбирая цветы, подбирая спокойную цветовую гамму, которая радовала бы глаз. В сердце пусто, но не холодно, и он качает головой, согревая пальцы Кавеха своими. Аль-Хайтам тянет архитектора за руку, намекая двигаться дальше, и Кавех только успевает коротко вежливо попрощаться с родственниками аль-Хайтама, которых никогда не помнил — а они призраками живут в его голове, как улыбчивые и заботливые родные люди, окружающие горячей любовью. «…Сегодня в гости приходил господин Ваххадж с женой. Я успела приготовить ужин перед тем, как хайяти с Кавехом пришли с гостями — он, сверкая молочными зубами, похвастался выпрошенными у папы игрушками на базаре. Иногда мне кажется, что Алим слишком его балует. Мы впервые увидели их сына, он родился полгода назад. По словам Ваххаджа, они долго не хотели показывать его публике из-за религиозных предпочтений — кажется, ему что-то наговорила мать о важности сохранения ребёнка в секрете от чужих глаз до тех пор, пока он немного не подрастёт. Маленький аль-Хайтам удивительно похож на отца, у него пепельные волосы и почти весь вечер он не слезал с рук Махфузы. Она предупредила, что их сыночек резко реагирует на громкие звуки, поэтому Алиму пришлось заранее поговорить с Кавехом о законе тишины на этот вечер. Наверное, именно так Кавеху достался лишний пакет засахаренных орехов и механический поезд из новой коллекции игрушек из Фонтейна. Махфуза, должно быть, гиперопекающая мать, потому что её пришлось долго уговаривать оставить аль-Хайтама в нашей спальне. Он не мог уснуть из-за наших постоянных разговоров, хотя мы старались говорить на пониженных тонах, но она всё равно боялась оставлять его в другой комнате, даже если я обещала абсолютный покой — может быть, она переживала, что Кавех неосторожно что-то сделает с малышом. …Ваххаджу пришлось немного поуговаривать его, чтобы подруга наконец согласилась. Алим пригласил Ваххаджа в нашу спальню, а за ними побежал Кавех, заинтересованный в новом друге. Махфузу пришлось расслабить совсем небольшим количеством травяной настойки. Мальчики говорили о коллективных проектах Хараватата и Ртавахиста, спонсируемых мудрецом Азаром… …Махфуза не была слишком разговорчива, но я никогда не ожидала от неё другого поведения — какой бы воспитанной и образованной женщиной она не была, с Фахте общаться было приятнее. Надо бы, наверное, наведаться к ней, а то мы обе погрязли в работе. Как бы она в зыбучие пески не попала в своей забитой археологией голове. ...Когда Махфуза и Ваххадж уже уходили, мы все вместе пошли за аль-Хайтамом, чтобы проводить гостей, и тогда увидели, что Кавех всё это время сидел рядом с маленьким приятелем, которого Алим любезно удобно разместил на подушках. Кавех признался, что всё время послушно наблюдал за сном аль-Хайтама, но мальчик так и не сомкнул глаза, а рядом с ними лежала открытая книга, которую Кавех «читал», хотя ещё и весь алфавит не знает. …Перед сном Кавех признался, что маленький аль-Хайтам взял его пару раз за палец, когда Кавех рассказывал ему об игрушках. Он поинтересовался, когда аль-Хайтам с родителями придут в гости в следующий раз, и сказал, что ему очень понравился новый друг».

