Лечение от гомосексуализма.

      На дворе 2000-й год. Быстро время летит, однако... Казалось совсем недавно были лихие 90-е и перестройка 87-го.. Рядом всё те же люди, всё та же серая архитектура и смех детишек за окном.       Но как будто что-то изменилось. Невозвратно и покрывая стенки горла чем-то горьким. 21-й век наступил мимолётно. Он всё ещё помнил и 70-е, и 90-е.. Пионерия, комсомол.. Воспоминания накрывают незаметно, тягостно. Хотя момент не тот был. Сумерки, тёплый свет светящей лампочки сверху, свистевший чайник и смех за окном. Окно нараспашку, лето. Уже не щебечат свои задорные песенки птицы, не гуляют молодые мамочки, не веет знойным ветром. На место яркого пейзажа зелёной травы, голубого неба и жучков, пришёл тёмный вечер, окутывающий малиновым светом горизонт, и окрашивающий всё в чёрно-серый цвет. Стало влажно. В голову не лезло, как же так быстро промелькали года, что оставили за собой такой мелкий шлейф, тянущийся с самого рождения...       В мысли привела знакомая светлая макушка. Он посмотрел на человека, наливающего в кружку кипяток. Волосы его будто из золота сотканы, так красиво на свете переливаются... А глаза стали чуть темнее, чем обычный янтарный цвет. Карие, но всё такие же красивые, глаза смотрели на кружку. Ну и пусть. Домашний вид его был скромный, сегодня работа далась тяжелее, чем прежде, оттого и глазки подведены были естественно.       — Видел сегодня твоих. — Мягкий, но низкий голос расплылся по комнате, пока тот суетился, заваривая чай. — Пригласили тебя на встречу. В пятницу, мол, выпить с тобой хотят.       «Твои». Очень уж странно он называет его бывших коллег и нынешних друзей. Насчёт встречи он подумает позже, сейчас он хочет посидеть на кухне, попить чаю с конфетами и поболтать.       Странное рвение, если так подумать... Оба устали как черти. Даже немного немецкий акцент у блондина подыгрывает над ним, проявляясь намного слышнее. Но русская его душа осталась сильнее, слышно по вздоху, с которым он садится на стул.       — Гриша, ты слышишь вообще? — Немного, было, возмутился немец. — Я тут ему распинаюсь про его же друзей, а он..! Тю.       Григорий же усмехается, глядя на его немного обидчивое лицо. Брови вот так сгустил, и, кажется, что будто ещё краше стал. Не привыкать, так-то... Раз за разом потолок пробивает.       Ближе к ночи, когда уже было совсем тихо и спокойно, горела лампа. Всё такой же тёплый свет освещал страницы какой-то книжки. Немец спокойно водил глазами по тексту, то и дело поправляя очки. Гриша же, по своей натуре, уже собрался спать. За окном еле слышно перекликались сверчки. Солнце совсем ушло за горизонт, не оставляя даже и намёка на тот тёмно-малиновый свет, который освещал небо совсем недавно.. В чёрном полотне виднелись редкие, от фонарей города, звёздочки. С высоты третьего этажа было видно лишь парочку соседних зданий и небольшой лоскуточек грязно-синего неба. Трава стала совсем мокрой.       — Виль, — Бархатный низкий голос привлёк внимание рядом сидящего блондина. Вильгельм повернулся на звук, не отрывая взгляда от книги.       — М? — Вопросительно.       Этот момент, когда всё так тихо, темно и одновременно ярко, показался Григорию очень романтичным.       — Помнишь, как мы познакомились? — Тихо, с ноткой игривости.       Янтарные глаза нашли себе место на лице собеседника. Он был немного озадачен этим вопросом.. Неужто решил поворошить прошлое? Конечно, он был не против, особенно с человеком, которого бесконечно любил.       — Тю, такое разве забудешь? — Вильгельм наконец выдохнул, улыбнувшись сам себе. — Сколько.. 15 лет прошло?.. Ох, скоро бросишь меня, стану совсем старичком.       Гриша прыснул, приподнимаясь с кровати. Ему было тепло под одеялом, но с Вилей ещё теплее..       — Понапридумываешь себе, сам же и веришь.. — Отозвался он, прижимаясь чуть ближе. — Быстро время летит, будто совсем ничего и не было...       Тёмные глаза смотрели на светлые взаимно, с неописуемой любовью. Они говорили и впрямь многое. Столько видели эти взоры, столько ещё увидят... Незабываемо хорошо, просто прекрасно, сидеть и толковать эти будто светящиеся, обрамлённые светлыми ресничками, глазки. Два ярких солнышка, освещающие всё вокруг, дарящие такое нужное тепло русскому сердцу.       — Я, было, побеспокоился. Какой такой психоневрологический диспансер? — Григорий хмыкнул.. — Это мне... лет семнадцать было.       Виля лениво кивнул. Он согнул страничку книги, после закрыв её.       — Семнадцать-семнадцать. Я помню как ты пришёл.. — Вильгельм устремил глаза вниз. Концы губ явно поднялись.. — Такой зашуганный был..       Гриша и сам не понял, как оказался тут. В почти пустой, белой комнате, где зацепится можно было только за кушетку и стол со стулом. Окон не было, что странно. Было немного прохладно, видимо, отопление не включили..       Определили его быстро. Как только поползли слухи о том, что ему нравятся не гражданки, а граждане, то ему быстро выдали путёвку в «Психоневрологический диспансер» - как его называли. На самом деле было страшно, сердце гоняло кровь так, что он почти увидел что в глазах темнеет. Неужели расстрел?... Этого он позволить себе не мог. Всего ничего, он и пожить-то толком не успел.. Было страшно и холодно.       