Очаг

Поднимаясь на лифте в кабинет Великого Мудреца, Сайно, перебирая бумаги, слышит чей-то экспрессивный, яркий… и явно принадлежащий не аль-Хайтаму крик. И улыбается, предвкушая увидеть, какая же картина предстанет перед ним в этот раз. Когда лифт останавливается на необходимом этаже и Сайно ступает по мраморному полу в большом сферообразном помещении, он видит, как у стола возле сидящего за ним аль-Хайтама крутится Кавех, размахивая руками и мотая головой; слышит, как голос Кавеха эхом отбивается от стен снова и снова, и кавеховский крик настолько постоянный и громкий, что Сайно даже не может уловить контекст, находясь в нескольких метрах от друзей. Но ему это и на руку. Потому что наверняка сейчас, оказавшись возле аль-Хайтама и Кавеха, Сайно познает истинную горечь присутствия рядом с ними во время неразногласия: так как Кавех обычно привлекает в диалог стороннее лицо, которое сказало бы, кто прав, а кто — нет. Сайно останавливается напротив стола, видя, как аль-Хайтам упирается взглядом в бумаги на столе, не поднимая голову на Кавеха (но наушники у него всё же сняты с головы и висят без дела на шее), а Кавех стоит возле него, стуча пальцами по столу одной рукой, а вторую — поставив себе на бедро. Архитектор долго и грозно смотрит на аль-Хайтама, не замечая резко появившуюся, словно из ниоткуда, фигуру генерала махаматры, пока Сайно не прокашливается громко, чтобы его кашель тоже, как крик Кавеха ранее, прошёлся эхом, привлекая внимание обоих мужчин, и они одновременно поднимают на Сайно взгляд, то ли удивлённый, то ли даже укоризненный. Сайно мимолётно думает о том, что, наверное, помешал им… Но совесть его не грызёт за это. Он и не такие грозные взгляды от Тигнари получал. — Привет, — коротко и ясно говорит Сайно, вскидывая одну из рук в приветственном жесте. Он подходит к столу, не обращая внимание на Кавеха, и передаёт аль-Хайтаму бумаги из своей руки, буднично, так как у них подобные ситуации происходят едва ли не ежедневно, комментируя причину появления этих документов на руках Великого Мудреца в лице аль-Хайтама, который, забрав документы у Сайно, щурится, вглядываясь в них. — Подпиши, как случай будет. Вернее, как вы эти свои «супружеские вещички» закончите обсуждать, — Сайно вертит ладонью в воздухе, а потом под строгим взглядом аль-Хайтама «Не твоё вообще-то дело» чешет затылок и кашляет снова. — Ну, я пошёл тогда. — Нет, стой! — вмешивается Кавех и тянется вперёд, чтобы схватить Сайно за предплечье. Сайно сразу останавливается, когда Кавех его ловит, и поднимает на него голову, чтобы узнать, что он от него хочет. Кавех тут же убирает руку от предплечья Сайно и стремится вырвать документы из рук аль-Хайтама, но он перехватывает всю стопку бумаг в левую руку, пряча их от стоящего справа от себя Кавеха. Архитектор рычит вслух, снова злобно глядя на Сайно, и складывает руки на груди, словно пуша злобно гриву, как Тигнари пушит хвост (хе-хе, Сайно вполне может это представить!). — Что это?! Что ты ему дал?! — Ни «привет», ни «как дела», сразу кричит на меня… — Сайно вздыхает, а затем снова надевает рабочую маску генерала махаматры, боковым зрением видя, как аль-Хайтам прячет стопку бумаг в столе. Где-то за ещё несколькими стопками документов, расположенных у себя на рабочем столе. — Документы рабочие, Кавех. Как у тебя чертежи. Только у нас с аль-Хайтамом это парочка бумажек о статистике убитых матр в пустыне. — Ты не видишь, сколько «бумажек» у него и так на столе лежит?! — Вижу. Что мне от этого? Моя обязанность — передать ему документы, а когда он их подпишет и рассмотрит, чтобы самому успеть сработаться со своим же графиком — это не моё дело. Пусть хоть через неделю это сделает. — Нет, через неделю он это делать не будет! И сегодня тоже! — Сайно видит, как у Кавеха аж челюсти от злости стискиваются, и пытается найти объяснение такой злости Кавеха у аль-Хайтама, однако он продолжает копаться в бумажках, хмурясь и выглядя максимально напряжённым. «Шутки шутками, — думается Сайно, когда он видит, как Кавех снова начинает упрекать