***

— Можешь привезти мне пару книг, чтобы извиниться. — Аль-Хайтам! Ты же сказал, что не обиделся! Великий Мудрец самодовольно хмыкает, глядя на взлохмаченного Кавеха — у реки всегда гуляет неприятный сильный ветер, и пучок из волос Кавеха, наспех собранный часом ранее, норовился распутаться и длинными локонами упасть на закрытые тёплой дорожной накидкой плечи. В Фонтейне холодно, поэтому в список обязательных вещей для путешествия Кавех всегда включал тёплый плащ. — Я не обижаюсь, — кивает аль-Хайтам, чувствуя, как Кавех в успокаивающем себя жесте кладёт руки на его плечи. Он позволяет себе выдохнуть и расслабить напряжённо вытянутую спину, когда муж мягко гладит их гладит. — Я знаю, как для тебя важны такие проекты. Если это повышает твою квалификацию — я готов с этим мириться. — Это повышает мою квалификацию и радует меня. Но… Конечно, не так сильно, как вы двое, — Кавех опускает одну из ладоней на беременный живот аль-Хайтама, коротко взглянув на него, прикрытый тонкой тканью шервани. Аль-Хайтам кладёт руку туда же, чтобы они смогли коротко пересечься пальцами, а затем — крепко переплести их, предвкушая разлуку. Кавех тяжело вздыхает. — Мне жаль, Хайи. Я знаю, как тебе страшно. Я вообще не хочу оставлять тебя наедине. — Мы оба уйдём в декрет через месяц, и если я чувствую себя прекрасно без работы, то ты готов ужом виться и на стены от безделья лезть. Поработай и напряги мозг, пока можешь, потому что потом будешь думать только о том, сколько часов назад ребёнку поменяли пелёнки, — Кавех смеётся, глядя аль-Хайтаму в глаза, и он с призрачной мягкой улыбкой, почти сразу исчезнувшей с его уст, целует его, обнимая. — Маме «Привет» передавай. Пожалуйся ей, что твой муж — ужасно противный человек, не проявивший желание проведать свекровь. — О, ты знаешь, она в это поверит! Аль-Хайтам стоял на пирсе до момента, пока Кавех не отвернулся от него, скрываясь на палубе рейсового парусника. Напоследок он коротко махнул Кавеху рукой, видя, как тот отправляет последний на следующие полторы недели воздушный поцелуй, приложив пальцы к губам. Проводив взглядом исчезающий в утреннем тумане корабль, аль-Хайтам медленно пошёл вдоль ограждения из натянутых верёвок по краям пирса, глядя себе под ноги. Они найдут себе занятия друг без друга, тем более, что в последнее время всё их совместное времяпрепровождение — это активная подготовка дома и их быта к появлению нового члена семьи, и аль-Хайтаму начало казаться, что ему уже снятся бесконечные пелёнки и детские сказки. Во время их последнего визита к семейству валука шуна в Гандхарве Тигнари сказал, что его помощь больше не потребуется, и отпустил столичных друзей в новую, семейную жизнь, намекнув на свой возможный визит, если будет проездом в столице. Кавех недолго помешкался, перебирая пальцами в повозке до города Сумеру и уточняя у аль-Хайтама, действительно не требуется ли им ещё одна консультация ушастого друга, на что Великий Мудрец уверенно отмахнулся, пряча лицо в вороте плаща — кому-кому, а им, вдоль и поперёк изучившим взросление человека, воспитание ребёнка и родительство от «А» до «Я» за полгода, помощь уже точно не потребуется. Нахида объявилась к нему в полудрёме, ласково улыбаясь и одобрительно кивая, и аль-Хайтам не смог сдержать самодовольной ухмылки, чувствуя, как ребёнок шевельнулся прямо под его расположенной на животе ладонью. Когда Кавеху несколькими неделями ранее пришло письмо от мамы, которая от имени местного архитектурного бюро приглашала Кавеха на проект для архитекторов со всего Тейвата, обещающий новые знакомства и получаемый опыт, аль-Хайтам выхватил бумагу для ответного письма из его рук и настоял на том, чтобы Кавех поехал в Фонтейн. С того момента, как они узнали, что станут родителями, Кавех хлопотал больше всех: он работал, активно откладывая средства на период декрета (в который они, не до конца уверенные в своих силах, решили на хотя бы первые полгода жизни ребёнка уйти вдвоём), занимался усовершенствованием их дома, не являвшегося безопасным для жизни там несамостоятельного и зависящего от родителей малыша, работал над проектом нового дома для Сайно и Тигнари в Гандхарве, часто наведываясь в деревню для осмотра земельного участка и контроля строительных работ, и занимался бытом по дому, иногда деля обязанности напополам с аль-Хайтамом. Аль-Хайтам знал, что Кавеху нужна реабилитация и отпуск, когда он засыпал прямо во время ужина в конце рабочего дня или в кресле в детской комнате — и Фонтейн, идеальная среда для существования там романтичного Кавеха, влюбившегося в фонтейнскую скульптуру и громоздкую архитектуру, казался идеальным выбором. К тому же, он сможет проведать маму, отчима и сестру. И, возможно, рассказать им о беременности аль-Хайтама. Хотя в итоге они сошлись на том, что лучше пока промолчать — упустив тот факт, что уже через месяц ребёнок будет у них на руках, и скрывать далее будет уже нечего. Кавех собрался с мыслями, упаковал несколько ажурных блуз в маленький чемодан, поцеловал мужа в щёку на прощание и уехал, в шутку пообещав писать письма каждый день. А потом добавил, что аль-Хайтам и глазом не успеет моргнуть, как Кавех уже будет здороваться на фонтейнском с порога, вытирая испачканные в песке на улицах Сумеру белые туфли. Аль-Хайтам с усмешкой покивал головой, желая удачи в Фонтейне и прося о паре-тройке фотографий с рабочего места во время конференции и фонтейнских шоколадных конфетах. Они сильно привыкли к компании друг друга: в последнее время Кавех всё реже уходил на работу, оставаясь с беременным на позднем сроке аль-Хайтамом дома, чтобы решить последные бытовые вопросы или хорошо провести время — пока у них остались последние дни вдвоём, — поэтому аль-Хайтаму трудно было представить свой быт без Кавеха даже в течение такого короткого времени, как десять дней. В конце концов, он никогда не любил быть без Кавеха, и абсолютная тишина в доме без шума разворотов скрученных пергаментов или кофейной турки утруждала, больно отзываясь противным одиночеством глубоко в сердце. Перед отъездом Кавех сказал, что в этот раз аль-Хайтам хотя бы будет не один, а с компаньоном — молчаливым собеседником, но пусть аль-Хайтам «побудет в шкуре Кавеха, дожидаясь от человека, как от стенки, ответа». Кавех об этом не знал (но, может быть, догадывался), но аль-Хайтаму в самом деле нравилось общаться с новым членом их семьи, даже если реакции в большинстве случаев не следовало. Можно было бы обидеться! И в тот же день, когда Кавех уехал, аль-Хайтам разговаривал тоже — игрался пальцами по поверхности живота, как это делал муж, сияя от счастья и широко улыбаясь. Ему почти показалось, как по помещению зала эхом прошёлся голос Кавеха, переполненный восторга и энтузиазма: «Смотри, он пинается! Ха-ха, он меня узнал!». Ладонь огладила изгиб, и аль-Хайтам задержал её на своём боку тогда, когда потянулся вперёд, к стоящей на столе пиале с фруктами. Он почувствовал грузный удар где-то в районе лёгких и с задержкой тяжело выдохнул, невесомо стукнув по животу, скрытым под домашне рубахой, взятым из пиалы яблоком. Аль-Хайтам сидел, поджав одну ногу, и Кавех бы непременно отчитал его за это — он почистил диваны перед тем, как уехать! — но Кавеха здесь нет… а значит, аль-Хайтама никто не рассекретит и не пристыдит. — Эй. Мне больно, — с набитым ртом говорит он, качая головой и сжимая ткань рубашки. — Точно характером в Кавеха пошёл, иначе не аргументирую. Ребёнок внутри не шевелится и «не отвечает» аль-Хайтаму, поэтому он скептично, в шутку осуждая его действия цокает, качая головой и сплёвывая в другую руку яблочные косточки, которые затем скидывает на бумажную салфетку возле пиалы. Ничего, Аль-Хайтаму не впервые разговаривать с не реагирующим на него собеседником. Тем более, что один другого напоминает. — Что угодно от Кавеха забирай, но не упрямство. Хотя… наверное, оно в любом случае достанется. Плохое родовое наследие, да? — он смеётся, надкусывая яблоко с другой стороны, и глупо пялится на их с Кавехом совместную фотографию со дня свадьбы в фоторамке, стоящей на одной из полок книжного шкафа. — Ты, вероятно, не отвечаешь, потому что боишься, что он поймает тебя на «поддержке» моих слов. Но его здесь нет, можешь не скрываться, — аль-Хайтам снова смотрит на беременный живот, по которому быстро скользит ладонью и стучит пальцами, чтобы привлечь внимание плода. Не дождавшись ответа он переводит взгляд на книгу о лингвистике, потому что находит идею длительного наблюдения за собственным телом позорной, даже если она привлекает взгляды исследователей (и самого аль-Хайтама, входящего в список множественных учёных Сумеру). Аль-Хайтам смотрит на строки, аккуратно напечатанные в местной столичной типографии на языке другой страны, и мимолётно думает о том, сколько книг из его домашней библиотеки сможет прочитать их ребёнок — если, конечно, будет в этом заинтересован. Великий Мудрец был бы рад — в его домашней библиотеке десятки лет исследований в сотнях диссертаций его родителей и бабушки, оставленные в наследство и забранные аль-Хайтамом из родного, проданного много лет назад дома. — Или ты по-сумерски не хочешь понимать? Аль-Хайтам чувствует, как плод отчётливо шевелится в ответ на вопрос, и смеётся, наклоняясь, чтобы взять лежавшую на столе книгу. — Ты знаешь, что Кавех возненавидит меня, если узнает об этом? — он получает ещё один удар в рёбра. — Я понял. Ты ещё не родился, а уже желаешь мне зла. Сообщник Кавеха. Он глупо смеётся, мечтательно оставив одну из ладоней на животе, и приступает к чтению незаконченной главы о региональных разновидностях архитектуры Ли Юэ на их языке. Вслух.

