не возвращайся

она всегда имела одинаковый вид — одинаково забитая домами деревня посреди окружающего её леса. стройные деревянные домики, люди в мантиях и черевичках — обычные деревенские жители. алхимики, кузнецы, летописцы, даже дети — у всех одинаковые лица, передающиеся благодаря генетике из поколения в поколение. здесь всегда тепло, до одури тепло; так, что духота берётся своими жаркими ручищами за человеческое горло и… душит. каждую ночь родители нёвиллета топят печку. они ужасно сильно мёрзнут зимой — а их сыну жарко. будто бы у него самого сердце, такое воистину жаркое, горящее — как глаза, как душа, — топит каждую появляющуюся гусиную мурашку на коже. это сердце человека, который горит идеей — нёвиллет хочет жить. не здесь, в пределах этой скупой деревни, в которой умерший не остаётся мёртвым, потому что о нём живет чужая память. да тут каждый друг с другом знаком! мать каждый день горбится, чтобы ухаживать за драгоценным участком земли, который кормит их целую зиму. нёви в большинстве случаев жалеет старушку и сам копается в холодной сырой земле, на которой уже совсем скоро появятся спадающие с деревьев листья. только сосны да ёлки стоят, не меняя цвет хвои и иголок — вечно зелёные, мрачные, но до невероятного притягательные. туда из деревни не ходит никто. ничего не предпринимают, чтобы закупаться и улучшать продовольствие в этом маленьком обжитом участке, которое все называют родным домом. все будто боятся города, стоящего за хмурым лесом, и предпочитают выживать сами. они выбирают быть оторванными от целого мира. эгоистично, если подумать. будто не интересует икс-поколение судьба их детей, у которых так же, как и у одного молодого художника, может болеть сердце. будто их не волнуют не только дети — здесь даже старейшины заперты в построенной ими деревне. нёвиллет не хочет с этим мириться, не хочет дышать запахом оков. почувствовать свободу, понять, что же она такое на самом деле — вот истинная мечта художника. — нёви, я приготовила тебе завтрак, — ласковый голос стареющей матери выбивает его из мыслей, и парень задушено выдыхает. он никогда не выберется из этого сырого дряхлого района, думается ему, когда он мысленно заканчивает свой монолог. — матушка, мне двадцать четыре, я уже взрослый парень, прошу, — парень выходит на тёплую румяную кухонку, которую его мать переделала под себя, и первым делом замечает мясной пирог. видимо, праздник. очередной «яркий» день, о котором её сын, конечно же, не знает. — прекратите звать меня как ребёнка, мне не одиннадцать, а мои ноги, как видите, не свисают с местного причала. — ах, нёви, если бы ты знал, как порой я скучаю по тому времени, когда ты был ребёнком. старческие морщинки скапливаются около глаз — это самая нежная её улыбка, специально для сынишки, уже выросшего, правда, и не нуждающегося ни в искусственных эмоциях соседей, ни даже в тёплых проявлениях чувств матери. в его глазах самая настоящая печаль, тоска по лучшей жизни. нёвиллет хотел бы показать её и матери когда-нибудь, но она такая же. такая же… испуганная. стоит на пороге, всё прогоняя чёрную кошку, держащую в зубах выигранный в лотерее билет — дурацкая метафора, снова замечает нёвиллет. в их селе ведь мало развлечений, поэтому лотереи здесь дело частое, местная барахолка, рынки, парады — с каждым годом на них приходить не хочется всё больше, а когда краем глаза всё-таки волей-неволей заметишь, так сразу тянет промыть глаза, уши и схватиться за сердце — это тоже в каком-то роде метафора, думает нёвиллет. опять. нёвиллету стоило бы перестать думать в принципе — всё равно он не надумает ничего лучше, чем очередное выкапывание ментальной ямы, в которую, очевидно, попытается себя загнать. да, ему определённо стоит перестать. за окном проносятся крайние деньки лета, мир — или же доступный им уголок этого мира — скоро начнёт своё преображение: охра, опадающая с деревьев, которую топчут детишки в первом-втором месяце; алый клён, манящий своей фигурой, пятиугольной, широкой, как мужская ладонь, — изгибами манит. зелёная армия, солдатики, что идут на верную смерть, ради лучшего будущего — ради очищения, приносит ещё больше боли. благо, дедушка-ветер подхватывает своих ребят и делает их падения не разбивающими насмерть, а только слегка-слегка жёсткими — у них нет другой судьбы, только плыть по течению, на верную смерть, уступая дорогу молодому поколению. молодому поколению, которое всё так же из года в год будет меняться ради того, чтобы сделать лучше не себя, чтобы пожить не для себя и ни разу не испытать счастья, а чтобы сделать всё ради остальных. и это… снова печально, думает нёвиллет. о нет, о боже, он снова думает. — нёвиллет, сынок, кушай пирог, он скоро остынет. смотри, я тебе ещё и ягодный чай заварила. свежий, как ты любишь, — всё ещё улыбается. матушка улыбается, а её дитятко не может ответить ей тем же. потому что нёвиллет глубже, чем кажется. нёвиллет глубже, чем он знает, и глубже, чем он есть. этот парень — целый океан невыплаканных слёз, это тоскливая буря у побережья, это утренняя роса, не желающая исчезать и показывать свою красоту остальным. чувства, что заполняют его, это как соотношение воды в организме человека. человек состоит на семьдесят пять процентов из воды, где большая часть — внутриклеточная жидкость, а вот у нёвиллета это соотношение равно стремящемуся восточному ветру, который всего-навсего хочет… снова плохая метафора, да, нёвиллет? — да, матушка, благодарю, — он глядит в розоватый настоявшийся отвар, а после на кусок сливочного масла, стекающий с мясного пирога. это… и есть тепло? они снова молчат — как обычно молчат, чтобы не нарушать семейную идиллию. мадам отпивает горячий напиток из своей кружки, но уже не улыбается. видимо, устала ждать ответа, который ещё очень нескоро сможет дать ей нёвиллет. к мясному пирогу никто так и не притрагивается. горячий пар под ним начинает испаряться, а старушка, видимо, переживая за края выпечки, которая может затвердеть, накрывает её полотенцем. ну вот — снова забота о никому не нужном продукте. лучше бы она позаботилась о себе и нашла дело мечты, нежели пекла пироги вечерами на тёмной кухне. лучше бы она тоже была счастлива. вздох — грудь вздымается, брови хмурятся, губы притрагиваются к кисловатой жидкости, — выдох. — я хочу уйти в город, — глаза в глаза, строгостью на удивление. матушка ошарашенно вскрикивает. — туда нельзя, нёви, ты же знаешь, мы не ходим через лес, это опасно! — она вскакивает, словно вот-вот нёвиллет перестанет её слушать и убежит, а старушка за ним не успеет. — я не отпущу тебя. — я не спрашиваю вашего разрешения, матушка, — не сомневаясь в своих чувствах и желаниях, неторопливо произносит парень. будто ему есть дело до человека — хорошо, родного человека, — который выбрал стареть скучающе, не видав ни города, ни банального удовольствия — живого удовольствия, а не того, что она глушит сладкой или солёной выпечкой. — я не собираюсь здесь гнить. светлые ресницы опускаются, глаза почти закрыты. художник видит лишь край белой скучной скатерти и материн халат. он вздыхает, скучающе, обнадёживающе. да даже смерть была бы легче, чем объяснить дорогой матушке, насколько она слепа. в метафорическом смысле, конечно, — её глаза видят всё ещё неплохо. морщинистыми пальцами старушка подтирает скопившиеся в уголках глаз слёзы. ну вот, а нёви ведь всегда был таким хорошим мальчиком: безоговорочно слушался, когда это того требовалось, не плакал над смертью дедушки — или, может, она не знала? может, он выплакал всё в свою абсолютно скучную простыню без рисунков, без цвета? так или иначе, его матушка должна хотя бы постараться. женщина отступает назад негнущимися ногами — так её ошарашила эта абсолютно жуткая новость. уйти да одному? из их-то деревни? да где такое видано? — люди умирают, матушка, — он расслабленно отпивает еще глоток, пока домашние тапочки шоркают по направлению к нему. материнская ладонь ложится на его заплетённые в низкий хвост волосы. он ведь давно уже выглядит так обычно. так ску-чно. — они умирают, так и не увидав другие земли. нёвиллет встаёт, переплетая пальцы матери со своими. он коротко целует её в щёку, недолго смотря в столь похожие на свои собственные глаза. и как он может быть ей сыном? как эти одинаковые радужки, цветами точь-в-точь, могут выглядеть по-разному? так ли должно быть? она не спорит. просто разрешает ему уйти обратно в свою комнату, так и застыв, словно в испуге, на одном и том же месте. нёви уходит. и уходит, может, навсегда.