аль-Хайтама из-за работы, — но этот конфликт явно выбивается из всех других. Что так сильно вывело его из себя?». Кавех снова смотрит на Сайно в поиске поддержки. — Сайно, ну! Скажи ему! — Ничего мне не говори, я тебя не послушаю, — впервые за всё это время говорит аль-Хайтам, и когда он сдаётся, вставая с кресла и отходя к шкафам с папкой документов, Сайно понимает, что теперь гнев Кавеха… Точно большим залпом огня полетит на него… Как в Фонтейне из мушкетов стреляют… — Аль-Хайтам! Мы в Фонтейн едем, имей совесть! Сайно шокированно расширяет глаза, вскидывая брови, и видит, как Кавех убирает руки от залакированного стола, убегая к шкафам и аль-Хайтаму. Он смотрит на то, как Кавех снова вертится вокруг аль-Хайтама, что-то бубня о неправоте поведения аль-Хайтама, и складывает руки на груди, повышая тон, чтобы аль-Хайтам его услышал: — Ничего себе, мальчики! — Сайно хочет разразиться смехом от своего же обращения, но понимает, что это сейчас совсем неуместно, и прокашливается в кулак, возвращая себе серьёзность. — Я, может быть, тоже в отпуск хочу! — Ты уже все свои отпускные потратил, — не повышая тон, отвечает ему аль-Хайтам, возвращаясь к своему рабочему столу. Ну, и за ним Кавех, как хвостик, само собой. — Не перечь ему! — сразу же влезает в диалог Кавех, громко стукнув ладонью по столу. — У него муж и трое двухлетних детей! Это ты у нас… павлин гордый, одинокий! — У него есть ты, Кавех… Кавех измученно вздыхает, закрывая лицо ладонями, и отходит от стола аль-Хайтама и стоящего возле него Сайно. Генерал махаматра понимает, что это единственная возможность потребовать от Великого Мудреца хоть какие-то подробности о поведении Кавеха, и кашляет несколько раз, привлекая внимание аль-Хайтама. Когда он поднимает на него взгляд, Сайно кивает на стоящего спиной к ним недалеко от них Кавеха, а аль-Хайтам только вздыхает, разминая переносицу, болящую от очков: — Он перепутал даты. И думает, что мы едем в Фонтейн завтра, а мы едем только через неделю. — Это ты что-то перепутал! Я брал билеты на пятнадцатое число, а не на двадцать второе! — Он брал билеты на двадцать второе число, как раз для того, чтобы успеть вернуться в Сумеру до его дня рождения, — кивает аль-Хайтам Сайно, взяв в руки какой-то из лежащих на столе документов. — И его абсолютно не волновала подготовка к этой короткой поездке до этого обеда, потому что именно здесь, стоя передо мной, ему в голову внезапно ударила мысль о том, что мы едем завтра, а не через неделю. А у нас ничего не собрано, ничего не подготовлено, ничего не куплено… Ну, и он теперь ходит, паникует. — Я не просто «паникую», — пародирует тон аль-Хайтама Кавех, поворачиваясь к коллегам по работе-давним друзьям и подходя к ним ближе. Сайно на мгновение кажется, что Кавех сейчас удушит либо его, либо аль-Хайтама. Лучше аль-Хайтама. Сайно дома Халфани ждёт, он сыну обещал финики и засахаренные орехи аджиленах купить. — Я выражаю реальное беспокойство! Вот придём домой, я тебе покажу, что у нас отправление завтра! А, нет, не покажу, ты же у нас додумался допоздна сидеть на работе, когда мы завтра будем в другую страну ехать! — Кавех, ты видишь, сколько у меня документов? — аль-Хайтам укоризненно смотрит на архитектора, который только фыркает, складывая руки на груди и щурясь глядя на аль-Хайтама. — Я их сожгу к чертям все! Где твой секретарь?! — Разбирает свои десять стопок документов. — Найми ещё одного секретаря, раз ты с таким объёмом не справляешься! Ты же начальник! — А ты начальник начальника, — улыбается Сайно, глядя на Кавеха и аль-Хайтама, но когда они смотрят на Сайно с выгнутыми бровями (Кавех в знак недовольства, а аль-Хайтам — недопонимания), он тут же убирает улыбку с лица. — Ладно, разбирайтесь, я обедать пошёл. Там и потише будет, и за счёт еды поприятнее… — Помощи от тебя никакой, Сайно! — кричит ему вслед Кавех, глядя на подходящего к лифту для спуска вниз друга. Сайно больше не поворачивается к ним лицом. — Хоть бы повлиял на своего лучшего друга! Сайно давит улыбку, слыша, как механизм лифта приходит в работу.