***

Вскоре законченная книга была размещена на прикроватной тумбе, а сверху накрыта несколькими диссертациями, хотя в процессе чтения аль-Хайтам ловил себя на мыслях о скуке. В моменты сильной тоски по Кавеху и чьей-то компании он перемещался в почти готовую детскую комнату, где брал с полок детские книги, зазорно поглядывая на крупно напечатанные тексты — абсолютно не равняющиеся с мелко написанными от руки диссертациями на залитой кофе бумаге — и крупные, простенькие иллюстрации. Одну из книг он попробовал почитать ребёнку, ловя себя на глупой улыбке, а затем вернул книгу на место, убедившись в том, что она выглядит так, словно её никто не трогал — мало ли, Кавех будет ругаться! После приёмов пищи аль-Хайтам складывал грязную посуду в раковину, быстро протирал стол от крошек и уходил, зевая и прикрывая рот ладонью, на дневной сон — всё равно, раз он живёт один, следить за чистотой не обязательно. По утрам он долго смотрел на себя в зеркало, трогая выскочившую щетину, но отмахивался от бритья, наспех умываясь и обмазывая кокосовым маслом раздражённую кожу на животе; он лежал на кровати, никогда не заправляя её после сна, а некоторые подушки с неё перенёс на диван в зале — если в кровати лежать надоест. Иногда он долго смотрел на скопившуюся на поверхностях пыль, но протирать её не было особого желания и сил — он в любом случае не ждал гостей, у него были запасы еды на неделю, и, пожалуй, занятие?.. Хотя, в последнем он до конца не был уверен. И всё же, обеденный сон звучал поприятнее генеральной уборки — особенно с его большим животом, препятствующим нормальной жизни. По крайней мере, так говорил аль-Хайтам, а Кавех ему свято верил, послушно бегая по пятам и выполняя любое желание. Когда на пятый день после отъезда Кавеха аль-Хайтам, лёжа в спальне, услышал стук в дверь, он подумал, что ему сначала послышалось — но затем стук повторился, а следом за ним последовал короткий звонок. Мысленно он чертыхнулся и поначалу не хотел реагировать на внезапных гостей, но потом задумался о том, что это может быть один из последних заказчиков Кавеха по рабочим вопросам, Тигнари, приехавший в столицу к мужу, или вообще Нахида, знающая об отъезде Кавеха и поэтому решившая проведать одинокого аль-Хайтама — поэтому с тяжёлым вздохом он встал, на ходу расчёсывая растрёпанные волосы пальцами, и только на половине пути осознал, что был совершенно голый — в одних лишь трусах. Наспех схватив со стула домашнюю одежду и по пути накидывая её на тело он отправился к двери, слыша короткий стук в дверь в третий раз. Аль-Хайтам открывает входную дверь, звеня ключом в замочной скважине, и глупо моргает пару раз, глядя на переминающегося с ноги на ногу гостя. Он мог поклясться, что они смотрят друг на друга одинаковыми взглядами в недоумении — единственным различием было только то, что аль-Хайтам был выше Нилу на две головы, и она смотрела на него снизу-вверх, хлопая рыжими ресницами. — Ой. Привет, — она хихикает, заправляя прядь волос за ухо, и заглядывает аль-Хайтаму за спину, кажется, пытаясь кого-то выглянуть. Он, всё ещё находясь в недоумении, коротко здоровается с девушкой в ответ, отходя от порога. — А Кавех не дома? — Он уехал пять дней назад. Ненадолго. Нилу прикрывает уста ладонью, аль-Хайтам невольно подмечает её аккуратный маникюр и красивые ажурные перчатки. Они комично отличаются друг от друга: он стоит перед ней, недавно проснувшийся и заросший щетиной, в домашнем растянутом комплектом одежды из рубахи и льняных штанов (мимолётно аль-Хайтам радуется, что бегло накинул одежду на тело минуту назад!), а Нилу — всегда красавица, как с иголочки, — одета в нарядное традиционное сумерское платье, с вычурно заплетёнными волосами и красиво блестящими в