***

собираться решает ночью. в тайне ото всех кладёт вещи в одну только корзину — она небольшая, вряд ли там уместится хоть что-то из тёплой одежды, поэтому нёвиллет решает сразу накинуть мантию на себя. в крайнем случае он просто сложит её вдвое и повесит на плетёную ручку. из остального — драгоценный художественный набор: кисти, кюветы с акварельными красками и небольшой холст. из еды — ягодный морс, приготовленный матерью перед сборами. кажется, она всё ещё не может смириться с решением сына. нёвиллету не плевать, но ему определённо не хочется быть рабом собственной судьбы. он намерен меняться, он больше не хочет выплакивать целый океан слёз. более того, он не хочет, чтобы его родители страдали тоже. но если они не понимают, если они смотрят через размытые стёкла только купленных линз — пусть. нёвиллет покажет им жизнь, когда вернётся. он заберет их, обязательно вытащит из хода этих сломанных часов — деревенской местности, деревенской политики. платиновые волосы с голубыми прядями он снова решает заплести в косу, чтобы, проходя через густые заросли деревьев, ветки не слишком цеплялись за волосы. вряд ли они, конечно, перестанут цепляться совсем, но не отрезать же свои шелковистые волосы под корень в конце концов. нёвиллет слишком дорожит ими. с самого детства, решившись отращивать, так и ходит — всё растит. это, наверное, часть сожаления, которого он стремится лишиться, больше не видеть и не слышать никогда. матушка спит в своей кровати, по-старчески посапывает — нёвиллет с минуту наблюдает за её умиротворённым лицом. жизнь этой женщины хороша только во снах, и в этом не может быть сомнений. он мягко целует её в лоб, разглаживает морщины на щеках и оставляет короткую записку на прикроватной тумбочке. она не несёт в себе никакого посыла. там лишь пара строчек стихотворения собственного сочинения о любви и борьбе за свободу, а также спешно нарисованная корзина с земляникой. отец его не поймёт. если и мать не поняла, то чего ждать от грубого, лишённого всякой эмпатии человека. чего ждать от отца, который «кнут и пряник», где от пряника остаются лишь несчастные крошки. тихонько скрипят давненько не смазанные петли на входной двери — нёвиллет тускло улыбается, поглаживая отсыревшую деревянную поверхность. он правда не знает, когда вернётся, но ему точно стоило бы быть обходительнее хотя бы с родителями. например, сказать отцу в лицо, что он желает покинуть их деревню. что ж, что сделано, то сделано. в мантии, накинутой только на выходе из деревни, нёвиллет выглядит совсем чужим. чёрный подол щекочет траву, а корзина уже заметно начинает давить своей тяжестью. он похож на красную шапочку из небезызвестной сказки про страшного волка, лесоруба и бабку, где все были недостаточно умными, чтобы не открывать двери волку. нёвиллет же в свою очередь не просто открыл дверь, когда в неё стучались, он еще и сам позвал незваного гостя в свою обитель. правда, история о том, чем всё кончилось и съели ли красную шапочку, умалчивает. а ему знать и не нужно. хватает только мысли о том, что он действительно решился. что вот они — главные ворота, такие высокие и острые — об них наверняка запросто можно посадить себе на палец занозу. и ничего ведь не сделаешь — придётся мучиться, пока не найдёшь помощи в деревне. чтобы вытащили да чтоб стерильно всё было. нёвиллет — мечтатель, а не реалист, а потому напоследок проводит по железному замку ногтями. будь они неладны, эти чёртовы замки. ну серьёзно, кто вешает такой маленький кусок железа на огромную деревянную дверь? только деревенские идиоты, боящиеся даже выйти за границу, начерченную ими же. ту самую, что отгораживает жителей от леса — а им бы только и сидеть сложа руки, так и не пробуя новые горизонты. за пределами деревни трава становится всё длиннее. видно не тронутую людьми окрестность, блестящую росу на зелёно-жёлтом поле и побеги неизвестных нёвиллету цветов. ветер гоняет некую тоску, дыхание сбивается из-за непроходимости тропинки — приходится прикладывать большие усилия, чтобы выпутаться из завязывающихся в узлы колосков. тоска сопровождается чувством вины, безысходностью перед своим будущим и собственным предательством семьи. с другой же стороны без этих лихорадочных эмоций никогда не получится учуять аромат настоящей свободы. идти в ночь кажется уже не такой потрясающей идеей, а стоя перед вечно зелёной чащей с елями и осинами, нёвиллет чувствует, как у него дрожат поджилки. нелегко перевоспитать себя, даже если тянешься окунуться с головой в новую жизнь. с более кардинальными мерами приходит и осознание, что кардинальность — не всегда моментальный стопроцентный успех. впрочем, путешественник не математик, а некий первопроходец, потому если и задумываться о чём-то логическом, то сейчас, в первую очередь, стоило бы задуматься об ориентации на местности. и вот он — первый его шаг. руки немного потеют, посередине брюха отдаётся барабанными ударами каждый стук его сердца, а нога всё-таки приземляется на новые горизонты. и нёвиллет бы хотел расплакаться от счастья, но ощущает лишь пустоту в душе и стопу, оказавшуюся на твёрдой земле. ничего. ровным счётом. нёвиллету остается лишь глубоко вздохнуть и сделать шаг и своей левой ногой. теперь он уже не так воодушевлён, но уже не сомневается, что будет идти дальше. в лесу не слышно птиц, только гуляющий звонкий ветер, шатающий листья и иголки, и нескончаемую беготню белок. прыгают, видимо, даже ночью. нёвиллет знает о существовании диких животных. знает, что кабаны и медведи могут ему здесь встретиться, и он догадывается, насколько они могут быть опасны на самом деле, не только из россказней деревенских воспитателей. глазами пытается найти удобное место или хотя бы более-менее сцепившиеся деревья, чтобы отдохнуть. путь до леса через поле был довольно тяжёлым, ведь нёвиллет никогда не отличался особенными физическими навыками. мозговая активность — это еще можно, но быстрая ходьба при дрожащем сердце действительно выматывает. вскоре, углубившись в чащу, он и правда находит небольшую полянку с обвисшим деревом, больше похожим на старые деревянные качели. он обрывает ветки по бокам и на один небольшой сучок вешает свою мантию. в лесу не так холодно, даже учитывая мимолетные порывы ветра, скорее освежающего, нежели пробирающего до дрожи. облокотившись спиной о ствол дерева, нёвиллет прикрывает глаза. это не странно — уставать. странно, когда твой мозг и тело не чувствуют усталости и не тянутся за желанным отдыхом. корзина смиренно лежит рядом, пока парень так же смиренно вздыхает — глубже обычного, конечно. шумы растворяются, накрывающий сон не кажется тревожным и всё, что его окружает, будто останавливается, замирает во времени. в городе гуляют оживлённые художники, рисуют большие металлические башни и людей, выглядящих так живо, но при этом остающихся лишь грудой камня. повсюду слышны мелодии скрипки, где-то отдаёт ароматными персиками и забродившим в меру натуральным вином. и мама стоит неподалеку. на лице матери — тёплая, безграничная улыбка, которую хотелось бы сохранить на всю оставшуюся жизнь и оставить тёплым воспоминанием где-то под сердцем, чтобы даже в самый ужасный день это воспоминание не могли украсть, выжечь или еще куда страшнее. сделать так, чтобы она не существовала вовсе. но сейчас она существует, вполне реальная, заставляющая улыбаться в ответ и пропускать кульбиты каждый раз, когда старческие дрожащие пальцы легко поглаживают нёвиллета по плечам. это было сродни чувству уподобления божеству. райская музыка течёт ручьём, пролетает птицами над головой и растёт свежими цветами из-под земли. приятные на первый слух децибелы достигают барабанных перепонок и тогда — тогда это действительно оглушающе. будто звон колоколов, не виднеющихся даже на горизонте, но бьющих в ушах прямо здесь — оглушительно попадающих прямо в голову. мама перестаёт улыбаться совсем, цветы в одно мгновение вянут, а птицы падают мёртвыми тушками наземь. раздражительная краска расплывается на лице, меняется температура тела, насыщенная картинка городской улицы мгновенно теряется, а нёвиллету становится до невообразимого тревожно — так, если бы его огорошили прямо кирпичом о голову. и то, скорее, это не было бы так внезапно. оглушительный вой раздаётся отовсюду, но нёвиллет абсолютно не видит. как будто прошивают черепную коробку, мгновенно расслабляя тело, а рот открыт — и ты кричишь. нёвиллету ясно, что этот крик — его, но остановить себя не выходит. он хватается за горло, в глазах темнеет до несуществующей черноты — то есть белизны, конечно, а глаза распахиваются сами в тот момент, когда «прошитый» мозг посылает сигнал о том, что это несуществующая реальность. которую он хотел бы. которую он сам себе и придумал. на удивление звуки из сна не прекращаются, заставляют его дрожать и машинально хвататься за свои вещи в попытках сохранить хоть что-то из того, что у него осталось. это дикие собаки. волки, кажется. если бы пульс сейчас можно было бы измерить за всеми теми шуршащими под ногами листьями, то он бы точно скаканул до тысячи, хотя нёвиллет не уверен, существуют ли такие числа в человеческом организме. он не уверен ни в чём: ни в своём умении стоять на твёрдой земле, ни тем более — бежать, а еще не уверён, дышит ли вообще. жуткий вой застилает рассудок, загоняет тревожные органы в клетку, заставляет держаться в сознании лишь на периферии. он никогда не видел волков — даже на картинке, но слышать лай, далеко не похожий на собачий вой по ночам, — удушающе страшно. художник мог бы побежать обратно, вернуться в деревню, обнять матушку и пожать руку отцу в знак согласия с его политикой просто потому, что испугался. у него никогда не было конфликтов с самим с собой, где бы ему предстояло принять… ту сторону. сторону некультурного наследия, среди которого он много лет жил. но оно, на удивление, оказалось правым. ведь сейчас-таки это не взрослый мужчина здесь бегает по лесу, загоняя себя всё в более узкий угол. в момент, когда хвост животного мелькает в чаще, нёвиллету становится уже невыносимо плохо. в панике всё, что он мог делать — это бежать после скорого пробуждения, но теперь… теперь он ощущает себя загнанной в угол добычей. и как будто ничем это не отличается от сурового менталитета деревни, но там хотя бы есть шансы выжить. он падает на колени, ощущая в воздухе концентрированный запах неизвестных ему трав, но в том, что это травы, — он точно уверён. прямо над ним, рядом с ухом, на периферии слышится рычание, и от стресса нёвиллет теряет сознание. какая глупая смерть. его потенциал погиб так просто и всё из-за его же неразумности. и ведь действительно — у него с самого начала не было шансов. он просто хотел подтвердить то, что умело скрывал от себя в своей же голове. волки уже не кажутся такой большой опасностью, потому что нёвиллет понимает — ему больше нечего бояться. ему бы хотелось произнести что-то воодушевляющее наряду с «это была моя борьба за свободу», но получается только короткое: «прости, матушка» и глухой удар безвольным телом о землю. он уже не чувствует чужих рук, обхвативших его лицо диковато-нежно, чтобы не поранить путника о лесную дорогу. но это уже и неважно, потому что нёвиллета уже нет. потому что нет его мечты.