***

Кавех назвал произошедшее только его «системной ошибкой», словно он, как и его помощник Мехрак, искусственный роботизированный интеллект. «Ну, подумаешь, я перепутал отпускную неделю с рабочей! Это заказчик мне мозги запудрил!» — краснея, объясняясь впохыхах говорил он, хватая со стола пиалу со свежими фруктами и стакан свежевыжатого сока, чтобы уйти с лёгким перекусом обратно в рабочий кабинет, и аль-Хайтам ни в коем случае не мог на него злиться. Для Кавеха отпуск в Фонтейне был долгожданным и желанным, а как раз перед ним он подписал выгодный контракт с богатым, но требовательным заказчиком, который действительно часто менял предпочтения, а от того — и план их будущей постройки. Кавеху, который боялся потери гонорара и расторжения контракта, приходилось только послушно следовать желаниям клиента, переделывая проект до тех пор, пока он бы полностью не удовлетворял пожелания заказчика. Кавех привык к такому режиму работы, ибо ещё давно Фаранак и его отец привили маленькому светящемуся благодаря своей беззубой улыбке Кавеху мнение, что всю работу нужно всегда выполнять на совесть и качество, и тогда за неё ему непременно отплатят искренней благодарностью и хорошей суммой денег. К тому же, Кавех предоставляет человеку услугу, разрабатывая для него проект дома, а значит должен выполнять требования своего клиента. Их с аль-Хайтамом работы разные, так как аль-Хайтам никому никакие услуги не предоставляет, сидя в душном кабинете Великого Мудреца в Академии, от того между ними и появляются недопонимания каждый раз, когда аль-Хайтам видит, как Кавех снова ложится спать только в шесть часов утра, хотя на двенадцать у него запланирована встреча для утверждения ещё одного проекта. Но Кавех любит свою профессию и искренне считает её хорошей, когда видит, как счастливы люди, видящие воплощение разработанного сумерским архитектором проекта воочию; когда своими глазами увидел, будучи одним из соавторов проекта детской библиотеки в маленьком пустынном городе, как счастливы были местные дети, восхищаясь громоздкими колоннами, характерными для сумерской архитектуры пустынного округа, и десятками рядов шкафов, заполненных книгами, переданных напрямую из Академии. Кавех проектирует и строит здания, в которых люди улыбками и смехом создают свои дома. И он может представить, что они ощущают, ступая впервые в гостеприимно открытые для них входные двери, когда его собственный дом встречает его, уставшего после работы, ароматным запахом свежесваренного кофе и вкусного ужина, хриплым голосом аль-Хайтама и волнительно стучащим в груди, как в первый раз, сердцем. Ведь дом — это счастье. И Кавех, взрослеющий в семейной любви и тёплом доме, всегда придерживался этого мнения. Даже если в десять лет в доме его родителей навсегда погас свет, с фотографий пропал отцовский образ, а в сердце матери навсегда, как тогда думал отчаившийся и скорбящий ребёнок, посеялся холод. Он знает, что Фаранак было пережить смерть мужа так же сильно, как Кавеху — смерть отца, и он никогда не посмел бы её обвинить в этом, видя, как она, словно запертая в клетке скорби и отчаяния райская птица, пытается из неё вырваться, желая найти счастье и смысл жить заново. И непременно находит в Дамьере и маленькой Флавье, родившейся тогда, когда Кавеху было семнадцать лет. Кавех с замиранием сердца вспоминает счастливое лицо мамы тогда, когда он принял её приглашение на свадьбу с месье Дамьером, знаменитым в Фонтейне художником, и как он посетил её и отчима на летних каникулах после сессии в Академии несколькими годами позже, чтобы познакомиться с недавно родившейся сестрой, очаровательной маленькой девочкой с большими глазами и золотистыми, как у Фаранак, Кавеха и его погибшего отца волосами. Даже если Кавех, глядя на происходящие в жизни мамы радостные события со стороны, иногда мог достаточно эгоистично по отношению к ней думать о том, что его часто посещают сомнения, словно Фаранак забыла о нём, что заставляло его ревновать её к отчиму или так сильно полюбившейся Кавеху единоутробной сестре Флавье, он вовремя находил утешение в аль-Хайтаме, всегда ожидающем его дома, в родной и жаркой стране Сумеру накануне начала нового учебного года в Академии. Не смотря на то, что отношения Кавеха и аль-Хайтама были одной большой путаницей для обоих после конфликта на одном из последних курсов в Академии, Кавех был рад, что всё закончилось хорошо, и его мама тоже за них порадовалась, услышав от сына наконец радостные новости о том, что они с аль-Хайтамом теперь встречаются, несколькими годами позже после ссоры. Фаранак шутя рассказала, что общение с родителями аль-Хайтама у неё не задалось из-за разных интересов, так что она на пару с погибшими матерью и отцом нынешнего Великого Мудреца передала Кавеху и аль-Хайтаму эту эстафету, и что она очень счастлива тому, как у них всё в итоге сложилось, и что они планируют прожить оставшееся им время в жизни вдвоём, даже если об узаконивании отношений речи не шло (хотя, Кавех мог по секрету признаться, он давно думал о том, что хотел бы расписаться с аль-Хайтамом, но они ни разу это не обсуждали, так что Кавех не давил на партнёра, думая, что аль-Хайтаму нужно ещё немного времени). Аль-Хайтам с сомнением относился к путешествиям, особенно, если оно подразумевало под собой посещение другой страны — он бы лучше провёл время дома, лёжа на диване и отдыхая в свои заслуженные дни отпуска, — но он очень любил Кавеха, для которого визиты к маме в Фонтейне были очень важными событиями. И, раз уж аль-Хайтам может частично считаться членом семьи блондинов (коими Сайно в шутку прозвал семейство Кавеха, ибо все его члены имеют светлый цвет волос), Кавех стремился каждый раз взять своего любимого молодого человека с собой, чтобы не только проведать мать, отчима и сестру Кавеха, но и провести время вдвоём: Кавеху очень нравится Фонтейн и присущая ему атмосфера любви в конкретное время года, и он верил, что иная от привычной сумерской обстановки среда создаст куда больше позитивных эмоций к концу отпуска. Скорее всего, именно открытые для аль-Хайтама Кавеховские мечты об их «романтическом путешествии» привели его к осуществлению идеи, паразитирующей его сознание на протяжении последних нескольких недель до заветного дня начала отпуска: в один из дней накануне отъезда в Фонтейн, пока Кавех собирал сумки, аль-Хайтам, сославшись на отсутствие в доме соли, поздно вечером ушёл на Большой базар, по пути заглядывая в сумерскую ювелирную лавку.