свете солнечных лучей широко распахнутыми голубыми глазами. От неё приятно пахнет парфюмом с верхней нотой сумерской розы, её губы, накрашенные розовым блеском, на мгновение напоминают аль-Хайтаму цвет спелых персиков зайтун. Не аль-Хайтаму судить о красоте сумерских дев, но Нилу была красивой — особенно тогда, когда стояла на пороге дома, в котором неделю никто не убирался, а его хозяин выглядел так, будто только что вылез из кровати после нескольких суток, проведённых в спячке. Они неловко молчат, и аль-Хайтам решается прервать тишину первым — он кашляет в кулак, шире открывая дверь. Даже Кавех редко общается с Нилу, значит она пришла намеренно — тем более, что она держала в руках коробку с аккуратно завязанным синим бантом, — и не впустить её было бы худшим примером негостеприимства даже для аль-Хайтама. Мысленно перед ним предстал Кавех, одобряюще кивая и хлопая по плечу. — У тебя что-то срочное? Если да, то… — Нет-нет, в самом деле, ничего такого, — она неловко отводит взгляд, смеясь, а потом приподнимает на едва ли десять сантиметров коробку, обращая на неё внимание аль-Хайтама. — Я просто хотела подарок вам подарить… Ну, накануне рождения ребёнка. Мы уже дарили вещи, — аль-Хайтам кивает, вспоминая, как несколько недель назад к ним в гости уже приходила Нилу вместе с мадам Фарузан, которая без приглашения заявилась к Кавеху с подарками и советами на тему родительства, — но я хотела подарить ещё кое-что, а получила только сейчас. Я подумала, что лучше отдать сразу, вам потом, наверное, будет уже не до гостей. Нилу улыбается, протягивая коробку аль-Хайтама, а он качает головой, приглашая танцовщицу театра Зубаира внутрь. — Будешь чай? Нилу скромно молчит некоторое время, а потом, стоит аль-Хайтаму сказать короткое «Не заставляй меня», вбегает в дом, быстро разбуваясь на пороге. Она всё же отдаёт коробку Великому Мудрецу, не решившись обнять его, и уходит мыть руки — аль-Хайтам, стоя в прихожей их дома, поворачивает голову в сторону зеркала и подтверждает все свои подозрения об ужасном внешнем виде. Перед Нилу становится немного стыдно — не только из-за своего внешнего вида, о котором аль-Хайтам в принципе никогда не беспокоился, но и из-за видимого уже с порога беспорядка в доме. В защиту аль-Хайтама можно было сказать, что Нилу не предупреждала о визите, а у каждого человека в доме свой порядок, так что аль-Хайтам находился в привычной для себя среде и Нилу не имела права предъявлять ему из-за разбросанных книг или не помытой чашки. Кавех в мыслях покачал головой, хмурясь. Аль-Хайтам мысленно перед ним извинился за то, что порочит репутацию их дома, а Кавех открыл рот в раздражении и гневе, намереваясь отчитать — но аль-Хайтам прогнал его туманный образ прочь быстрее, чем он начал говорить. Аль-Хайтам быстро поправляет домашнюю одежду, плотнее прикрывая ей голое тело, поудобнее устраивает отёкшие стопы в тапках и ещё раз прочёсывает волосы, стараясь уложить их для более менее презентабельного вида. С неравномерной щетиной уже ничего не сделаешь, и аль-Хайтам напоследок поправляет очки у зеркала перед тем, как уйти в кухню. Он оставляет подаренную Нилу коробку на столе, проходя к плите для того, чтобы поставить на конфорку чайник. Нилу заходит в кухню незаметно, почти пугая стоящего ко входу спиной аль-Хайтама, и скользит к столу, тихо отодвигая для себя стул. Аль-Хайтам вежливо интересуется предпочитаемым видом чая — которого в их доме стало больше с того момента, как они с огромным разочарованием узнали, что теперь аль-Хайтама тошнит запаха и вида кофе (даже после закончившегося токсикоза; они оба искренне надеялись на то, что после беременности это пропадёт) — и количеством сахара на одну порцию. Когда чайник вскипает, хозяин