Пистолет в кружевном фартучке

Это приключилось в 1963-м году, когда мой бедный одноклассник влюбился в мою подругу. Мы учились в выпускном классе, и я была старостой, председателем дружины пионеров. На мне лежала обязанность помогать ребятам с учебой, поддерживать приятную атмосферу в коллективе и не оставаться в стороне, если кто-то конфликтует. Все ровесники смотрели на меня как на советскую Фемиду — богиню правосудия, которая переродилась в районе Ховрино, чтобы прийти в школу №838 и навести должный порядок. Может показаться, что я занимала завидную позицию. Я — лидер, пример для подражания, надежда всех и вся… Но однажды это первенство вышло мне боком. Я ощутила его истинный, горький вкус и навсегда отреклась от статуса и привилегий. Так что же произошло? В тот далекий 1963-й год мой одноклассник Витька был без ума от нашей Аллочки. Как он только ни пытался ее покорить! Он и цветы ей носил, и на гитаре ей играл, и анекдоты ей рассказывал… Но Аллочка оставалась непреклонной. Она общалась с ним, как со всеми — приветливо, любезно, но равнодушно. А Витька-то мечтал о большем! Он хотел, чтобы она смотрела на него с восхищением — и только на него одного!.. Витька никак не мог смириться с ее безразличием. Однажды он пришел в школу в теплом шарфе. На дворе был май-месяц, так что эта деталь сразу привлекла внимание. Аллочка съязвила: «Вить, тебе что, холодно?» Но в ответ он молча снял шарф и драматично выпятил фиолетовый след от петли. А после заявил, что пытался повеситься — и причиной тому стала несчастная любовь. Аллочка тогда ахнула, нахмурилась и убежала. А Витька, разозлившись, обратился ко мне. Сказал, мол, я над Аллой силы не имею, а ты — староста, повлияй на нее как-нибудь, не то застрелюсь прямо у нее на глазах. Я расхохоталась. Я была юная, неопытная и считала, что такое глупое самоубийство просто немыслимо, невозможно в этой ситуации. Тем более, Витька — дурак, который любит устраивать спектакли. Да и пистолет он нигде не найдет. Прошла неделя. Все это время я ловила на себе случайные взгляды Витьки. Он смотрел на меня слезными глазами, в которых читалась слепая вера в мое содействие. Но я не давала никаких поводов на надежду. В конце концов Витька с этим смирился. И как-то подозрительно затих… А в пятницу, накануне праздничных выходных, Витька впервые пришел в школу красивый, выглаженный, напомаженный. Он верно отвечал на всех уроках. Со всеми одноклассниками, даже с самой Аллочкой, общался ласково и спокойно. Мы не могли узнать Витьку. Громкий и неугомонный рубаха-парень, который об учебе вспоминает только по моему принуждению в конце четверти, вдруг взял… и образумился? Странно это было. Но я все скинула на то, что Витька взял себя в руки и решил показать себя Аллочке с новой стороны. Весьма похвально! Я даже обрадовалась: наконец все хорошо закончится без моего участия! Но не тут-то было… Уроки близились к завершению. Одноклассники уже зевали за партами и мечтали о заслуженном отдыхе. Кто-то думал о домашнем ужине, кто-то — о прогулке с друзьями. Каждый был в предвкушении приятного вечера. И я в том числе. Прозвенел звонок на последнюю перемену. Я отправилась на школьный двор подышать воздухом. Но не успела я сойти с крыльца, как кто-то схватил меня за руку. Я обернулась. Позади стоял Витька — бледный, взволнованный. Ничего не объясняя, он быстро увел меня за угол — туда, где никого не было. — Рая! — лихорадочно сказал он мне. — Только на тебя могу рассчитывать! Меня вызывают к директору… Прошу, выручи! Я не хочу, чтобы меня спалили… В общем, на! Он вытащил из кармана пиджака черный пистолет и всучил мне в руки. — Только осторожно: он уже заряженный!