***

все, что он чувствует впервые, — это запах еды. нёвиллет мог бы поверить, что ему снится, как жарят его, или же это очередной посмертный бред, но… в воздухе витает запах жареного мяса — заячья тушка вроде. не он. нёвиллет не открывает глаза. разве он может? разве он не умер? он ощущает свои руки, ноги, спину и брюхо целостными, а значит, он жив. вполне себе. может быть, даже и полностью здоров. но открыть глаза кажется слишком пугающим, будто он откроет — и всё пропадёт вновь. даже малейшие крупицы надежды на то, что второй шанс можно себе позволить. с левой стороны от него, далеко-далеко, даже не в этом помещении, доносятся удары чего-то тяжелого. и теперь нёвиллет распахивает глаза — просто из любопытства. и если бы любопытство могло играть роль, когда лежишь в сырой земле, — это было бы уже чем-то из ряда вон выходящим. так что да, он вполне себе видит картину мира — того же скучного, серого мира, но уже не настолько привычного, как было раньше. точнее — непривычного во многом. в окружении бревен, забитых будто наспех; в окружении невероятно тесного домика, по сравнению с жилищем его родителей; в сравнении даже с чем-то небогатым и не совсем эстетично воспринимаемым. нёвиллет бы назвал то, что находится на уровне его глаз, дикостью, а что чуть выходит из поля зрения — убийством. разодранный пол, будто рвали когтями, отсутствие зеркал и чёртов минимализм — нёвиллету такое и в кошмарах не снилось. шкуры разных животных, которых ранее можно было увидеть только на картинках, теперь перед его глазами. он неконтролируемо открывает рот в удивлении — какой ужас! страх и отрицание происходящего догоняют его первее, чем воспоминания о глухих ударах, раздающихся вне дома. стоило бы уже обратить своё внимание. но это… это действительно пугает. когда в дом ломятся, а ты слишком мал и боишься последствий — нёвиллет последствий не боится. после ночи, проведённой в ночном лесу — точно нет. но мышцы так и не двигаются, натянутые, будто струны на массивном музыкальном инструменте. поперек и вдоль — натянуто будто всё, от каждой ниточки на лоскутной рубашке до трещин в головном мозге. он мог бы ощутить это не только физически, но и ментально, хоть и не понимает как. сейчас к нему естественно никто не ломится: его не пытаются убить, разодрать когтями, заживо сожрать. с ним не делают буквально ничего. он литературная красная шапочка в логове волка без самого злодея за плечами. впрочем, нёвиллету не хотелось бы оказаться в чужом брюхе — там же темно и скучно. он делает первый шаг к выходу. пытается посмотреть в окно, но видит только светлый пейзаж, растекающийся мокрыми пятнами на довольно грязном стекле. идёт дождь. с дождём всегда спокойнее, словно очищается земля, кругом тишина, и мысли не отдают глухими ударами через слуховые каналы в голову; стоять под ледяными каплями и таять — сбавлять температуру собственного тела, словно заново рождаясь, словно возвращаясь в материну утробу, где жидкость — твой первый дом, твой кров, твои воздух и атмосфера; твоё небо и земля. он жаждет оказаться под дождем, просто хочет почувствовать себя живым. страх всё ещё не отступает, крадётся к самому горлу, чтобы начать душить, но нёвиллет точно не тот, кто позволит своим эмоциям взять верх над желаниями. петли на двери скрипят практически так же, как и дома у родителей. со скрипом у нёвиллета сжимается сердце — словно в такт громкому крику дерева и снижающегося на тона, когда дистанция между косяком и ручкой сильно сокращается. перед ним неподалеку стоит человек. опирается коленом о низкое бревно, на котором вертикально положено ещё три деревянных бруска. это так просто. это мужчина. нет, вернее, парень — это парень. он не так плох. одет, обут, не покрыт с ног до головы какой-нибудь дерматологической болезнью — просто парень со смешной щетиной и короткими смольными волосами. он слегка бледноват даже в отражении сине-серых туч, скопившихся над ним. его ладони уверено держат топор — один взмах, и брусок раскалывается надвое. у нёвиллета жалобно щемит в груди, а пальцы придерживают дверной косяк. незнакомец в лесу? выглядит ровесником. откуда ему здесь взяться? тоже заблудился? хотя по физическому труду, которым он занят скорее всего не первый час — это видно по совершенно вымокшей майке, облегающей подтянутый торс, — вероятно, нет. он здесь живёт. что, он в майке? разве сейчас сезон? у нёвиллета сердце уходит в пятки, а душа минует седьмой круг ада, когда незнакомец, убирая мокрую чёлку с лица, переводит взгляд на него. такие глубокие синие глаза… он впервые видит настолько яркие и контрастирующие с сумбурной внешностью радужки. ступор наверняка был замечен, потому что парень собирает большую часть отсыревших дров и направляется в сторону нёвиллета. идёт уверенно, пока нёвиллет всё ещё стоит как вкопанный и даже пальцами ног пошевелить не может. — твоя накидка сушится около печки, я её постирал, — выдаёт незнакомец и наклоняется, складывая дрова в деревянный ящик — некая пристройка к дому. его голос вкрадчивый и тихий, но достаточный, чтобы можно было не переспрашивать и чтобы расслышать, что он сказал; его тон оставляет мурашки на предплечьях, поднимая волосы дыбом. нёвиллет касается своего предплечья, чтобы успокоить реакцию организма. — кто вы? — надо же, как смело ты проигнорировал чужое утверждение, месье художник. он опускает взгляд на долгие полминуты, пока молчание раздражает своим присутствием, а после, как незнакомец заканчивает рутину, фокусируется на чужих глазах. океан смотрит в ответ. — человек. живу здесь, — он тянет лениво, совсем неохотно. — мне пришлось притащить тебя сюда на собственных плечах, ты потерял сознание. рядом бродили дикие псы, и я думаю, что ещё немного и мне бы пришлось забирать твою пустую корзину вместо живого тебя. человек усмехается. нёвиллет хмурит брови, пока искра проносится между ними — совсем мимолетно, будто её и не было на самом-то деле. очень смешно. — почему вы живёте в лесу совершенно один? — нёвиллет игнорирует неприятную часть и, пользуясь возможностью, наседает на собеседника, чтобы получить как можно больше ответов. не всегда увидишь человека в нетронутом людьми лесу. он вздыхает — так тягостно, будто ему задали самый глупый в мире вопрос. и нёвиллет чувствует себя полным идиотом, будто спросил что-то до жути личное, очевидное или вообще интимное — что-то, о чём спрашивать даже на волоске от смерти не стоит. парень не отвечает, только приближается и, касаясь голым плечом плеча нёвиллета, проходит в дом. отвечать он, видимо, не намерен. что ж, когда-нибудь можно попытаться ещё раз. — эй, ты знаешь дорогу к своему дому? — пока художник оправляется от мокрого касания с незнакомцем и очевидно брезгует из-за белой ткани рубашки, которая потемнела, парень, переворачивая заячью тушку в печи, задаёт ещё один вопрос. интересная викторина. — нет, я тут впервые. как ваше имя? — он тоже проходит внутрь. — действительно хочешь знать? — хочу. — ризли. хотя чаще всего оно не имеет значения. — мое имя нёвиллет. — аристократичное, — буркает себе под нос ризли и снимает с печки мантию, швыряя в нового знакомого. с момента их знакомства становится теплее даже на физическом уровне. нёвиллет чувствует себя не в своей тарелке, старается лишний раз не интересоваться, а ризли ни о чём не спрашивает в ответ — будто ему совсем не интересны мотивы художника, как он попал в такую ситуацию, чтобы нарушить одинокую идиллию в чужом деревянном доме. тот, кого можно назвать действительно странным, сейчас перед ним. нёвиллет много раз задумывается о том, откуда ризли знает французский в совершенстве, почему у него нет родственников, живущих здесь, и почему он не направляется в город, если провел некоторое время в лесу. точнее, прожил — он, кажется, так и сказал. ризли делится обедом с нёвиллетом — от одного только вида жареного трупа у художника всё сворачивается тугим комком в начале трахеи, рвотные позывы настигают его уже при первой пробе мяса. это точно не сравнится