дома разливает по чашкам с насыпанной в них засушенной смесью фруктового чая кипяток, и на подносе приносит для них с Нилу чашки, предлагая пахлаву или имеющуюся у него последнюю порцию падисарового пуддинга — Нилу вежливо отказывается, благодаря за чай, и предлагает помощь аль-Хайтаму тогда, когда он садится на стул рядом с ней. Аль-Хайтам качает головой и тянется за куском пахлавы для себя, но в гостеприимном жесте оставляет тарелку со сладостью между ним и гостьей — даже если она отказалась. — Как успехи со студией? — спрашивает он, искренне заинтересованный в новостях из её жизни, и пригубляет чашку чая, задержав между зубами кусок надкушенной пахлавы. — Я уже нашла помещение, буду постепенно превращать его в обитель танцев и музыки. Если честно, я пришла ещё потому, что хотела попросить Кавеха о помощи… Даже если бы он не смог участвовать в непосредственном осуществлении идеи, то просто помог бы мне с чертежами или общей идеей. Ну или хотя бы посоветовал бы какого-то хорошего зодчего, который ответственно выполнит свою работу, — Нилу, краснея, улыбается, обнимая ладонями горячую чашку, и аль-Хайтам в ответ кивает. Для Кавеха помощь подруге, заинтересованной в его помощи и верящей в его архитектурный профессионализм, была бы так же важна, как о ней высказывается актриса театра. — Он вернётся уже скоро. Мама позвала его на конференцию архитекторов в Фонтейне, у них в разработке какой-то важный проект, связанный с оперным театром. Но я не могу уверять, если честно, — Нилу размахивает руками, говоря, что ей не так важны детали. — Я просто понимаю, что для него было бы приятно поучаствовать в проекте подобного плана и масштаба. Если он хорошо себя представит, возможно, его рука коснётся фонтейнской архитектуры одного из самых главных зданий столицы. К тому же, мама его заранее хорошо зарекомендовала… Она же пользуется хорошей репутацией среди архитекторов и инженеров столицы, ей поверят, если она скажет, что сын — такой же гениальный профессионал, как и она. — Кавех и правда хороший архитектор. Возможно, и ваш маленький будет, — Нилу задерживает взгляд на животе аль-Хайтама, и он, увидев интерес в её взгляде, жестом предлагает ей коснуться его. Она мило улыбается, опуская маленькую ладонь на живот, немного гладит его, водя пальцами из стороны в сторону. — Лучшее, что может сделать родитель для ребёнка — поддержать его мечту. — Если он унаследует идеи Кавеха, то я не буду ему препятствовать, — аль-Хайтам улыбается в чашку, а Нилу с тихим смехом отстраняется, убирая руку с живота приятеля, и тянется к принесённой ею ранее коробке. Великий Мудрец заинтересованно задерживает на ней свой взгляд, но продолжает: — Кавех был бы рад. Иногда я сам надеюсь, что ребёнок родится с кистью в руке. Правда это будут проблемы Кавеха, если он испачкает краской все ковры в доме. — Не страшно… Это не самая главная проблема в жизни, — Нилу пересекается хитрым взглядом со взглядом аль-Хайтама и сбавляет тон голоса: — Кавех отмоет. Аль-Хайтам кивает, смеясь, и Нилу пододвигает коробку к нему, прося развязать бант. Он отставляет чашку на блюдце и тянет за ленту, развязывая узел, а затем открывает коробку — внутри неё лежит деревянная шкатулка, которую аль-Хайтам сразу же берёт в руки, разглядывая со всех сторон. На передней её стороне расположен какой-то незамысловатый, на первый взгляд, механизм и маленькая замочная скважина, однако самого ключика аль-Хайтам не находит. Он смотрит на дарительницу подарка и Нилу мягко улыбается, спеша объяснить: — Ты, наверное, не слышал, но у нас в Сумеру, в деревне Вимара, живёт очень добрый господин, который делает чудесные музыкальные шкатулки на заказ. Не знаю, где он научился такому мастерству, но мне однажды