Он помнит, как звери начали требовать большего. Как истошно кричали в его голове, призывая к действию. Пытались вдолбить ему в голову мысль, что их желания — его; что Антон — это они, а они — это Антон. Но Петров знал чёткую грань, которую переходить нельзя. Только вот Зайчик её не знал.

Воздух вокруг накаляется, атмосфера всеобщего веселья, которая абсолютно не сопоставима с настроением Ромы лишь гнетёт, заставляя того отстранённо наблюдать за всем происходящим. Не выдержав своей тоски, Пятифанов выбегает с зала, который родители учтиво арендовали на ночь. Он понимает: всё кончено. На сегодняшнем вечере каждый что-то празднует. Рома же празднует своё одиночество.

Тоскливое ощущение не покидало – лишь усиливалось, потому что Антон не знал о том, чем являлся для Ромы. А являлся он секретом. Самой сокровенной тайной, о которой никто не должен был знать. Даже догадываться. Вкус этой тайны был тоскливо сладок – и Пятифан плавился в ней, чуть ли не захлёбываясь.

Должно быть, Антону не стоило вырастать таким манящим, потому что Рома, сам того не замечая, тянулся к нему. Всем своим нутром тянулся. Ставил себя в один ряд с посаженным на цепь псом, который, высунув навзничь язык, радостно вилял облезлым хвостом, стоило только его хозяину появиться в поле зрения. Точнее, не просто ставил, а таковым являлся. И тут же ненавидел. Себя. А потом и Антона. Особенно Антона.

— Я тебя тогда в Москву приглашу ещё раз. Хитровские дворы знаешь? А Булгаковские места? — получив отрицательный кивок, он слабо улыбнулся, уже предвкушая как они с Ромой будут гулять по вечерней Москве. Антон обязательно покажет ему самые красивые места, которые только знает. Заставит влюбиться в этот город. А потом и в себя.