***

На праздновании своего дня рождения Кавех встретил своего лучшего друга Тигнари и пришедшую вместе с ушастым семейством (из которых «ментально ушастые» только Сайно и Коллеи) Нилу с криками, яркой улыбкой и широко раскинутыми руками, на безымянном пальце одной из которых в свете потолочной лампы блестело золотое кольцо: — Я выхожу замуж за аль-Хайтама!!! Дай Сайно бокал с алкоголем в этот момент — он бы непременно его выплюнул. Но так как Кавех посвятил друзей в недавние события с самого порога, Сайно мог лишь запнуться на ровном месте, вызывая детский смех своих сыновей и усугубляя реакцию Тигнари на главные новости. Пока Тигнари и Сайно молча переглядывались, пытаясь смириться с неукладывающейся в сознание новостью, оглашённой сияющим и искрящимся от счастья Кавехом (хотя, казалось бы, ранее Сайно и Тигнари были первыми, кто стремился подколоть и поиздеваться над двумя живущими в столице Сумеру друзьями), Нилу и Коллеи, кажется, оправдали ожидания Кавеха от реакции друзей на эту новость, накинувшись на него с объятиями. Идти на день рождения Кавеха, искреннего любителя пышных и шумных празднований важных дат, с тремя двухлетними детьми изначально было плохой идеей, но Тигнари рассчитывал на благосклонное поведение своих лисят только потому, что они приехали в столицу к вечеру, и дети были уставшими с дороги. На беспокойства друга-молодого отца Кавех и аль-Хайтам только послушно покивали головами, сказав, что лисята в любой момент смогут подремать в их спальне, когда вдруг уснут, но уже с первых минут пребывания в доме друзей, где помимо семейства генерала махаматры и Нилу уже сидели Дэхья и Фарузан, Тигнари понял, что мальчикам, тут же ставшим окружёнными большим количеством внимания от взрослых дядь и тёть, вряд ли удастся поспать; так что они, сонно вытирая глаза и зевая в маленькие кулачки, старались держаться поближе к родителям или старшей сестре, которым единогласно все выделили отдельный широкий в доме аль-Хайтама диван. Тигнари пил мало, едва ли медленно осушил два бокала вина за долгий вечер, чтобы постоянно поглядывать на детей, прижавшихся к нему со всех сторон; Сайно поддержал его идею, тоже не налегая на алкоголь; а Коллеи ещё не достигла того возраста, в котором могла бы свободно распоряжаться своим желанием выпить алкоголь, но всё же выпила за компанию с дядей Кавехом и другими знакомыми-друзьями немного игристого, ощущая послевкусие выпитого алкоголя в кружащемся перед глазами мире под воздействием алкоголя. Не смотря на то, что главным героем дня сегодня был Кавех, не только именинник, но и новоиспечённый жених мягко улыбающегося пьяного аль-Хайтама, сидящего опасно близко к сумерскому архитектору, к третьему часу пиршества Кавех начал интересоваться новостями в жизнях приглашённых гостей. Так, не только Кавех и аль-Хайтам, но и вовремя развесивший уши Тигнари, весь вечер сосредоточенный скорее на слежке за своими детьми, а не за происходящими за общим столом событиями и обсуждаемыми темами, узнал, что Фарузан вместе с Кавехом затевают в ближайшем будущем разработку какого-то важного для будущих кшахреварских студентов проект в Академии, полностью поддерживаемый и одобренный аль-Хайтамом (хотя Сайно и Тигнари, переглянувшись с кривыми улыбками, сошлись на мнении, что аль-Хайтама даже уговаривать не надо было, чтобы он подписал необходимые документы — ибо его же жених одобрение этого проекта Великим Мудрецом запрашивал, а аль-Хайтам, когда новости об этом объявляла сидящая между Нилу и Дэхьей Фарузан, гордо подталкивающая очки повыше каждые десять секунд, только пьяно усмехался в свой бокал, кладя голову на плечо сидящего рядом с ним Кавеха); Дэхья подумывает о скором окончательном расторжении контракта с семьёй Дуньярзады и переезде в деревню Аару поближе к Кандакии и перемещении центра своей деятельности на пустыню, так что, вскользь усмехнувшись Сайно, она отметила, что теперь он может рассчитывать на постоянный перевалочный пункт от своей подруги во время его вылазок в пустыню; а Нилу поделилась, что планирует разработать проект и открыть свою танцевальную студию в окрестностях столицы. — Так что я буду с удовольствием ждать Коллеи у себя, — Нилу улыбнулась Тигнари, и после они оба взглянули на мигом