подарили шкатулку, сделанную его руками, и она до сих пор занимает у меня особое место в сердце и стоит на самом видном месте на полочке. Я долго думала, что можно было бы подарить вашему ребёнку… Чтобы ему понравился этот подарок, вне зависимости от пола, — аль-Хайтам угукает, пытаясь разгадать, как открыть шкатулку, — а потом вспомнила про этого господина и шкатулочку. Он… Старый уже, и… Ну, я не хочу говорить так печально, но, наверное, ему уже недолго осталось. Я подумала, что, пока у меня есть такая возможность, я бы хотела и вашему ребёнку подарить что-то такое… Дорогое. Не в плане денег, а в плане эмоций, — аль-Хайтам поднимает взгляд на Нилу, сдавшись и не найдя разгадку, и едва заметно улыбается ей. Нилу одаряет его улыбкой в ответ, понижая тон голоса: — Мелодию я сама сочинила. Так что это будет самый чувственный и сентиментальный подарок от тёти Нилу. Я не уверена, что когда-то смогу обойти себя же. Аль-Хайтам смеётся, наигранно вытирая слёзы, и просит Нилу не продолжать, а то он, сентиментальный из-за гормонов, вот-вот расплачется. Нилу наигранно смеётся, подыгривая Великому Мудрецу. — Хорошо. Спасибо, — аль-Хайтам снова смотрит на механизм, открывающий шкатулку. Вторую руку он инстинктивно, из-за упоминания своего ребёнка, кладёт на верхнюю часть своего живота. — А как её открыть? Нилу тянется к деревянному коробку, чтобы продемонстрировать, а затем останавливает себя, хитро глядя на аль-Хайтама. Она берёт свою чашку чая в руки и тихо сёрбает горячий напиток, всё-таки решая полакомиться маленьким кусочком пахлавы — аль-Хайтам, глядя на неё, догадывается, что она просто хитро соскакивает с темы. — Хотела показать, но не покажу-у… Пускай маленький аль-Хай-Кавех, — она хихикает, — сам догадывается, когда вырастет. А вы просто подпитывайте его интерес, говоря, что тётя Нилу оставила внутри вкусную конфетку. — Если это будет маленький больше-Кавех, то конфеткой его не заманишь. Нужно будет привлекать золотом. — Посмóтрите по ситуации, — она смеётся, вторя хриплому хохоту аль-Хайтама. Они ещё немного поговорили о жизни, прелестях работы — а в случае аль-Хайтама безработья — и детях, и Нилу ушла, махая рукой и на прощание бегло обнимая хозяина дома. Аль-Хайтам предлагал прогуляться вместе с ней, чтобы проводить до дома, но она мягко намекнула, что его помощь не потребуется — он проследил за девушкой взглядом, пока она не исчезла за поворотом, и закрыл входную дверь, возвращаясь в кухню. Аль-Хайтам долго смотрел на подаренную Нилу музыкальную шкатулку перед тем, как схватить её вместе с тарелкой пахлавы и уйти в зал, где он провёл весь оставшийся день, пытаясь разгадать механизм, с перерывами на обед, ужин и книгу. Если легенда Нилу была права, то создатель шкатулки, щуплый старик из деревни, вряд ли мог бы отличаться особой остроумностью и гениальностью, чтобы сделать механизм открытия настолько сложным, что его не сможет открыть верхушка страны мудрости. Аль-Хайтам никогда не был силён в механизмах так, как Кавех, и предпочитал впитывать глазами буквы в книгах, нежели вгрызаться зубами в неработающую машину в попытке найти источник проблемы, но он был уверен в том, что маленький механизм открытия шкатулки не будет сложным. …Однако быстро сдался с тяжёлым вздохом, так и не поборов замок и не увидев, что Нилу оставила внутри. Возможно, у аль-Хайтама просто была затуманена голова — он попытался найти себе оправдание, но потом, стоя напротив шкатулки, оставленной на полке возле детских книг в комнате их будущего ребёнка, подумал, что лучше оставит эту работу Кавеху, который с удовольствием будет ломать голову над замком до тех пор, пока его не победит. Или, всё же, шкатулку будет суждено открыть только их «маленькому львёнку».