с маминым мясным пирогом — с крольчатиной, совсем нежной и немного переваренной. здесь — она грубая, с зажаренной корочкой и запахом необработанного мяса. нёвиллета тошнит сразу же, когда он выходит за порог дома. ризли только хмыкает недружелюбно и продолжает жевать мясо — ему-то не привыкать. ризли старается избегать нёвиллета по неизвестной причине — неизвестна она только самому нёвиллету, у которого кружится голова от того, что он первую ночь заперт в доме с неизвестным мужчиной, божившимся отвести его домой. они не разговаривают о городе — как-то даже боязно спрашивать лесного чудака хоть о чем-либо. засыпают они тоже в тишине. нёвиллет спит на той же кровати, на которой он и очнулся днём, а ризли почему-то на полу на жёсткой шерсти медведя. хотя, может, и не медведя вовсе. его сейчас нет дома, он занимается бытовыми делами на крыльце. вколачивает металлическую пробку в брусья. это, кажется, для того, чтобы крыша не обвалилась. с каждым ударом молотка о брусья нёвиллету становится всё спокойнее и спокойнее. его тело расслабляется, он полностью укутывается в одеяло — хоть это и неприлично, — и закрывает глаза, представляя, что стук извне это настенные часы в его комнате. он равномерно дышит, совсем не улыбается — улыбаться-то особо и нечему и, кажется, начинает засыпать. на периферии он всё-таки слышит, как открывается дверь, и доски на полу противно скрепят. возможно, им удастся поговорить завтра. по крайней мере, надежда на это не гаснет. просыпаются они в тишине — точнее, просыпается только нёвиллет, но всё в той же глуши, на кровати в деревянном домике и снова, как и вчера, слышит рубку деревянных брусьев. он не спеша одевается, ведь на улице стало гораздо холоднее, чем было пару дней назад. он укутывается в мантию и, совсем не стараясь, завязывает волосы в хвост лежащей на столе верёвкой. хозяин дома снова выглядит так же — это можно было бы охарактеризовать брутальностью, если бы в момент выхода нёвиллета за порог ризли не промазал по дровам. всё это больше походит на день сурка или бесконечный, цикличный день, хоть нёвиллет и попал сюда только вчера. — доброе утро, — его голос хрипит, а ризли снова замахивается над бревном, теперь более сконцентрировано и, кажется, ещё больше нахмурившись. он не отвечает — лесной дикарь не из тех, кто будет обмениваться любезностями с утра. — могу я спросить, где мне стоит умыться? — колодец стоит прямо за домом, мадмуазель, — ухмылка проскакивает на чужих губах, а нёвиллет на это всего лишь поджимает свои. кажется, на лице ризли больше не присутствует смешной щетины. интересно. колодец в действительности находится за домом. он на удивление достаточно большой, и ведро поднимается удобно, не как в деревне из общего. там нужно делать всё вручную, тягать верёвку на протяжении десяти минут и расплескать всё в течение этого времени. нёви никогда не мог похвастаться своей физической силой да и с вёдрами у него явно не ладилось. это же ведро поднималось практически само через какой-то рычаг — ну и технологии посреди леса, в котором, думали деревенские, даже и не живёт никто. ощущая воду под кожей, чувствуя, как подушечки пальцев начинают морщиться, нёвиллет смотрит безжизненным взглядом прямо на дно колодца. хоть всё и кажется таким беззаботным и очаровательным, даже находясь вне дома, он всё ещё не нашёл город и даже не пытается выбраться из этого места. не то чтобы его удерживают насильно, но человек, спасший нёвиллету жизнь, действительно даёт время оклематься — это как раз-таки и пугает. с твёрдой уверенностью, что сегодня они пойдут в город, нёви крайний раз гладит своё лицо мокрыми ладонями. — ризли? — его тон совершенно холодный, сожаления в нём практически нет, а твердолобость чувствуется с самого порога. — чего тебе? — на этот раз парень расслаблен, он сидит в незамысловатой позе и долго, практически не смотря на кружку — нёвиллет вообще не может понять, куда он смотрит, — мешает травы в обожжённой глиняной кружке. нёвиллет уверенно садится напротив, кладёт ладони на поверхность стола, слегка упираясь ими, и смотрит прямо в голубые глаза. ризли приходится посмотреть на него в ответ. раньше он не замечал, насколько и у нёвиллета необычные глаза — они сияют, как бриллианты при лунном свете, то и дело кажется, что они исчезнут при соприкосновении с холодным океаном. только кому как не нёвиллету знать, что бриллиант индивидуален, и вообще, то, что говорят о дорогих камнях, — сплошные мифы. ризли отпивает глоток горячего травяного настоя и, совсем не церемонясь, спрашивает: «домой?». на что нёвиллет многозначительно вскидывает бровь. на его лице появляется маска презрения и отчуждённости только при упоминании о том, что ему придётся вернуться в деревню. — мы пойдём в город, — у него поджилки трясутся, слишком назойливая муха жужжит вместо трели птиц и ризли закашливается, не успевая проглотить свой настой. — куда? — откашливаясь и хрипя, удивлённо произносит хозяин дома. он меняется в лице, задумываясь о чём-то, и снова, но уже спокойнее, делает глоток. — так ты из-за этого, что ли, припёрся в лес? нёвиллет практически не дышит, совсем не моргает и, кажется, даже задерживает дыхание. ризли смотрит на него пристально, ожидая ответа, но на самом деле не нуждаясь в нём. всё-таки он моргает, тупит взгляд и совсем тихо, опускаясь до полутона, шепчет: — я ушёл, потому что мне не было среди них места. это не было так необдуманно, как ты думаешь. я долго сомневался, говорить ли родителям и стоит ли вообще уходить, — сердце в грудной клетке бьётся чаще, а говорить становится тяжелее. ногти случайно скребут тканевую скатерть на столе — ризли кажется, что ещё немного и она порвётся. ризли смотрит на него пристально: сначала цепляется за пальцы, проходится по открытым до локтей рукам, а после неспешно, будто совсем ненароком, хватается взглядом за незастёгнутые на рубашке пуговицы. его кожа такая бледная, будто он вообще не выходил на улицу в течение всей жизни. они не знакомы так близко, поэтому им друг о друге известно ничтожное ничего, только имена и мотив нёвиллета, о котором он, распинаясь, рассказывает так судорожно. — хорошо, — вздыхает ризли, разминает затекшую шею и хрустит костяшками пальцев — мама нёвиллета сказала бы, что это пагубно повлияет на его кости к годам так пятидесяти, но её здесь нет, поэтому нёви, завороженно наблюдая, как пальцы ломаются громким хрустом, только приоткрывает в удивлении рот. — мы пойдём в город. они собираются второпях. кто-то — наверное, это всё-таки ризли — кидает мантию нёвиллета в ту же корзину; персонально в руки ему вкладывается шуба из лисьей шкуры. нёвиллета снова тошнит, когда ризли рассказывает, как он убил и разделал лисицу — что ж, наверное, к этому можно привыкнуть, хоть и не особо хочется. ризли определённо стал больше разговаривать — и не только наедине с собой. даже время от времени замечает собственную улыбку на губах, когда нёвиллет посапывает ночью, кутаясь в одеяло. ему тоже хочется согреться; хочется согреться настолько, чтобы можно было наконец почувствовать человеческое тепло собственным телом. конечно, такие мысли выбросить из головы получается не сразу — всё-таки тактильный голод и ощущения постоянного одиночества никуда не уйдут так быстро. а когда появляется человек, даже немного тебе обязанный, сдержаться становится куда тяжелее. нёвиллет снова берёт с собой плетённую корзину, только в этот раз в ней лишь заброшенная мантия и больше ничего. всё, что притащил нёвиллет в корзине из деревни, было успешно съедено волками, хотя, может, это ризли съел. он не спрашивал да и как-то не особо хочется снова заводить разговор о той ночи. ризли не берёт с собой ничего, кроме фляжки с травяным настоем и своей медвежьей шубы, на которой спал прошлой ночью. лес снова встречает их своими зелёными объятьями, и нёвиллет мысленно даёт себе понять, что в этот раз он выйдет туда, куда давно хотел попасть. ризли по дороге почти не улыбается, ломает ветки по пути — он коротко объясняет, что