покрасневшую и всю сжавшуюся Коллеи, получающую в последнее время большое количество внимания от своих друзей, и её незамедлительная реакция вызвала волну доброго смеха вокруг стола. — Коллеи вряд ли сможет стать одной из первых твоих учениц, — Сайно подал проснувшемуся от активного взрослого смеха Халфани кусочек нарезанной на маленькие отрезы (специально для детей) пахлавы, и Кавех, мимолётно увидевший отсутствие уже половины лакомства в тарелке, отставил свой бокал на стол и уже хотел подняться с дивана и убежать на кухню, чтобы пополнить запасы, однако его вовремя схватил за руку аль-Хайтам, усадив обратно, и Тигнари тут же начал, перекрикивая мужа, успокаивать Кавеха и говорить, что им с головой хватит пахлавы и Кавеху не стоит так паниковать. Кавеху показалось, что Халфани, разобравший тему обсуждения взрослых, немного поджал ушки, но Тигнари сказал, что это просто его пьяный мозг искривляет реальность. — Мы уже в этом или следующем году будем пробовать сдавать вступительные экзамены в Академию. Если получится, то Коллеи будет студенткой, и я сомневаюсь, что у неё будет время на танцы… Фарузан с восторгом хлопнула в ладони, поднося сжатые в замок пальцы к своей груди. — Ну да, учитывая, какая Коллеи молодец и старательная ученица! — Коллеи тут же начала отнекиваться от комплиментов мадам Фарузан, но она отмахнулась, подняв отставленный незадолго до начала этого обсуждения свой бокал на стол. — Нет-нет-нет, Коллеи, я не разрешу тебе отказываться от правды о тебе! Предлагаю выпить за успешно сданные экзамены! Пока компания, за исключением ушастого семейства, гремела бокалами, Тигнари неловко улыбнулся дочке и коротко поцеловал её в лоб, шёпотом сказав, что они уже скоро будут уезжать и оставлять весёлую и пьющую компанию веселиться дальше и пить без них: Сайно и Тигнари изначально не планировали оставаться у Кавеха и аль-Хайтама до позднего вечера из-за присутствия с ними троих маленьких детей, так и мальчики уже к этому времени начали посапывать, мило поджав хвостики. — Какой даршан ты выбрала в итоге, Коллеи? — Дэхья подала ей тарелку с нарезкой вяленого мяса, откуда Коллеи взяла пару ломтиков, предложив по одному из них братьям. Пустынница из вежливости предложила мясо и мадам Фарузан, но та лишь махнула рукой и что-то шикнула удивлённой такой реакцией Дэхье, и в итоге тарелка с нарезкой снова оказалась на столе — но только после того, как Дэхья сама взяла оттуда немного закуски для себя. — Спантамад, наверное. Но у меня ещё есть немного времени подумать… — она вскользь взглянула на отца, сидящего слева от неё, и Сайно, пьющий до этого сок, тут же возмущённо промычал что-то, высоко поднимая руку и стараясь как можно быстрее проглотить набранный в рот сок. — Она врёт! Она уже определилась с даршаном! Сайно похлопал Коллеи по плечу, говоря, что он всего лишь шутит, и компания снова разразилась смехом. Аль-Хайтам отметил, что он поинтересуется составом приёмной комиссии Спантамада в этом году и будет держать Сайно, часто пребывающего в Академии, в курсе, за что Тигнари и Сайно благодарно ему кивнули. Немного времени прошло после обсуждения поступления Коллеи в Академию, как Тигнари сказал, что им явно стоит возвращаться в Гандхарву, если они хотят успеть воспользоваться услугами кучеров повозок, и оставшиеся в доме Кавеха и аль-Хайтама гости, коротко повозмущавшиеся из-за такого раннего ухода ушастого семейства, напоследок только попрощались с супружеской парой и их детьми. Галантный Кавех предложил Тигнари проводить их до выезда из города, но Сайно, обувающий детей, только возмущённо крикнул, что он, вообще-то, генерал махаматра, и сам может обеспечить свою дорогую и любимую семью достаточным уровнем защиты от всевозможных опасностей в ночное время суток! Кавех пьяно посмеялся напоследок, всучил в руки Коллеи несколько пакетов с упакованной в контейнеры едой и поучил Тигнари указательным пальцем, чтобы он завтра обязательно скормил своим детям всю пахлаву, которая есть в пакете — Тигнари догадался, что балующий своих названных племянников дядя Кавех отдал родителям мальчиков всю пахлаву, которая была в доме, благодарно улыбнулся и наконец покинул дом Великого Мудреца и его великолепного жениха архитектора, махающего им вслед.

