Теперь они оба будут целы

Ключ повернулся в замке, задремавший на кухне юноша встрепенулся. На столе стоял давно остывший ужин на двух персон. Старую кухоньку в маленькой квартире освещала небольшая настольная лампа. — Дазай? — хриплым голосом спросил парень. Но ответа не последовало, единственным подтверждением того, что Осаму действительно вернулся, было безмолвное шуршание в прихожей. Федор встал из-за стола и вышел к брюнету. Вид последнего оставлял желать лучшего: уставший, худощавый, с мешками под глазами и с ссадинами, из-за которых его бинты пропитались кровью. Осаму повесил лёгкий плащ на вешалку и поднял глаза на вышедшего Федора. В фиолетовых глазах на мгновение промелькнул страх, но стоило Дазаю моргнуть, как Федор снова стоял с непроницаемым видом, прислонившись к дверному косяку. Осаму глубоко вдохнул, и вдох отдался болью в рёбрах. — Прости, — тихое и простое «прости», и он упал. Федор поймал его в нескольких сантиметрах от пола. Руки русского предательски дрожали. Сейчас, когда никто его не видел, Достоевский наконец позволил чувствам взять вверх над разумом. Он слишком давно терпел, наблюдая за всем с холодным равнодушием, но у всего есть конец. И вот он, Федор Достоевский, сидит в своей прихожей, держа на дрожащих руках хрупкое тело, из глаз катятся слёзы, дыхание сбилось, сердце бешено колотится. Сердце? У него есть сердце? У дьявола есть сердце? Это был слишком сложный вопрос, Достоевский предпочитал не думать об этом. Далекое прошлое заставило его отгородиться от всех, спрятать свои чувства в самый дальний угол, стать дьяволом, убивающим с улыбкой на лице (хотя сам Достоевский никого и не убивал, негоже дьяволу марать руки). Он потратил уйму времени на то, чтобы убедить весь мир в том, что Фёдор Достоевский — исчадье ада, но получилось настолько хорошо, что стоило русскому засомневаться в том, что он ужасен, стоило подумать о том, что всё ещё можно изменить, как весь окружающий мир тут же напоминал ему об обратном. Замкнутый круг. Изо дня в день Федор продолжал играть эту роль и с каждым днём ненавидел себя все сильнее. Ненависть кислотой разъедала его изнутри. Жить стало проще, когда он познакомился с Дазаем. Это нельзя было назвать любовью, скорее сосуществование. Они понимали друг друга, как никто другой. Слишком разные и слишком одинаковые одновременно. Но от своих тараканов никто из них не избавился. Минут через тридцать Федор обнаружил, что слезы больше не текут, он просто беззвучно содрогался над Дазаем. Русский собрался с силами, поднялся и поднял безвольное тело. Достоевский оттащил Осаму на кровать и упал рядом. Он не спал с тех пор, как Дазай вновь ушел. Раз в две недели Дазай уходил из дома и возвращался дня через два. Также как и Федора, его пожирала ненависть к самому́ себе, но если русский переживал это с присущим ему спокойствием, то вот Дазаю нужен был выход эмоций. Он уходил на заброшку, бил стены, бил себя, падал, поднимался, снова падал, не ел и не пил. Он вымещал всю свою ненависть. После того, как у него почти не оставалось сил, он шел домой, но по дороге продолжал наносить себе увечья. Осаму заявлялся домой в отвратительном виде и отрубался. Федор нередко находил своего соседа, лежащим в прихожей, в уличной одежде, грязного, с ссадинами и ранами. Отчасти Достоевский понимал и принимал его, но в тот раз в сознании Фёдора что-то щёлкнуло, и он принял решение поговорить с Дазаем.