так в случае чего парень снова сможет добраться до дома. хоть он и живёт здесь и изучил лес практически как свои пять пальцев, подстраховаться всё равно стоит. — что ты знаешь о городе? — вдруг спрашивает нёвиллет, нацепляя на себя самую нежную улыбку, которая у него только есть. он редко улыбался за всё это время — ризли бы сказал «примерно никогда», поэтому поглощает её, как яркие солнечные лучи, иссушающие воду. не сказать, что они стали близки — это далеко не так. ризли всё ещё чувствует неприязнь к человеческому виду, но к этому парню, да, похоже, что он даже привык. они пробираются сквозь сосновые ветки, настырно лезущие в лицо. их приходится убирать собственными руками. нёвиллет, если ризли правильно понимает, кажется, царапает себе ладони иголками, и он вздыхает так тягостно, как никогда не вздыхал. — аккуратнее, закрывай лицо локтями, — художник повторяет свой вопрос и следует чужим указаниям. у ризли начинает раскалываться голова, и он невнятно бормочет: — ничего не знаю. услышанное касается слуха первее, чем он обдумывает то, что было сказано ризли. ветер глухо отдаётся в чаще, ветви перед нёвиллетом замирают, и ноги останавливаются тоже. — что? — он переспрашивает с неким недоумением, надеясь, что неправильно понял или ему послышалось. сопровождающий поворачивается и, хмурясь, смотрит на него двумя безграничными океанами. нёвиллету кажется, что в этих глазах он даже видит картину: пролетающую мимо них, стоящих на побережье, чайку. она кричит оголодавшим вороном, заметившим труп посреди пустыни. — ничего я не знаю про твой город, — ризли повторяет это отчётливо, скрещивая руки на груди и становясь всё строже — в его голосе прослеживается ледяная сталь. — а что ты хотел услышать? что он правда существует? это сказки, нёвиллет, посмотри вокруг: мы стоим посреди вечно зелёных деревьев, разве может быть дальше него цивилизация? подумай об этом, пока я провожаю тебя домой. — куда?.. — а у нёвиллета в груди что-то громко ухает — сползает прямо к пяткам и не желает возвращаться. это предательство. как если бы мать новорожденного ребёнка оставила прямо там, где и родила. слова теряются в потоке мыслей. в душе невероятно щемит, а по щекам ползут мурашки. кажется, ещё немного и нёвиллет задохнётся — как в ту самую ночь. только спасать теперь его некому — ведь спасатель намеренно его топит в огромном океане. как и сам нёвиллет тонул эти два дня в его глазах, ища там ничтожную малость понимания и поддержки. значит, ризли вёл его домой с самого начала; значит, он сделал это нарочно. нёвиллет открыл ему сердце за деревянным столом, полностью доверяя ему свои желания и мечты, а этот мужчина просто скомкал их и выкинул в печь, как каждый день бросает в огонь свои дрова. нёвиллет не дожидается ответа — просто уходит. если в ту ночь, когда он только осмелился сунуться в лес, он был готов умереть физически и пусть расцарапанный в клочья, но был уверен, что умрёт хотя бы со своими мечтами, горя идеей и стремясь к лучшему. но сегодня, умирая на чужих руках от яда в кровотоке, ему хочется убить себя целенаправленно и настолько беспощадно, что те смертельные три капли яда покажутся блаженством. нёвиллет не дышит. взбалмошная правда. нёвиллет мертв — и ризли его убил.

***

нёвиллет настырно спешит прочь, не обращая внимания на сгущающиеся сумерки. ничего ему уже не страшно — ни колкие ветви, ни промёрзлая земля, ни шум листвы. ни волки. не удивился бы он, наткнувшись сейчас на стаю диких зверей. да и пусть бы они его растерзали — что толку, когда все мечты рассыпались в прах? а ветер разнёс его по округе, оставляя после сплошное ничто. внутри пустота, а вокруг лес теснит его всё больше, словно нарочно мешая идти дальше. словно нарочно пряча от него заветную дорогу. только вот, какая разница, если эта дорога может привести его лишь в одно место — обратно домой? хочется совсем не по-мужски разрыдаться прямо тут — посреди сырости и грязи. а ещё лучше — забраться в мамины объятия и хоть на секунду забыться. и пусть она скажет такое болезненное «я же говорила». и пусть причитать начнёт ворчливо. главное, рядом. в потёмках уже едва ли возможно разобрать дорогу — лишь отсвет лунного света слабо освещает ему дорогу. а приглушённые окрики вынуждают прибавить шагу. — да подожди ты, — но ризли всё равно нагоняет, хватая за плечо, которое тут же тянется прочь из чужой хватки. — ты меня обманул! — нёвиллет чуть ли не давится накатившими слезами, но упрямо держит их в себе. ни за что слабости не покажет. а луна горит всё ярче. — ты был так увлечён идеей найти этот свой эфемерный город, что я даже не знал, как сказать, — и взгляд в сторону уводит — словно оправдывается. — надо было сразу сказать! — нёвиллет почти кричит, и ризли даже морщится в ответ. — послушай, — и даже ладони примирительно перед собой выставляет. — мне правда жаль, — и по лицу кажется, что не врёт вовсе. а нёвиллету вдруг совсем тошно. и от чужой жалости тошно. и от разрушенных надежд тошно. и от собственной вспышки тошно. не стоило, в самом деле, так психовать — не похоже это на него совсем. вместо слёз к горлу теперь подкатывает непрошенное чувство вины. ещё и ризли смотрит так виновато — почти что щенячьими глазками. — ладно, — вздыхает нёви, — нет города да и бог с ним, — слова режут горло, но они сейчас необходимы— чтобы окончательно смириться с правдой. тем более, когда чужая рука уже мягче касается его плеча в сочувствующем жесте. — если тебя это успокоит, дороги в деревню я тоже не знаю, — и улыбается криво — уголком губ. — думал, может, хоть её найдём. и нёвиллет не знает, правда ли это его успокаивает. потому что куда ещё ему идти, если не домой? — поищем ещё? — и ризли кивает ему, но справедливо замечает: — только сегодня мы уже вряд ли что-то найдём, — и они направляются обратно к хижине. идут молча и неспешно, но уже без следа былого напряжения, что несказанно радует ризли. стоит им зайти в дом, как вдруг ризли замирает прямо на пороге. на лице читается испуг, причина которого нёвиллету неведома. испуг самый натуральный. почти животный страх, когда вдруг поднимает взгляд к окну — на полную луну, сияющую белизной на тёмном полотне неба. — чёрт, — ругается себе под нос и отступает назад. нёви хочет спросить, что случилось. тянется невольно следом, но тоже замирает, понимая, что причина сама сейчас явит себя на свет. потому что ризли меняется. меняется как-то резко и ломко — словно необратимо. из-под волос выглядывают тёмные уши, а когти на пальцах заметно удлиняются. ризли падает на колени и цепляется этими самыми когтями за волосы, обращающиеся самой настоящей шерстью. лицо вдруг вытягивается, становясь больше похожим на волчью морду. одежда трескается на меняющемся теле, и нёвиллет завороженно следит за ходящими ходуном позвонками, выглядывающими под тонкой кожей, и принимающими округлую форму. от низа спины тянется пушистый хвост, а сам ризли вдруг протяжно скулит — не иначе — и перестаёт быть похожим на себя прежнего. уже не ризли перед ним. перед ним теперь волк. оборотень, если точнее. самый настоящий оборотень из детских страшилок, которые нёви так любил читать по ночам когда-то очень давно. самый настоящий оборотень, вот только отчего-то совсем не страшный — скорее, несчастный во всей своей скрюченной позе и пятящийся назад. кажется, сбежать хочет. но нёвиллет не позволяет и тянется вперёд — осторожно, словно боясь спугнуть, тянется. взгляд у волка осмысленный, а, значит, нечего ему опасаться. пальцы не оттяпает. лишь ткнётся носом в доверительно раскрытую ладонь и звонко завоет, будто в недоумении. а после позволит чужой ладони скользнуть дальше — к загривку и открытой спине. шерсть под пальцами кажется до ужаса мягкой, а сам волк — податливым. почти послушным. нёвиллет не боится, что его укусят, и ризли это чувствует каждый клеточкой своего тела. каждой частичкой своего естества. чувствует отсутствие страха, от которого тепло по внутренностям разливается. нёвиллет и правда его не боится. у