Это же просто жуткая грязь.

      Рома не помнил точно, когда это началось.       Должно быть, в классе девятом, после экзаменов. Распалённые подростковые умы вслед за удачно прошедшими экзаменами позволили себе немного расслабиться; устроить дружеские посиделки у костра всем классом. Только вот в тот вечер что-то в Роме перемкнуло. Навсегда перемкнуло.       Вечером пятнадцатого июня Пятифан впервые поймал себя на мысли о том, что Антон красивый. Она была мимолётной и совсем незначительной, но запомнилась надолго, потому что Ромка точно знал — такие мысли до добра не доведут. Их нужно было искоренить в себе. Вырвать с корнем, истребить, растерзать. Забыть. И никогда более не вспоминать — даже мысленно не зарекаться.       Потому что Антон — парень. Антон — друг. Антон — единственный, перед кем можно не носить масок. Вот только Рома никогда не снимал единственной, о которой сам даже не догадывался. Которой боялся. Которую ненавидел.       Рома не помнил, когда начал осознавать природу своих чувств.       Должно быть, это произошло тем же летом. Должно быть, это всегда было ошибкой.Должно быть, Антону не стоило вырастать таким манящим, потому что Рома, сам того не замечая, тянулся к нему. Всем своим нутром тянулся. Ставил себя в один ряд с посаженным на цепь псом, который, высунув навзничь язык, радостно вилял облезлым хвостом, стоило только его хозяину появиться в поле зрения. Точнее, не просто ставил, а таковым являлся. И тут же ненавидел. Себя. А потом и Антона. Особенно Антона.       Рома ещё не знал, но уже ненавидел. Манящий Антон казался чем-то недостижимым, почти неприкосновенным, и от этого Пятифан лишь молча сжимал челюсти покрепче, да желваками играл. Точно Петров играл на его нервах. Только вот Антон не играл — он жил. А Рома не жил — потому что играл. И эта путаница ещё больше распаляла его юношеский пыл, заставляя сильнее раздувать ноздри в немом возмущении, да со злобой выкуривать по семь сигарет на день; нервно теребить края олимпийки и посильнее отбивать собственные костяшки — так было проще.       Проще было глотать. Глотать эти чувства, которые было всё тяжелее сдерживать. Глотать эти порывы прикоснуться и посмотреть подольше в нежно-зелёные глаза Петрова. Вот только глаза Антона никогда не смотрели на Рому.       Рома не знал, почему злился. Он ведь всего лишь хотел быть самым лучшим другом для Антона — но у того, казалось, всегда был кто-то получше. Поближе. Понадёжнее. И это заставляло Пятифанова переживать: кусать губы до кровоточащих ран, заламывать собственные пальцы, обивать пороги чужого дома в надежде на мнимое разоблачение в чём-то своём. Вот только Антон его пылкости не разделял: подозрительно щурился, неодобрительно поджимал губы и всячески отстранялся, стоило только Роме проявить свой пыл. Но при этом позволял себе оставаться таким же поддерживающим и притягательным.       В глазах Ромы он всегда был притягательным.       Рома боялся. Боялся, что однажды Антон найдёт себе кого-то. Кого-то, кто не Рома. Кого-то, кто будет отбирать его у Пятифанова. Кого-то, кто будет важнее; ценнее; ближе. Боялся и стыдливо ластился, мысленно себя ненавидя, стоило только Антону разрешить. Позволить.       Рома любовался им незаметно; страх от разоблачения был очень огромен. Он прятал своё лицо в капюшоне олимпийки, а сам высматривал. Наблюдал. Лебединая шея Антона всегда была излюбленным местом, к которому часто был прикован взор карих глаз. Однако, стоило только кадыку Петрова дрогнуть во время разговора или смеха, как Рома просто-напросто хотел застрелиться. Ну конечно у Антона есть кадык. Он ведь парень. У Ромы тоже есть кадык, потому что и он — парень.       Рома любил руки Петрова. Его аристократичные, тонкие запястья занимали особенно важное место в сердце Пятифана, пусть он сам об этом и не догадывался. Переливающие под тонкой кожей струйки вен выпирали; переплетались между собой, отливая зеленоватым вперемешку с фиолетовым оттенком. Рома часто представлял, как сжимает эти запястья; оставляет на них синяки, лишая всякого сопротивления. Но потом Пятифанов видел, с какой силой эти руки отбивали мяч на уроке физкультуры и вспоминал, кому они принадлежат. Антону. Уводил взгляд и шумно сглатывал вязкую слюну, пытаясь убедить себя в том, что Петров — последний человек на Земле, к которому стоит неровно дышать.       Рома любил Антоновы ноги. Они были совсем не похожи на девчачьи: слишком тощие, возможно даже костлявые, если сравнивать с той же Морозовой. А ещё, особенно сильно Пятифан любил лето, потому что именно летом Антон оголял свои ноги до самых колен. Признаться честно, Рома часто представлял, как проходится по этим ногам влажными поцелуями. Выцеловывает дорожку пьяными мазками; особенно долго целует шрам на левой коленке, потому что Антон не умеет кататься на велосипеде, а от предлога научить — вечно отказывается.       Любовь Ромы не была больной, — по крайней мере ему так казалось; она была заранее обречённой на провал, и он это прекрасно знал. Знал, но иногда всё же позволял себе подобные похабные мысли, которые затягивали петлю, имя которой — Антон, на шее посильнее.       Рома был не против залезть в такую петлю.