— предупредил он и, как призрак, тотчас же исчез. Я в ужасе — ничего не сказать! У меня в руках настоящее оружие! Один неверный жест — и выстрелит в кого-то! Не успев оценить ситуацию, я быстро засунула пистолет в карман своего белого школьного фартука. И до самого звонка осталась стоять в том же месте, почти не дыша. Что это все вообще значит? Для чего Витька хотел применить пистолет? Для убийства? Самоубийства? А может, этот пистолет сейчас подстрелит меня?! Или учительницу? Откуда, черт побери, Витька его взял?! Почему всучил мне?.. Я стояла как вкопанная. От волнения колотилось сердце, на лице выступил пот. Я совсем не знала, что делать! Прозвенел звонок. Все школьники побежали на последний урок. Я же, в свою очередь, принялась медленно красться вдоль стеночки, боясь совершить лишнее движение. И уже понимала, что этот урок станет самым сложным в моей жизни… Я дошла до кабинета. Уселась за партой. Замерла. Мысли в голове жужжали, как рой рассвирепевших шершней. «Что делать, что делать, что делать?» — каждую секунду жалили они меня. «Я преступница, я пособница, я убийца». Мне хотелось встать и выдать Витьку: сказать всем, что в моем кармане оружие и принадлежит оно не мне! Но законы товарищества меня сдерживали. Выставлять друга — это все равно что Родину предавать. Хотя что если этот друг сам Родину предает?.. Наконец прозвенел звонок. Все вокруг засуетились, загалдели. А я даже не повела бровью. Нервно пялясь в одну точку, я приказала парням поскорее уйти. А сама осталась в кабинете. Как бы для того, чтоб подежурить. На самом деле я дожидалась Витьку. И Витька скоро явился. Хмурной, обиженный, помятый. Такой, каким он был всегда. На лице у него было написано, что директор сказал ему что-то очень недоброе… Но меня это тогда не интересовало. Школьные проблемы тревожили меня меньше всего… Я думала только о том, как избавиться от пистолета. Витька угадал мое желание: — Дай обратно, — не церемонясь сказал он. Я послушалась. Не задавая лишних вопросов, ничуть не задумываясь о последствиях, я вытащила из белого фартучка пистолет и дрожащей рукой протянула его Витьке. Витька его грубо его схватил и убежал домой. Я же осталась сидеть в классе. Пыталась прийти в чувство и осознать произошедшее. После майских праздников нам сообщили, что Витька застрелился. Я — в истерику. Вот как!!! Во-от как!!! Выбегаю в коридор, бью кулаками пол, кричу: «Это я, это я виновата! Это я его убила!». Меня все вокруг успокаивают, говорят, чтоб я не корила себя за чужой грех. Мол, каждый в школе знает, какой Витька был неуравновешенный, а я-то староста, пример для подражания, мне нечего на себя пенять… Хорош пример для подражания! Бессердечная, трусливая! Отдала другу смертельную игрушку — лишь бы отделаться! Но даже не в этом состояла вершина моей подлости… Самое страшное заключалось в другом… Пока я ревела, я хотела признаться, но так не призналась, что держала пистолет Витьки в своем кружевном кармашке. Я боялась — до жути боялась — что меня осудят. За то, что я не отобрала оружие, не провела Витьке воспитательную беседу, не попыталась его поддержать и успокоить в конце концов… а любезно преподнесла пистолет на блюдечке: «Стреляйся, дорогой друг. Стреляйся». Вот потому я промолчала. Предательски промолчала… А все мой плач восприняли как что-то благородное. Все говорили между собой: вот это староста — стыдит себя за горе товарища! Вот это самоуничижение! Вот это чувство ответственности! Настоящая гордость школы!.. И хотя это была пустая лесть, мне нравилось в нее верить. Я с удовольствием внимала всем сладким речам, искала в них оправдание и опору. И только потом я поняла, что в этом тоже заключалась моя непростительная низость. Витьке я, видите ли, верить отказалась, а перед дешевой похвалой — со всеми потрохами сдалась!.. От всей этой ситуации, и от себя в первую очередь, мне стало мерзко. Я заперлась дома и несколько дней никуда не выходила. Изолировала себя от других, пока и им не помогла совершить что-то непоправимое… Я сама хотела застрелиться. Думала, будь у меня способность видеть будущее, в тот злополучный день я бы не отдала Витьке пистолет, а себе бы в голову пулю спустила... Но нет… Вместо этого со мною навсегда осталась продырявленная пистолетом совесть — припрятанная от чужих глаз разве что одним кружевным фартучком… В тот же май я без колебаний сняла пионерский галстук, вышла из дружины и отказалась от статуса старосты. О комсомоле я и слышать ничего не желала. Я решила: если мировое сообщество лидеров составляют такие люди, как я, то весь их круг — дуло пистолета, приставленное к виску нашей планеты. А грех и за ее погибель я брать не готова. Может, хотя бы своим отречением я сумею ее спасти.