***

В вечерних сумерках тёплого майского дня в доме Верховного Мудреца и Светоча Кшахревара царила тёплая семейная тишина. На свет появился их ребёнок — олицетворение гармонии, искренней и настоящей любви, идеалов и принципов. Кто-то светлый, ясный, ещё с детства умный и сознательный — кто-то, кто идеальной золотой серединой встал между отцами, держа их обоих за руки одновременно. Пока аль-Хайтама после домашних родов приводили в порядок нанятые заранее врачи, Кавех уже бережно и аккуратно держал их ребёнка на руках в белых-белых, как луна, пелёнках, улыбаясь нежно, по-родительски, и заливаясь слезами счастья. Он то и дело поглядывал на аль-Хайтама, вымотанного после более десяти часов схваток, и улыбался ему, видя улыбку в ответ. Не смотря на боль и дискомфорт, которые не прекратились даже после непосредственно рождения ребёнка и последа, аль-Хайтаму было хорошо. Он лежал, глядя в потолок, и глупо улыбался, прикрыв глаза, зная пока что только то, что у их ребёнка были золотистые, как у Кавеха, волосы — увидел, когда Кавех встал в необходимую позу так, чтобы голова ребёнка была видна аль-Хайтаму. Когда их оставили наедине, Кавех так и продолжал тихо ходить по комнате туда-сюда, бережно укачивая свёрток белых пелёнок в своих руках. В моменте аль-Хайтам увидел выглядывающую оттуда маленькую ручку, и понял, что больше не может ждать: зашелестел простынями, облокотился на мягкие большие подушки и принял сидячее положение на кровати, подзывая тихо Кавеха к себе. Тот сразу же подошёл, показывая аль-Хайтаму их ребёнка: его глазки были прикрыты, ресницы светлые и длинные-длинные, точно как у Кавеха, на щеках видна россыпь едва заметных веснушек, которые, аль-Хайтам уверен, точно будут куда ярче и чётче летом, волосы у него и правда золотистые, губки розовые, сомкнуты плотно, и аль-Хайтам на мгновение даже почувствовал себя мамочкой Тигнари, о котором они так шутили с Кавехом с дня рождения его троих мальчиков валука шуна. Тигнари всегда злился, но, видимо, такие шутки имели какое-то влияние, потому что аль-Хайтам точно однажды слышал, что Халфани называл Тигнари мамой, и он даже не был особо против. Аль-Хайтам нежно коснулся спины ребёнка, намереваясь взять его. Кавех покорно отдал ему их благословение и свет в их жизнях, любуясь своей семьёй. И всё в момент стало хорошо. — Я так люблю вас, аль-Хайтам, так люблю… И тебя люблю, моя маленькая Ихрэн… Кавех уже отвечает на неозвученный аль-Хайтамом вопрос. — Это девочка? — с предыханием спрашивает аль-Хайтам, глядя на свою дочь нежно, заботливо, чувствуя, как у него в груди всё переворачивается. О, она потянулась, вынула ручку из пелёнок, причмокнула губами! Кавех быстро кивает ему в ответ, облизывая губы и не сдерживая новую волну слёз, скатывающихся стремительно к его скулам. Он тянется к нему, чтобы поцеловать мужа, и аль-Хайтам нежно целует его в ответ, прижимая к себе их дочь. Их Ихрэн. Их единственную и неповторимую Ихрэн. «Дорогая Ихрэн, Я — самый счастливый человек во всём Тейвате. Родилась ты, и я впервые вправду почувствовал себя папой. Я люблю тебя. Всегда буду любить. Седьмое мая» — аккуратно было выведено почерком аль-Хайтама в блокноте, посвящённом Ихрэн.