***

Тигнари соглашался с тем, что в его жизни многое изменилось после рождения детей. И даже с шуточными комментариями Сайно о том, что гормональный фон Тигнари явно тоже изменился, ибо реакции Тигнари на те или иные вещи теперь были совершенно отличными от того, какими они были раньше — но Тигнари только фыркал, иногда со злости мог дать Сайно по шее за такие «оскорбительные» по его мнению слова и уходил от ответа. Однако после дня рождения лучшего друга Тигнари заметил, что он правда чувствует себя подавленно и что-то сильно расстраивает его в последнее время. Он тяжело отпустил Сайно на работу всего через два дня после дня рождения Кавеха и снова покорно ждал его дома, занимаясь и играясь с детьми, но в его сердце трудно было найти что-то кроме печали, даже когда лисята обнимали его рано утром, невпопад делали комплименты папе (их к такому приучил Сайно) или радовали его такими неаккуратными, но милыми детскими рисунками, где была нарисована вся их семья, окружённая действительно существующими, окружающими их джунглями и ярким тейватским солнцем. В один из дней он забрал из почтового ящика письмо в аккуратном белом конверте, запечатанном печаткой красного воска, с написанным размашистым почерком на конверте именем и адресом Тигнари. Письмо от Кавеха помимо жалоб о возникших проблемах в процессе разработки его с Фарузан проекта содержало в себе большой параграф текста о том, какой, поистине другой и радостной, стала их с аль-Хайтамом жизнь после его предложения, сделанного в Фонтейне; Кавех написал, что также подарил аль-Хайтаму кольцо, как давно и хотел, и что у них теперь всё хорошо, и что Кавех мог об этом раньше только мечтать. В конце письма он извинился за то, что написал это письмо так внезапно для Тигнари, и за то, что в нём нет ничего информативного и действительно полезного для его лучшего друга — хотя Кавех и знает, что Тигнари постоянно ругает его за такие мысли и напоминает, что для него так же важны новости из жизни Кавеха, как и что-то, что будет полезно непосредственно для самого валука шуна. Кавех, получая короткое ответное письмо с советами от Тигнари, даже не догадывался, что на деле сделал правильную вещь, когда подписывал конверт и передавал его почтальону — потому что именно он и его длинные параграфы о счастье в совместной жизни с аль-Хайтам помогли Тигнари осознать, что терзало его сердце и душу в течение такого длинного периода времени. Когда Сайно вернулся домой, Тигнари наконец мог поговорить с ним об этом, открыто и честно: — Знаешь, иногда я скучаю по временам, когда мы были… только вдвоём. Сайно, до этого моющий плиту и вытяжку над ней недалеко от стоящего возле раковины Тигнари, остановился, взглянув на валука шуна. Тигнари словил его взгляд, поджал губы и снова отвернулся к столешнице, перекрывая воду и хватая в лапы чистую посуду. — Нет, я не говорю, что вижу в наших детях кого-то «лишнего», — Тигнари фыркает, размещая стопку тарелок на полку над раковиной, и вздыхает, обеими ладонями оглаживая столешницу и опуская голову. — Просто глядя на Кавеха и аль-Хайтама, у которых впереди вся жизнь лишь вдвоём, мне становится грустно из-за того, что у нас больше нет возможности уделить время лишь друг другу. Без детей. — Это практически невозможно, учитывая, что их трое и они маленькие. И это не считая Коллеи, — кивает Сайно, заканчивая мысль мужа. Тигнари соглашается, глядя на супруга, и подходит ближе к Сайно, прижимая его горячее тело ближе. Он зарывается носом в Сайновое грубое плечо, вдыхая его запах, и поджимает уши из-за нахлынувшей печали. Сайно гладит супружескую широкую спину успокаивающе, стискивая Тигнари в объятиях и ненароком задевает лёгким поцелуем губ макушку валука шуна. — Я очень люблю наших лисят и котёнка Коллеи, — Тигнари хихикает от данных детям прозвищ им самим и, прежде чем продолжить, понижает тон голоса, — но иногда я мечтаю о временах учёбы в Академии, когда мы ходили на абсурдно глупые свидания, стеснялись друг друга, но зато были только вдвоём, — Сайно и Тигнари отстраняются, чтобы посмотреть друг другу в глаза, и Сайно касается нежно своей шероховатой ладонью лисьей фарфоровой щеки, и ему кажется, что от его прикосновения Тигнари начинает мурчать. — Мне очень иногда этого не хватает сейчас. Особенно, когда ты много работаешь. А ты в последнее время так и делаешь. — Я знаю, Нари, — Сайно ободряюще улыбается мужу, вызывая у Тигнари тихий смех, и целует его в нос, снова крепко обнимая. — Я попробую устроить что-то только для нас двоих в ближайшее время, хорошо? Тигнари достаточно громко в умиротворяющей тишине смеётся. — И куда ты денешь детей? — Ну, я генерал махаматра. Я и не такие тяжёлые задачи решал.