ризли перед глазами до сих пор стоит компания случайно забредших в лес путников, которым не посчастливилось столкнуться с ним именно в волчьем обличии — таком огромном и пугающем. у ризли в носу до сих пор стоит запах их страха, который окружил собой со всех сторон и едва не сбил его с ног своей притягательностью. ризли прекрасно знал свою волчью природу. он знал, что хищнику нужна добыча. но он не знал, что его добычей могут оказаться люди. и он едва смог сдержать свой порыв наброситься на несчастную компанию. жажда безжалостно драла ему нутро, пытаясь вырваться наружу, но когти намертво вцепились в сырую землю. эта вонь не выходила из его памяти ещё пару дней точно. даже когда след путников уже простыл — ещё бы, они улепётывали так быстро, что аж пятки сверкали. и, сам того не осознавая, ризли больше всего боялся именно этого — чужого страха. но нёвиллет не боится. он пропускает сквозь пальцы тёмную шерсть и едва слышно хмыкает — словно ничего необычного не происходит. словно каждый день у него под ногами валяются несуразные волки, поджимая лапы и едва не ластясь к обтянутым длинными сапогами икрам. ризли больше похож не на волка — скорее, на бездомного пса, который выпрашивает еды. но прямо сейчас ризли готов стать даже домашней псиной, лишь бы его и дальше гладили по шёрстке, а не пятились, убегая в страхе. лишь бы его и дальше впервые в жизни просто-напросто принимали — таким, какой он есть. таким, каким он родился. таким, каким он и умрёт. из его горла невольно вырывается низкий гул, совсем отдалённо напоминающий кошачье мурчание, и нёвиллет не сдерживает улыбки. — такой ласковый, — нёвиллет уверен, ризли-человек тут же нахмурился бы и отвернулся, скрывая смущение, но ризли-волк лишь недовольно взрыкивает, однако даже не пытается отстраниться. понимает прекрасно, что слабость напоказ выставляет, но, кажется, что перед нёвиллетом можно. ризли никогда с другими людьми так близко дел и не имел, но ему думается, будь это кто-то другой, ни за что бы он не открылся. к нёвиллету же откровенно тянет. хочется зарыться мокрым носом ему в колени и просто дышать — исходящим от него ароматом уюта и принятия. дышать им самим. у ризли нос чуткий даже слишком — спасибо волчьей природе. а от нёвиллета всегда пахнет как-то по-особому — почти по-родному. чужая ладонь проходится по загривку, скользит по гладкой спине и вдруг легонько касается хвоста. ризли невольно вздрагивает, отводя его в сторону и тихонько скуля. — не нравится? — скорее уж, слишком нравится. хвост всегда казался чем-то чувствительным — интимным даже. но у ризли никогда не было возможности проверить свои догадки, а прямо сейчас нёвиллет возвращает руку к пушистому меху, обхватывая пальцами хвост и медленно его оглаживая, будто нарочно пытаясь вывести ризли на реакцию. если бы он только мог сейчас говорить, а не только лишь бестолково скулить и рычать, сказал бы ему прекратить. но сейчас он всего лишь животное, подвернувшееся под руку хозяину во внезапном порыве ласки. — ты можешь укусить меня, если тебе не нравится, — нет, ризли не может. заострённые клыки тут же проткнут тонкую кожу, стоит им её лишь коснуться, и ризли ни за что не сделает этого. точно не с нёви. но есть и другой способ. волчья пасть приоткрывается, являя наружу длинный и розоватый язык, который мокро скользит по бледным пальцам. нёвиллет усмехается: — ну или так, — однако чужого хвоста не отпускает. — каким бы хорошим мальчиком ты ни был, будучи волком, нам стоит поговорить об этом, не считаешь? — его голос мягко затекает в уши, лаская перепонки, и ризли готов лужей растечься по чужим коленям, однако приходится прийти в себя. нёвиллет прав — им и правда нужно о многом поговорить. шерсть под пальцами внезапно разглаживается, полностью исчезая и оставляя лишь смуглую кожу. хвост втягивается обратно в копчик, а морда обращается знакомым лицом. вот только ризли не учёл одного важного момента. он предстаёт перед нёвиллетом полностью обнажённым. казалось бы, они оба мужчины — чего стыдиться? однако уши предательски горят, благо, их не видно под волосами. нёвиллет же кажется предельно спокойным — словно ему в привычку лицезреть обнажённых мужчин. он лишь тактично отводит взгляд, предоставляя ризли возможность накинуть на себе хоть что-нибудь. ризли этой возможностью пользуется, набрасывая на себя чистую рубашку и натягивая свободные штаны, повернувшись к нёвиллету спиной и совсем не замечая, что чужой взгляд вновь обращает на него своё внимание. нёвиллет не помнит, чтобы его когда-нибудь интересовал противоположный пол. правильнее будет сказать, что нёвиллета никто никогда не интересовал в принципе. весь его мир всегда крутился вокруг кистей и красок. картина способна передать твои чувства куда лучше слов, и нёвиллету это нравилось. и нравится до сих пор, хоть он и не касался полотна с того злополучного дня, как заблудился в лесу. — я хочу нарисовать тебя, — вырывается против его воли, но о словах он не жалеет. в конце концов, действительно хочет. ризли же оборачивается и поражённо вскидывает густые брови. — тут рисовать-то нечего, — усмехается как-то сухо. — не могу с этим согласиться, — звучит почти как комплимент, но только почти, а сказать больше нёвиллет попросту не сможет. но ризли больше и не нужно — он понимает его без слов, кротко улыбаясь и кивая. очень удачно, что нёвиллет не поленился взять с собой кисточки и краски — даже белоснежные холсты заботливо были свёрнуты в трубочку и привязаны к походной корзине, чудом не пострадав в ту самую ночь. в конце концов, никогда не знаешь, где тебя настигнет вдохновение. мольберт он, конечно, прихватить с собой не смог бы, даже если захотел, но ризли решает смастерить ему нечто подобное. за долгие годы в лесу тяжело не научиться работать с деревом. и уже к позднему вечеру всё готово. свет от огня, разожжённого в самодельном камине красиво мерцает на смуглой коже. темновато, но сойдёт. нёвиллет примеряется кистью, намечая пропорции, и принимается за дело. и когда он начинает рисовать, ризли с животным ужасом понимает, что не может оторвать от него взгляда. никогда он ещё не видел нёвиллета таким увлечённым и прекрасным в своей страсти к делу. кажется, что он весь буквально сияет, настолько сильно ему доставляет создание картины. его глаза мягко скользят по коже, словно легонько проходятся пальцами. ему даже касаться не надо, чтобы у ризли поехала крыша, и это пугает ещё сильнее. хочется сорваться с места. хочется обвить его своими руками. хочется, чтобы его взгляд был прикован лишь к нему, не отвлекаясь периодически на полотно. хочется сделать хоть что-нибудь. — тебе холодно? — чужой голос проникает в голову, развеивая мысли. кажется, немой вопрос легко читается на лице, так как нёвиллет поясняет: — ты дрожишь. и правда. пальцы мелко подрагивают, цепляясь за покрывало. ризли поводит плечом, пытаясь сбросить с себя напряжение, мягко качая головой, и нёвиллет вновь погружается в создание картины. его рука почти невесомо порхает над полотном, оставляя после себя плавные мазки. кажется, будто кисточка приросла к его пальцам, став с ними единым слаженно работающим механизмом. ризли заворожен этим зрелищем. кажется, нёви ещё что-то говорит, но ризли его совсем не слышит — взгляд прикипает к движениям чужих губ да там и остаётся. — ризли? — меж тонких бровей пролегает морщинка, и ризли порывается её разгладить, но остаётся лишь вцепиться пальцами в покрывало с новой силой. нёвиллет вдруг прерывает работу, откладывая кисточку в сторону. — мне не нравится, что ты так напряжён, — и на этот раз ризли отчётливо слышит каждое его слово. вот только ничего поделать с собой не может, когда из его рта вырывается: — поможешь мне снять напряжение? — видит бог, он не хотел вкладывать в эти слова двоякий смысл, но нёви всё равно удивлённо вскидывает бровь, делая маленький шаг ему навстречу. и чем ближе нёвиллет подходит, тем больше ризли напрягается — словно дикий зверь, притаившийся и следящий за приближающимся