***

      В десятом классе Антон начал встречаться с Полиной Морозовой и тогда Пятифан понял, что не оставит этого просто так. В его голове созревал целый план по тому, как рассорить эту сомнительную, по его мнению, пару. На самом деле ему хотелось просто отобрать Петрова себе — дрожащими руками притянуть того в свои объятия; а затем воткнуть нож в его же спину за то, что от любимого Антона пахло бы Полиной. Мерзкой Полиной. Рома и сам был готов научиться играть на скрипке, если Антону взаправду интересно слушать её ебучую игру на инструменте — всё-таки он умел играть на гитаре, а эти два инструмента, должно быть, имели некие сходства. Или же Рома мог бы просто сломать Морозовой руки, чтобы она больше никогда не смогла играть для его Антона. Или же Рома мог сломать Полину.       Или Полина могла сломать Рому.       Точнее, уже сломала. Давно сломала. Сломала тогда, когда позарилась на Антона. А Антон, сука, повёлся на неё. Мерзкий предатель. Что такого может Морозова, чего не может Рома? И почему Рома всё ещё пытается цепляться за Антона?

***

      В доме Петровых, как обычно, было тихо. У них, честно говоря, всегда было тихо — если сравнивать с притоном дома Пятифановых. За это Рома и любил семью Антона — в тишине иногда можно найти покой, а в хаосе — никогда. А Рома больше всего на свете любил и стремился к покою; будто бы он мог его найти. План его заключался в том, чтобы остаться с Антоном наедине. В последнее время это стало действительно проблематично — Петров всё больше времени проводил с Полиной, отстраняясь от команды "Вольтрона." Отстраняясь от Ромы.       Рома весь изъерзался, пока ждал, когда Антон сядет рядом — друг, как обычно, несколько раз перепроверил, тот ли диск засунул в DVD; спит ли Оля; не услышит ли мама звуки фильма с первого этажа. Когда Рома почувствовал тепло чужого тела у себя под боком, то, наконец, смог выдохнуть. Но только для того, чтобы снова со страхом вздохнуть. Он сходит с ума и совсем скоро совершит фатальную ошибку. Он знает об этом. Знает и всё равно позволяет себе повернуть голову в сторону Антона. От него пахнет кедром и чем-то ванильным. Наверное, его запах смешался с духами Полины. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но Рома молчит. Он сейчас непозволительно близко. Ему сейчас непозволительно хорошо.       Антон — чужой. Он Полины. Для Полины. А Рома — Антона. Для Антона. Антон может его убить, если захочет. Когда захочет.       Пятифан тянется вперёд, сталкиваясь с непониманием в обожаемых зелёных глазах. Петров ещё не осознал. Не понял. Рома, пользуясь замешательством, толкает Антона на мягкую кровать. Матрас под ними прогибается и тихо скрипит. Рома не понимает, откуда в нём столько решительности, а Петров молча хватает ртом воздух: кажется, он потерял дар речи. Времени мало: Пятифан начинает целовать Антоновы щёки, рвано вдыхая как можно больше его запаха. Пытаясь заполнить его запахом всё своё гнилое нутро. Рывком заводит руки Антона над его же головой, сцепляя их своей ладонью. Надо же, как идеально хорошо запястья Петрова лежат в хулиганьей руке. Зубами он клацает возле длинной шеи: а потом припадает губами к ней же и жадно-жадно кусает. С особым трепетом проводит языком по кадыку. Вот она — причина по которой им никогда не быть вместе.       Антон, уже отошедший от шока, начинает предпринимать первые попытки привести Рому в чувства — но все они тщетны, потому что Рома переполнен чувствами. Разными и друг другу противоречащими. Ему противно от самого себя; противно от того, что он сейчас вжимает тело бедного Антона в его же собственную кровать; противно от того, что собственное тело предательски омерзительно реагирует на попытки Петрова вырваться — это прямо противоположно любой другой нормальной реакции; и противно от того, что Антону противно;       Петров отпихивает от себя Рому, который успел исцеловать всё его лицо. Он сильно морщится, с особым остервенением проводя рукавом кофты по щёкам, да с опаской оглядывает Пятифанова. Молча. Молча встаёт. Молча наматывает несколько кругов по комнате. Несколько раз шумно вздыхает, украдкой смотрит на Рому — вот только Ромы нет. Рома погрузился в себя, в самые недра своей сущности: он гуляет между собственных полок с воспоминаниями о всём самом светлом, что когда-то было в его жизни. На ум, не на удивление, приходит только один светлый человек. Но этот человек уже не часть жизни Ромы, более того — он никогда частью его жизни не будет, это Пятифанову стало предельно ясно.