Когда послышались шаги за дверью, Григорий места себе не находил. Стоял посреди комнаты, не знал куда себя деть.. Голова кругом шла! Но шаги всё приближались, пока эхом по комнате не раздался скрип двери.. В проёме стоял мужчина, белый халат, небольшие синяки под глазами, тонкие пальцы. Заходя, он как-то исподлобья взглянул на подростка.. Эхо преследовало, заполняло комнату вновь и вновь. Каблуки туфлей звонко стучали, пока мужчина не сел за стол.       — Что-ж, товарищ... Эээ.. Волжский, верно? — Раздался голос. Мягкий и сладкий, но всё же твёрдый, мужской. Гриша кивнул. — Gut. Будем знакомы, меня зовут Вильгельм, Твангсте Вильгельм.       Немец? Откуда же взяли иностранного? Значит, наверное, расстрела не будет? Правда лечить будут? И что делать? Каяться в грехах на коленях?       Волжский чувствовал как по его спине порывом прошлись мурашки. Не менее интересным было и то, кто этот человек? Твангсте Вильгельм, видимо немецкий семейный консультант?       — Садитесь, товарищ. — Сказал молодой человек и указал на кушетку ручкой, которой писал что-то в бумажку на столе. Даже не удосужился посмотреть на него. — По слухам..? Да, по слухам у Вас гомосексуализм. Для начала объясню. Скорее всего у Вас не хватает тестостерона, гормона мужественности, потому у Вас и аномалия.       Вильгельм наконец перестал писать. Он положил ручку на стол, скрещивая ноги, откинувшись на спинку кресла.       Гришу чуть ли не током трахнуло. Было явно видно, что он волнуется, и это ещё мягко сказано! Кабинет был сплошь пронизан неуверенностью, какой-то отстранённостью... Будто что-то недосказанно, недоделанно. Голова была набита разными мыслями. От: «Неужели я болен?», до: «Сколько я тут буду ещё?». Было так странно находится в кабинете и видеть одинокую дверь.. Белые стены придавали всё большую неуверенность... Они то давили, то отстранялись.. Будто они сейчас взорвутся. Глаза бегали, пытались зацепиться хотя бы за какую-либо мелочь... Но всё тщетно, только белые стены, стол, стул, кушетка и Вильгельм.       — Ах да, совсем забыл... — Вильгельм поднял светлые брови, устремляя более мягкий взгляд на Волжского. — Я - Ваш личный врач. Если понадобиться помощь, то обращайтесь. — Его голос был наполнен какой-то проникающей в самое нутро ноткой надменности... — Сейчас я дам Вам задание, которое Вы будете обязаны сделать до завтрашнего дня.       Задание было примитивно простым однако дико затрудняющим.. Попросили описать как прошёл процесс соития, да и не на словах, а на бумаге. Описывать сложно даже в голове, чего уж там до бумаги... Стоило только подумать об этом, как сразу же в голове каша. Однако, сейчас не до этого. Ему выдали бумагу и ручку, отправив к палате. Благо, проводили его до самой двери, и искать нужную не пришлось. Голова стала тяжёлой, будто залитой свинцом. Вот бы палата была не как кабинет. Кабинет – страшный сон. Кошмар, который был наяву.. Белые стены, серая плитка на полу, прохладная кушетка. И Вильгельм. Он создавал такой дискомфорт, который, походу, никто и никогда не причинял Грише.       Григорий медленно нажал на ручку, отпирая дверь... В палате было всё так же зябко. Всё-таки опавшие листья за окном оповещают о себе. Кстати да, было окно. Это огромный плюс, если учесть кошмар кабинета... Первое, что заметил Волжский – это свет за стеклом... Стекло грязное, слегка побитое, но глаза режет яркий свет полуденного солнца. Ещё только день? Казалось он пробыл в кошмаре с немцем целую вечность!       Очнувшись от мыслей он прошёл внутрь, закрывая за собой скрипящую дверь. Везде было пусто. Незаурядная пружинная кровать, шкаф, похожий на тот, что стоял в учительской его школы, прикроватная тумба, покрашенная в тёмно-коричневый цвет, видимо, чтобы скрыть свою старость и неопрятность. Гриша шагнул, услышал короткий писк деревяшек, что прогинались под его габаритами. От штукатурки кое-где отвалились кусочки, которые уже давно здесь не лежали. В углу он приметил паутинку... Паук – это хорошо, значит мошек не будет. Будет Геннадием. Гена, как крокодил... Только паук.       На этом шатен закончил осматривать его новое жильё на ближайший год, как ему сказали. Было достаточно скучно, книги и остальные вещи у него изъяли. и видимо кроме одежды не вернут ничего... Говорят, мол, проверка на запрещёнку. Какая же может быть запрещёнка? Конфеты что-ли? В его мелком дипломате любовника не спрячешь. Мама бы расстроилась, если бы узнала, что они захватили ещё и её пирожки, половину из которых Гриша уже слопал в поезде. Заняться было откровенно нечем, кроме как сидеть и писать этот (прости Господи!) грёбаный рассказ. Сам-то он всё помнил, да и ещё в каких подробностях!... Однако, не стоит считать, что Вильгельм требует от него записок, которые приходят ему в голову. По канону советских рассказов, всё начинается с красочного описания окружения, однако Волжский будто забыл всё, кроме самого действа.. Ох, как же прекрасно было. И пусть в кладовке, и пусть даже без особого опыта, и пусть он кусался, и пусть шатен делал всё с огромной опаской, и пусть их любовь больше не повториться никогда, и пусть он ушёл к другому... Главное, что всё было великолепно!       Рассказ начался с описания. Выдуманного, а от этого более романтичного.