охотником. впрочем, недалеко от правды. ризли ведь и правда дикий зверь. вот только нёвиллет — вовсе не охотник. чужая рука мягко касается плеча, и ризли невольно вздрагивает, но от прикосновения не уходит. пальцы оказываются чуть прохладными, и хочется тут же обхватить чужие ладони своими, чтобы согреть. но ризли остаётся неподвижным. — можно? — спрашивает нёви, сжимая пальцы на чужом плече, и ризли, хоть и понятия не имеет, о чём именно его спрашивают, уверенно кивает. потому что осознаёт в моменте, что бы нёвиллет ни захотел с ним сделать, ответ всегда будет один и тот же — да. ризли привык видеть в людях опасность. но от нёвиллета опасностью совсем не пахнет, как и страхом. нёвиллету хочется довериться. пальцы скользят ниже по предплечью, переходят на грудь и цепляются за завязки на рубахе. ризли сглатывает, но всё равно позволяет нёви делать то, что ему вздумается. по оголённой коже бегут мурашки вслед за нежными пальцами, которые касаются очень осторожно, словно изучают. ризли сглатывает, но с места не сдвигается. лишь ловит чужой взгляд и, кажется, немного задыхается от того, сколько желания отражается в этих омутах. и от того, сколько ответной страсти разгорается в нём самом. он ещё никогда прежде не испытывал ничего подобного и понятия не имеет, каким образом дать волю этой жажде, которая лишь нарастает с каждым осторожным касанием. спавшая рубашка оголяет смуглую грудь, которую тут же хочется прикрыть. ризли отводит взгляд, пока нёвиллет внимательно осматривает его кожу, покрытую россыпью разнообразных шрамов. в прошлый раз, когда ему довелось узреть ризли обнажённым, он эти полосы, тут и там венчающие кожу, даже не заметил. ризли же, в свою очередь, думает о том, что вот сейчас нёви наверняка станет неприятно. но затем щёк касаются нежные ладони и тянут на себя, вынуждая вернуть зрительный контакт. — если бы я изначально знал, что скрывается под одеждой, ни за что бы не предложил тебе позировать в ней, — почти шёпотом, опаляя дыханием чужие губы. и ризли чувствует, что его тело начинает действовать само по себе, раз уж хозяин понятия не имеет, что ему следует делать. и вот уже большие ладони обхватывают чужие плечи и тянут ближе, заставляя нёвиллета наклониться ещё ниже. и когда их губы находят друг друга, весь остальной мир будто растворяется, оставляя только их двоих и только сейчас. сейчас неважно ни их прошлое, ни их будущее. важно только то, что сейчас они вместе. целуют друг друга так отчаянно и сладко. держат друг друга в своих руках крепко и трепетно. отдаются моменту полностью. отдаются друг другу полностью. ризли не замечает, как звериная сущность начинает выходить из-под контроля, но вот уже нёви лежит под ним на кровати, а когтистые лапы оглаживают худой живот. вид острых когтей на белоснежной коже заставляет испуганно отпрянуть. ризли зарывается пальцами в волосы и взгляд прячет, боясь увидеть то самое, чего никогда ещё не появлялось на лице у нёви. боясь увидеть страх. боясь, но ожидая. в конце концов, он остаётся монстром — такова его природа. но нёви умеет удивлять. удивляет и сейчас, ласково накрывая его руки своими, выпутывая их из тёмных прядей и заглядывая ему в лицо. — ты ведь знаешь, — и у ризли дыхание перехватывает, — что я не боюсь тебя? — говорит как неоспоримую истину. и по глазам видно — ни капли лжи в его словах. и ризли хочется тоже быть честным. — теперь знаю, — потому что, пусть он страха и не чуял, но напрямую никогда не спрашивал. а поверить в то, что его действительно никогда не испугаются, почти невозможно. было. но теперь. ризли хочется верить в чужие слова. хочется раствориться в мягких касаниях, которые снова затягивают его в сладкий плен. хочется остаться здесь, в своём логове, с нёвиллетом примерно на целую вечность. и вовсе не как с жертвой, попавшей в его сети. а как с равным ему самому. как с партнёром — так ведь это называется? даже у зверей есть спутники жизни. но ризли всегда считал себя монстром, не достойным подобного. до сих пор считает. но прямо сейчас можно на мгновение представить, что у него и правда может быть так, как у всех остальных. может быть по-нормальному. хотя не так и много ему известно об этом пресловутом «нормально». — ты не здесь, — чужой голос вырывает из пучины мыслей, так не вовремя захватившей разум ризли. остаётся лишь кивнуть, возвращая взгляд на мужчину напротив. — извини, — но нёвиллет лишь головой качает — не за что тут извиняться. а потом всё вокруг исчезает — кроме нёви, забравшегося к нему на колени и сбросившего с себя одежды. пальцы машинально впиваются в чужие бёдра, будто там им самое место. будто его пальцы были созданы для того, чтобы касаться бархатной кожи нёвиллета. — я не знаю, как… — но чужой палец тут же прижимается к его губам. — я тоже, — и только тогда ризли позволяет себе снова расслабиться и действовать так, как диктует сердце. он понятия не имеет, как это должно происходить между двумя людьми. но даже если они делают это неправильно, ему слишком хорошо, чтобы заморачиваться. губы находят чувствительное местечко у нёви за ухом, а нежные пальцы в ответ оглаживают оголённый торс. ризли чувствует, как нарастает напряжение, особенно когда нёвиллет с усилием потирается о его возбуждение. щёки у него соблазнительно пылают. хочется зацеловать каждый миллиметр его прекрасного лица. каждый миллиметр его красивого тела. каждый миллиметр его глубокой души, в которую больше всего тянет язык запустить и вылизать внутренности — чтоб до самой глубины добраться. но пока остаётся довольствоваться малым, жадно лаская кожу шеи и вгрызаясь в пухлые губы. наверное, стоит сделать ещё хоть что-то, но ризли и так прекрасно — с нёвиллетом у него на бёдрах. движения становятся хаотичными, а трение почти болезненным. но это однозначно того стоит, когда нёвиллет запрокидывает голову, обнажая ещё больше непомеченной кожи, и крупно вздрагивает, издавая самый сладкий стон. ризли мог бы наслаждаться этим зрелищем целую вечность. и, может быть, ещё одну. но чужие пальцы ловко скользят под одежду, и тут уже ризли не выдерживает. судорога проходит по телу, а из груди вырывается низкий рык, когда напоследок цепляет зубами бледное плечо, пережидая оргазм. нёви утыкается носом в его шею, и губы ризли находят чужой висок, а руки обнимают чуть мягче, прижимая к себе. тепло. не снаружи даже тепло, а где-то внутри — там, где всегда был только холод. а теперь тепло. наконец-то.

***

и у них всё хорошо. хорошо делить вместе совместный быт. хорошо лежать вместе на траве, смотря в тёмное небо и выискивая мерцающие звёзды. хорошо обниматься ночами на мягких простынях, делясь друг с другом теплом. на улице холодает. скоро и снег выпадет. а в их доме по-прежнему тепло. и ризли вообще-то ненавидит зиму — самое тёмное и одинокое время года. даже звери прячутся по норам или же уходят в спячку. и он остаётся совсем один. но только не этой зимой. хочется верить, что уже никогда он один не останется, но это слишком эгоистичное желание. рано или поздно нёви должна наскучить такая жизнь — вечное спокойствие и единение с природой. до сих пор не наскучило лишь потому, что краски всё ещё не кончились, и он может продолжать рисовать. может продолжать заниматься тем, к чему всегда душа лежала. внутренний голос подсказывает, что это ещё и потому, что дорогу из леса они так и не нашли в тот злополучный день. если бы нашли, нёви уже сбежал бы от него, правда ведь? хочется верить, что нет, не сбежал бы. но тяжело верить, когда нёвиллет целые дни проводит за мольбертом. иногда он позволяет ризли ошиваться рядом, перекидываясь с ним ничего не значащими фразами. а иногда наглухо закрывается в самом себе и ни на что не реагирует, продолжая бездумно водить кистью по холсту. в такие моменты ризли становится по-настоящему страшно. страшно, что нёви действительно захочет вернуться обратно к людям и оставить его позади — брошенного и разбитого. и этот день наступает. оказываясь ещё страшнее, чем ризли мог себе представить.