***

Сайно сдержал своё обещание. Как и всегда, как и положено хорошему партнёру, мужу, и счастливому отцу четверых детей. — Сайно, ты знаешь, что неизвестность меня пугает. — А кого она не пугает? — Сайно фыркает, но руки с глаз Тигнари не убирает, говоря, чтобы Тигнари продолжал идти вперёд и не подглядывал. Как бы Тигнари безгранично не доверял своему супругу, но такие мальчишеские свидания действительно в последний раз у них были во времена подростковой неловкости и вечной занятости из-за несовпадающих расписаний лекций и экзаменов во время зимней или летней сессии; Сайно тогда всячески старался ухаживать за Тигнари сюрпризами и секретами, приводя свой любовный интерес на таинственное место свидания с закрытыми глазами. Тигнари не мог сказать, что ему это не нравилось тогда — он был от этого без ума, но сейчас, будучи отцом, дни которого состояли из приготовь-убери-постирай-снова приготовь-и снова убери, без возможности даже сходить на полную рабочую смену, идея такого возобновления их былых традиций отношений кажется ему не столько пугающей, сколько до абсурда смешной и забавной. — Сейчас, мы почти пришли. Тигнари смеётся, ступая по влажной и от того мягкой земле и слушая шелест ветра и водопада неподалёку. Сайно определённо стоило бы доработать этот план «таинственности» и закрывать Тигнари не только глаза, но и уши, чтобы устроить сюрприз чуткому валука шуна было проще — однако Тигнари, пожалуй, не будет давать Сайно идеи и подсказки. — Мне кажется, что ты сейчас просто поводил меня кругами по Гандхарве и в итоге заведёшь меня обратно в дом, где мальчики сразу же накинутся на меня с просьбой поиграть или порисовать с ними, — Сайно охает, говоря, что такая Тигнарина теория очень грубая и совершенно не подходит под описание их свидания — «Мы побудем вдвоём и отдохнём от детей», — а Тигнари только смеётся в ответ, конечно, не говоря это всерьёз, а только чтобы разбавить неловкую тишину из-за молчания мужей. — А ещё тебе явно не повезло, потому что я уже чувствую, что хочу спать. Если бы ты правда хотел устроить мне отдых от детей, то приехал бы в шесть утра, а не в шесть вечера, потому что они за день меня изрядно вымотали и я смог поспать только полчасика в обед. — Пока они били посуду на кухне? — Сайно, нет! Они спали! Я же сказал тебе, что разбитая посуда — это моя вина! Сайно смеётся, говоря, что Тигнари может остановиться, и просит Тигнари оставлять глаза закрытыми, а сам отходит в сторону и шелестит чем-то. Валука шуна послушно стоит с закрытыми глазами, заинтересованно виляя хвостом, и только думает о том, что вечно горячие ладони очень пришлись бы ему по душе, расположенные снова на его лице — холодный ветер тут же начинает обдувать его фарфоровую кожу, согретую смуглыми пальцами мужа, когда Сайно убирает оттуда руки, и Тигнари чувствует себя неуютно из-за этого. Тигнари чувствует, как Сайно берёт его за руку и слегка тянет на себя, назад. — Так, теперь давай сядем… Тигнари хихикает: — На грязную траву? Однако когда Сайно помогает ему сесть, Тигнари обнаруживает, что он сидит на каком-то мягком покрывале, которое, правда, такое же холодное, как и земля под ним, но Тигнари уверен, что они быстро нагреют себе места на покрывале и прохлада ночи не будет так остро ими ощущаться. Он дёргает ухом, когда слышит, как Сайно присаживается рядом, снова накрывает ладонями глаза Тигнари и приближается к пушистому уху, переходя на шёпот: — Хочешь открыть глаза? — Хочу, — честно признаётся Тигнари, улыбаясь, — хотя я уже, не открывая глаза, могу предположить, куда ты меня привёл и что мы сейчас будем делать. — Ты ранишь меня в самое сердце, — очень жалобно отвечает Сайно, вызывая у Тигнари звонкий смех, и убирает с лица Тигнари руки, позволяя супругу открыть глаза. Когда валука шуна открывает их, он видит Сайно, сидящего рядом в тёплой, неподходящей для генерала махаматры обычной одежде, который с мягкой улыбкой на лице предлагает Тигнари посмотреть на небо. На ночное небо, по которому, словно жемчуг из Ли Юэ, раскинутый на тёмной шёлковой ткани, усыпаны звёзды, светящие ярко и очень красиво. Когда Тигнари смеётся, говоря, что он догадался немного ранее, что сейчас Сайно ему покажет, Сайно просит его быть немного тише в лесу, чтобы сохранить интимную обстановку их свидания, и предлагает Тигнари снова взглянуть на небо, только быть немного внимательнее и всмотреться в фигуры, которые образовывают звёзды, получше. И только когда Сайно указывает на это, Тигнари, по-лисьи смешно щурясь, замечает на небе окружённое многими другими созвездиями Фенека. — Да ну! — Тигнари охает, прикрывая рот ладонью, и чувствует, как Сайно подсаживается ближе к нему, тут же обнимая мужа одной рукой, и пытается заглянуть в его лицо. Тигнари смотрит на Сайно в ответ и улыбается, и Сайно не может не улыбнуться в ответ, видя, как из глаз Тигнари сыпятся искры восторга. — Уже время парада звёзд?! — Если бы Сайрус не сохранил контакты с его друзьями из Ртавахиста, то я бы тоже его упустил, храпя с тобой в объятиях в кровати, — смеётся Сайно, сжимая плечо Тигнари и переводя взгляд на светящееся от количества на нём звёзд небо. — Но да, он почему-то в этом