***

      Рома молча покинул дом Петровых. Несколько раз оглянулся, всматриваясь в маленькие, зашторенные окна, точно выкинутый на обочину щенок — виновато. Чувство вины, на самом деле, по пятам шло за Ромой. Он знал. Чувствовал. Ощущал. И он принимал это чувство — понимал, что виноват. Понимал, что оплошал. Но одного знания об этом мало. Он обязательно искупит свою вину.       Отчий дом встречает его привычным холодом, который, кажется, исходил отовсюду: от еды, от стен, от людей. Пятифан запирается в своей комнате и устало плюхается на кровать, будто весь день нёс на своём горбу непосильную ношу. Но правда в том, что его никто не заставлял её нести.       Он в очередной раз трёт свои глаза, которые, кажется, должны уже лопнуть от такого давления. В мыслях снова вспыхивает образ Антона. Антона, который ещё с полчаса назад лежал под Ромой. Антона, чьи щёки сегодня ему удалось исцеловать. Антона, который с отвращением стирал следы Ромкиных поцелуев. Пятифанов начал ощущать, как кончики его ушей начинают гореть: так было почти всегда, когда он думал об Антоне.       Злость. Злость снова поселилась в его сердце. На самом деле, она всегда жила в нём. Рома сам выбрал злость в качестве своей самой верной спутницы. Она всегда была рядом. Как и вина. Пара сильных, яростных ударов пришлись в подушку. Безмолвные рыдания заполонили тёмную комнату. Кажется, Рома никогда так не плакал — почти выл. Выл не только он, выла его любовь, выла вся его жизнь. Его штормило, точно штормит корабли посреди безграничного океана. Только вот Пятифанов был дома, а не в океане.       Жар опоясал и его щёки. Он вспомнил, какая на вкус шея Антона — у него очень приятный гель для тела. Пятифан, кажется, всё ещё ощущает его вкус на кончике языка. Возбуждение накатывает новой волной, оттесняя сознание и рука Ромки машинально тянется к паху, желая избавить себя от этого. От хлипкого желания прикоснуться к Антону, от самого Антона и от себя. Невыносимо.       Он трясётся, а с глаз его всё ещё текут редкие слёзы. Собственные губы почти не ощущает: те лишь сильно щипят, напоминая о том, как плохо с ними обходится их обладатель. Тихие стоны разносятся по помещению — они свидетельствуют о том богохульстве, которое происходит за закрытой дверью подростковой комнаты. Хорошо, что в таком состоянии его никто не застанет. Эта эйфория, тонко граничащая с безумством — кажется почти искусством. Рома ненавидит педиков. Он их презирает. Они недостойны того, чтобы жить. Рома недостоин того, чтобы жить.       Но это всё не страшно — он ведь пообещал искупить свою вину. И искупит. Сполна отплатит за то, что натворил и за то, чего ещё не успел натворить. Рома проглотит свои чувства к Антону так, как глотает сейчас ровно десять штук таблеток парацетамола.       Господи, спаси и сохрани.       Помилуй.