***

нёвиллету в лесу нравится — очень даже. красота и неизвестность всегда его манили, тянули к себе невидимыми нитями. а теперь он и правда здесь. и даже не один, а с тем, кого, кажется… страшно произносить столь сильное слово даже мысленно. но, кажется, что и его в ответ. а это многого стоит. однако всё чаще мысли о матери пробиваются в голову. она ведь, наверняка, тоскует по нему. материнское сердце обливается кровью за его благополучие, пока он довольствуется теплом, которым с ним делится ризли. маме, наверное, этой зимой холодно, как никогда прежде. блуждания по лесу наводят на мысли о той самой дороге, которую они так и не смогли отыскать. о дороге домой. но может ли он по-прежнему называть то место своим домом? он и сейчас помнит, как его душила утопия их деревни и её уклада. нёвиллету думается, что только в лесу он наконец-то научился дышать, и поэтому возвращаться к былому совсем не хочется. однако мысли о матери не дают покоя. он уверен, что отец справится и без него, но матушка так и не сможет смириться с его уходом. вдруг она вообще возьмёт да и свалится в горячке с горя? а нёвиллет об этом и не узнает. никогда уже не узнает судьбу своих родителей. он ведь никогда не планировал уходить навсегда. думал, увидит мир, наберётся опыта и новых знаний, а затем вернётся рассказать, как же хорош мир за пределами окружающего их забора. рассказать, как же хороша свобода. и пусть город оказался лишь детской сказкой — так и не сбывшейся мечтой, — нёви всё же удалось познать свободу на вкус. и ему есть, чем поделиться с родителями. пусть и забирать их ему некуда. а так хотелось, чтобы матушка наконец-то познала, какого это — жить для себя и в своё удовольствие. видимо, не судьба. он ведь и сам мог погибнуть ещё по дороге сюда, если бы не встреча с ризли. а мама так никогда и не узнала бы, какой неудачный рок его настиг. думать о таком тяжело и больно — отдаёт дрожью в грудине, которую с каждым днём унять становится всё сложнее. даже с ризли под боком. с ризли, который бесконечно о нём заботится. с ризли, который готов сделать всё, лишь бы ему было хорошо. с ризли, который, кажется, его… под ноги подвернулась сухая ветка, громким хрустом привлекая внимание нёвиллета, который настолько погрузился в свои переживания, что даже и не заметил, насколько далеко зашёл от их хижины. местность кажется неизвестной. деревья вокруг одинаковые — со всех сторон напирают, затрудняя дыхание. нёви прибавляет шагу, хоть и понятия не имеет, в правильную ли сторону он идёт. не хватало ему ещё потеряться в лесу. впрочем, ризли обязательно его отыщет — с его-то нюхом. не может не отыскать. и этот факт чуть успокаивает, позволяя нёвиллету сделать глубокий вдох в жалкой попытке прийти в себя и не поддаться подступающей к горлу панике. кажется, что деревья сгущаются лишь сильнее, словно пытаясь придавить его собой да здесь и захоронить — в этом лесу, который вместо желанной свободы станет ему вечной тюрьмой. и вдруг из-за деревьев видится просвет. и нёвиллет тянется к нему, как утопающий к свисающей над водой ветке в последней надежде выкарабкаться и выжить. просвет становится всё шире по мере его приближения, а деревья будто расступаются перед ним, выводя его на невиданную прежде тропинку. невиданную, но отчего-то до жути знакомую. нёви поднимает глаза и обмирает — вдалеке видится тот самый высокий забор. забор, который всегда так сильно душил его и пугал своей неприступностью. забор, который впервые в жизни кажется спасением. он отыскивает глазами ближайшее дерево и, оторвав кусок от рукава, повязывает вокруг ствола. затем разворачивается на сто восемьдесят градусов. и бежит. бежит так быстро, как ещё никогда в своей жизни не бегал. бесконтрольный смех вырывается из горла — он нашёл её. нашёл дорогу, которая, казалось, утеряна навсегда. она всегда была прямо под носом, нужно было лишь раскрыть глаза. до хижины он добегает, совсем не разбирая дороги, двигаясь интуитивно. лишь деревья приветливо выстраивают перед ним нужный путь. вваливается через входную дверь, тут же упираясь взглядом в ризли, держащего в руке охапку дров. у того на лице расцветает приветливая улыбка, и от этого что-то в душе нёвиллета предвкушающе трепещет. он подходит к нему, заставляя отложить дрова в сторону, и хватается за широкие ладони, которые всё это время столь крепко держали его на плаву. которым он столь многим обязан. которые он… — я нашёл её, — выкрикивает радостно, притягивая опешившего ризли ближе к себе и потираясь своим острым носом о чужой. — что нашёл? — спрашивают в ответ, и чужой голос едва заметно надламывается. но нёвиллет слишком счастлив, чтобы это подметить. — дорогу домой! — слово «домой» вырывается непроизвольно, но звучит слишком правильно. деревня и правда всегда была ему домом — даже со всеми её недостатками. со всеми её ограничениями и лишениями она по-прежнему оставалась ему домом. он понимает это только сейчас, проведя столь много времени вдали от дома. и пока радость застилает глаза пеленой, у ризли в ответном взгляде что-то разбивается — кажется, это его душа идёт трещинами и разваливается острыми осколками, раздирая внутренности в мясо. он понимает, нужно сказать хоть что-то. нужно ответить. но он просто не может. в горле встаёт ком, а слова никак не идут. остаётся лишь вцепиться пальцами в чужие плечи, жадно ловя остатки чужого тепла, которое совсем скоро покинет его навсегда. но нёвиллет продолжает сам, с каждым произнесённым словом разбивая его всё больше. — пойдём вместе со мной, — и голос его сквозит искренним счастьем, — познакомишься с моей матерью. да и с отцом тоже. увидишь, как живут люди. разве тебе никогда этого не хотелось? — и как сказать ему, что нет, не хотелось. никогда не хотелось. когда его глаза горят энтузиазмом и смотрят так нежно — почти любовно. но сказать всё же надо — хоть что-то сказать. — я… — но слова упрямо не поддаются контролю, застревая на полпути. ризли тяжело сглатывает, отводя взгляд, и только тогда нёвиллет замечает — и поджатые губы, и поникшие плечи, и нахмуренные брови. всё замечает. и замирает сам, боясь сказать ещё хоть слово. боясь разбить то, что и так уже вдребезги. — я не могу, — вырывается хрипло, а чужой лоб упирается в плечо, пока ризли жадно вдыхает столь любимый запах нёвиллета. он не замечает, в какой момент начинает дрожать всем телом, пока нёви не обхватывает его руками, пытаясь успокоить. — но почему? — с искренним непониманием, отчего становится ещё больнее. неужели ему и правда нужно объяснять? — потому что я монстр, нёви, — ласковое обращение из чужих уст заставляет сердце стучать ещё быстрее. — но это не так, — почти шёпотом, прекрасно понимая, что никакие слова не способны переубедить в том, что ризли взращивал в себе долгие и мучительные годы. он сам убедил себя в том, что он монстр. в том, что не сможет он жить среди людей. в том, что он для них опасен. нёвиллету очень хочется возразить увереннее. привести аргументы. и он пытается, но все попытки тают перед чужим разбитым взглядом. — я не хочу оставлять тебя позади, — звучит почти отчаянно, но нёви ничего с собой поделать не может. он чувствует, как его обнимают ещё крепче, и зарывается носом в чужие волосы, глубоко вдыхая. — а я не хочу тебя отпускать, — потому что это правда, которую он бы никогда произнести не осмелился. вот только сейчас терять уже нечего. всё и так потеряно. кажется, безвозвратно. — но я должен уйти, — потому что действительно должен. потому что не может он оставить всю свою прошлую жизнь позади так легко и раствориться в забытии вместе с ризли, как бы привлекательно это ни звучало. просто не может. — а я должен тебя отпустить, — вырывается с горькой усмешкой, которая растворяется нежным поцелуем на чужой шее. ризли отстраняется. нёвиллет отстраняется тоже. и прикипает взглядом к чужим губам. приходится заставить себя отвернуться и пойти собирать свои скромные пожитки. вещи укладываются в корзину даже слишком быстро, как бы он ни старался тянуть время, вбирая в себя каждый уголочек их жилища. жилища, которое, пусть и временно, но было ему домом. таким домом, каким никогда не сможет стать родная деревня. и он хочет помнить этот дом — хочет трепетно хранить его в памяти, возвращаясь к этим воспоминаниям в особенно плохие дни. возвращаясь к ним, умирая от тоски по единственному, кто был ему так близок. и вот вещи собраны. взгляд падает на мольберт с последним, так и не законченным, рисунком. нёвиллет решает его оставить. ему хочется оставить после себя хоть что-то. они идут вместе, рука об руку, но друг друга не касаются. словно если их ладони хоть на мгновение коснутся друг друга, расцепиться уже больше не смогут. а как бы хорошо это было. ризли ведёт их своим носом, улавливая запах оставленного клочка ткани, и вот они выходят к той самой тропинке. слов больше нет. всё уже сказано. ни черта ещё не сказано, но в этом уже нет никакого смысла. они сцепляются взглядами, и ризли чувствует, как что-то внутри осыпается пеплом от той нежности, что таится в чужих глазах. и от той боли, что с этой нежностью столь горько переплетается. неизвестно, кто тянется первым, но они находят себя друг у друга в объятиях, крепко переплетаясь телами и жадно захватывая губы друг друга. они пьют друг друга и никак не могут напиться, досуха друг друга осушая — чтоб ни капли не осталось. потому что ни с кем уже не получится так. поэтому они не жалеют, оставляя свои сердца и души, столь поломанные, в руках друг у друга. — не возвращайся, — ризли шепчет прямо в чужие губы, опаляя промёрзшую на морозе кожу своим дыханием. потому что не сможет он жить в вечном ожидании возвращения нёвиллета. не сможет он жить с вечной надеждой на то, чего никогда может и не произойти. поэтому лучше уж так. и нёвиллет прекрасно его понимает, поэтому шепчет ответно: — не вернусь, — обещанием оставляя эти слова на чужих губах. в последний раз тянет носом воздух, вдыхая столь родной и любимый запах. и вырывается из крепких объятий, ускользая вниз по тропинке и не оглядываясь. а где-то в лесу тоскливо завывают волки.