Теперь они оба будут целы

Дазай открыл глаза. Серый потолок, дыхание рядом, подушка под головой. Значит, Федор дотащил его до кровати и лег рядом. Сколько они спали? Осаму хотел поднять голову, чтобы посмотреть на часы, но смог лишь простонать от боли, пронизывающей все его тело. — Лежи и не рыпайся, придурок, — раздался у левого уха хриплый голос Достоевского. — Федя, — Осаму слабо улыбнулся. Русский сел на кровати и подтянул к себе ноги, положив подбородок на колени. — Значит так, говорить сейчас буду я, и мне плевать, что ты после этого про меня подумаешь. Я все решил. Дазай согласно моргнул, единственное действие, которое не доставляло боли. — Если ты думаешь, что я не понимаю, что с тобой происходит, если ты думаешь, что я не понимаю тебя, если думаешь, что мне плевать, то ты ошибаешься, Осаму. Я вижу, что с тобой происходит, ненависть к самому себе меня переполняет не меньше, чем тебя, но ради всего святого ПРЕКРАТИ СЕБЯ КАЛЕЧИТЬ, ИДИОТ! Я не могу смотреть на тебя, когда ты, истекающий кровью, валяешься в моей прихожей. Я начинаю ненавидеть себя больше, потому что не могу уберечь тебя от этого ужаса. Ты достоин жить, достоин всего самого лучшего в этом чертовом мире. Говори со мной, если тебе плохо, плачь, кричи, бей меня, но если ты, суицидник недоделанный, ещё раз попытаешься что-нибудь с собой сделать, я убью тебя на месте, — Достоевский замолчал, как будто сам пытался осознать, что он сказал. Дазай грустно улыбнулся. — Нашелся учитель. На себя бы посмотрел. Наверно думаешь, что самый умный тут, и я не вижу, что происходит с тобой? Я хотя бы причиняю себе физический вред, а не рушу себя изнутри, как ты. Не поверишь, мне также невыносимо смотреть на такого тебя, и я тоже ненавижу себя из-за этого, так что можешь считать, что некоторые шрамы на моем теле принадлежат тебе, Федор. Но я готов пойти на сделку. Я больше не буду наносить себе вред физически, а ты не будешь грызть себя изнутри. Русский рвано выдохнул. — Обещай, обещай, — прошептал Федор, его затрясло. — Обещай, обещай, — голос становился громче. — Обещай, обещай! — Достоевский сорвался на крик. — Обещаю, Федор, если ты отстанешь от себя, — Дазай нашел руку русского и сжал ее. — Я буду жить счастливым и целым тобой, я не буду себя ненавидеть. — Тогда я обещаю, я тоже буду жить счастливым и целым тобой. Двое юношей на одной кровати: один лежит весь в бинтах, пропитавшихся кровью, второй сидит, обнимая свои колени одной рукой. Они держатся за руки и улыбаются, но и из глаз у обоих катятся слёзы. Теперь они оба будут целы...