году наступает раньше обычного. Зато это отличная возможность для нас сходить на едва ли не уникальное за все времена свидание, — Сайно снова смотрит на Тигнари и коротко и звонко целует его в щёку, искренне и тепло улыбаясь в конце. — Конечно, если не брать во внимание тот факт, что однажды мы уже смотрели на парад звёзд в пятнадцать лет. — Это было самое неловкое наше свидание, а? — О нет, Нари, ни одно свидание не сравнится с нашим вторым, когда я перенервничал и бросил тебя на его половине. Утрированно, — Тигнари громко смеётся, а Сайно возмущённо, но слабо толкает мужа. — Эй! Не смейся! — Ты сам об этом заговорил! Когда смех Тигнари становится не таким громким и заливистым, как прежде, Сайно сжатием супружеской ладони своей смуглой просит Тигнари взглянуть на него. — Смотри, — Сайно показывает указательным пальцем на небо и Тигнари, примостившись поближе (хотя, казалось бы, куда ещё ближе?) к мужу, смотрит аккурат на тот участок неба, на который Сайно обращает его внимание, — там созвездие Шакала. Тигнари щурится, хитро улыбаясь. — Нет там никакого шакала, Сайно, — валука шуна заглядывает в его лицо, окутанное перламутровым светом луны и звёзд, и улыбается теперь не хитро, а нежно и любовно, кладя ладонь на одну из ключиц супруга, которой разглаживает выглядывающую сквозь мягкую ткань верхней одежды его смуглую кожу на плече. — Он тебе уже повсюду мерещится. — Ты просто очень много лекций по практике пропускал, когда у нас были ртавахистские курсы, — хитро отзывается в ответ Сайно, а Тигнари только возмутительно охает. — Это кто из нас ещё их пропускал?! Он смеётся, беря Сайно за ладонь, и кладёт голову на его широкое плечо, улыбаясь и продолжая разглядывать звёздное небо. Тигнари ещё не один раз успеет поблагодарить Сайно за то, что он таким простым и совершенно незамысловатым способом вытащил Тигнари из постоянной, занятой детьми, надоедающей рутины, но пока он сосредоточен лишь на том, чтобы находить в группах звёзд очертания созвездий, показывать их супругу и разделять с ним время свидания, навевающего любовь и воспоминания о былых временах, когда Тигнари в первый раз наблюдал парад звёзд на территории столицы Сумеру, разместившись с Сайно, учеником даршана Спантамад, на траве посреди ночи, предварительно сбежав с ним из общежития без какого-либо угрызения совести. Прохладный воздух щекочет лёгкие, но приятно освежает переполненный тревогами и проблемами разум; и даже если на улице слишком холодно, Тигнари находит тепло, согревающее руки, тело и сердце в объятиях с Сайно, к которому льнёт ближе, виляя хвостом и широко улыбаясь. Если присмотреться к ярко сияющим звёздам на небе, может даже показаться, что созвездия Фенека и Золотого шакала сегодня расположены слишком близко друг к другу.

***

Спустя полтора года после романтического отпуска в Фонтейне аль-Хайтам и Кавех сыграли пышную свадьбу, которая произвела фурор на современное общество страны мудрости. Кавех, восторженно смеясь, шутил, что вся Сумеру праздновала их свадьбу с ними, даже если у жителей далёких от столицы деревень не было возможности пообщаться с молодожёнами, которые после церемонии, но перед трапезой и главным празднованием гуляли по улицам родной страны, наслаждаясь солнечным и жарким днём, романтикой, витающей в воздухе, и радостью от замужества в вышитых золотыми нитками шервани; позже, на праздновании, Тигнари очень боялся, что Халфани ненароком испачкает молочное шервани Кавеха, которому после выпитых нескольких бокалов крепкого алкоголя немедленно захотелось обнять и затискать детей его лучшего друга. Нилу открыла свою танцевальную студию, как и планировала, и пусть она не пользовалась сильной популярностью, зато приносила много позитивных эмоций её владелице, которая, не смотря на открытие собственного бизнеса и места раскрытия её призвания, продолжала работать в Театре Зубаира (ибо тут, по словам Нилу, осталось слишком много дорогих для неё друзей и вещей, которые она не может просто так оставить позади). Во время одного из ужинов с детьми и Тигнари Сайно сказал, что Дэхья и Кандакия, видимо, вдохновлённые свадьбой Кавеха и аль-Хайтама, в присутствии их друга генерала махаматры обсуждали организацию своей свадьбы, правда, не такой пышной и громкой, какой она была у архитектора и Великого Мудреца. И Тигнари, окутанный любовью своих детей, с которыми ненадолго согласилась остаться Коллеи, пока Тигнари работает, знал, что судьба наконец подарила ему и всем его друзьям то счастье, за которым все они гнались годами ранее. В Сумеру легко дышится, так как воздух, свежий и лёгкий, полон ароматов цветов, сочных фруктов и человеческой заботы и любви и просветления народа Дендро Архонтом. Только в шелесте листьев из-за порывов ветра, разносящего новости скорой радости до других жителей, можно было услышать, что счастье — вечно и контролируемо руками Малой Властительницы Кусанали. Валука шуна мог лишь догадываться, какую радостную весть и про кого принесёт им завтрашний день, когда дети, сосредоточенные на игре с Коллеи на цветочной поляне, подрывались с травы сразу же, как замечали в поле зрения папу, и рвались его обнять, радостно виляя хвостами.