Лечение от гомосексуализма.

      За окном смеркалось. Последние птицы допевали свои песенки, стало ещё холоднее. К сожалению, осень в этом году морозная, даже выпадал снег, что странно для сентября. Деревья превращались во что-то чёрное, загадочное, пока солнце садилось на горизонте. Облачно, отчего заката и не видно.. Изредка можно было услышать как играли дети. Оно и понятно, такое «заведение» не могло быть далеко от города или хотя бы деревни.       Кровать чуть скрипнула, пока Григорий пытался принять достаточно удобное положение, ведь писать целый день на этой треклятой тумбе, ужимаясь буквой «зю» утомляло. Спина уже ныла, ноги затекали, да и голова без внимания не осталась. Писать всё практически с нуля было так тяжко, так муторно было вырисовывать каждую букву сложносочинённых предложений... Лоб будто горел, глаза слипались. Хотелось просто скомкать эту несчастную бумажонку и выбросить куда подальше..! Но уже половина, уже жалко выбрасывать. Начало шло как по маслу, но как только описание подошло к самому действу, он и двух слов связать не мог.       «И вот, оказавшись Заходя в кладовку Чёрт бы тебя побрал, Вильгельм!» И как прикажете писать то, что они делали? Взяли, и занялись! Чтож теперь, описывать под каким углом целовались, и, прости Господи, под каким углом само действо совершили? Бессмыслица! Полная бессмыслица!       «Мы оказались в кладовке. Он поцеловал меня первым, после чего я закрыл дверь, совершив чарующий процесс.» И подавись ты, немец плешивый.       Стало тихо. Даже ручка больше не гладила шершавую бумагу. Гриша смотрел в потолок. Свисала одинокая лампочка, только вот выключателя он не нашёл. Лежал бы он и дальше, если бы только в дверь не постучали. Так звонко, что Волжский аж подпрыгнул. Оно и ясно, дверца совсем тонкая, из фанеры. Пришлось вставать с кровати, когда в палату зашла медсестра.       — Григорий Волжский, да? — Спросила женщина. Она пахла аптекой. — Держите ваш багаж..       Женщина на вид лет 60-ти, если не более. На ней белый халат, брюки и тапочки.. Короткая, седая стрижка, грузные серьги, чуть хромая походка. Бабушка выглядела улыбчивой и доброй, но глаза у неё были особо василькового цвета, будто там вся мирская печаль. Такие глаза он видел часто. Годы прошедшей войны всё ещё сидели в глотках у советских мам, пап, дедушек и бабушек. Оно давило и на младшее поколение. Вроде всё прошло, да только сердце при виде такой печали болело, да не просто болело, разбивалось, рвалось, скукоживалось. И вот, сморщенные, дряблые ручки с перстнем закрыли его дверь. А он даже спасибо не сказал.       Вещи-таки вернули. Не все. Книгу отобрали. А жаль, он её не дочитал, оставалось ещё около пятисот страниц, если не больше. Интересная была, про ещё то время, начало всего советского народа. О да, как было приятно это читать... Патриот земли русской, вот кем был Гриша. Любил туманное утро, яркий день, сонливую ночь. Любил ярко-голубое небо, и серое тоже. Любил берёзки, тополя... А яблоки тут самые вкусные, что он ел! Тут семья его, мама, папа, бабушка. Родная земля ему. И чувствует: «Это мой дом.». Как хорошо иметь дом. Нет-нет, Дом. Вот, бывает, уезжаешь в другой город, а там всё такое разное, что кажется будто не родина, а место другое, заморское. Иногда люди рождаются с таким ощущением. А там всё наоборот. И родной город не родной больше. Будто всегда где-то не там жил.       С подобными мыслями Волжский обнаружил даже наличие пары пирожков от мамы. Всё-таки он ошибался, да и мама не расстроится. Уже было довольно темно, хотелось включить свет, что бы увидеть вещи, которые он положил. Пока определяет только по цвету, потому что складывала мама, аккуратно.. Если сложит он, то будто и не складывал. Оно и ясно, не учился ведь. За-то он знает как скворечник смастерить.       Время близилось к ночи. Уже стрекотали сверчки, на небе появлялись звёзды, приглушённые городком неподалёку. Стало совсем холодно. Всё-таки не включили отопление.. Странно, всего-то двадцатые числа, а такие заморозки. Под одеялом было холодно. Батареи и не собирались теплеть, совести у рабочих, видимо, не было. Гриша не был мерзляком, только всё равно было зябко. Уснуть в таком случае было бы хорошо, только вот сам сон приходил долго, нудно и запоздало. Вот бы сейчас в родной Волгоград, к маме и бабушке... Бабушка бы заварила чаю, а мама купила бы конфет.. А сейчас, когда он в Калининграде, ни мамы, ни бабушки нет.. Есть только пустые стены, еле держащийся потолок и стылые пирожки.. Было так тошно знать, что в этих четырёх стенах он пробудет ещё долгий год. Ужасно противный год с Вильгельмом. Не то чтобы он его презирал с первого же взгляда... Просто его задание сложновато. И это мягко сказано. Да и сам он какой-то.. Напыщенный что-ли? Выглядит лицемерно, хотя вроде хороший.. Может Волжский зря на него злится? Может он его совсем не знает? Значит стоит познакомится.       Отчёт-пациент, отчёт-пациент, отчёт-пациент... Всё так однотипно, что аж блевать тянет. Твангсте Вильгельм – обладатель множественных наград и открытий в области сексологии, однако же! Послали работать в СССР, лечить ещё мальчуганов от гомосексуализма. Вроде бы и визу рабочую дали, а такое не каждому под силу, да только не хочется ему делать такую... Унизительную работу! Уже полчаса он ходит из стороны в сторону, как заведённый. Ходит и ходит, ходит и ходит, скоро дыра образуется! Если так и дальше пойдёт, то он тут свихнётся. Тратить драгоценные годы на такую мелочь.. Взяли бы своих сексологов, ох, извините! Семейных консультантов.       Уже сегодня хотелось уйти, не попрощавшись, но пациенты вообще без лечения останутся, с одними-то медсёстрами. Завтра у него пять мальчуганов, всем надо провести сеанс гипноза и анализ крови. Почему-же никого другого не найдётся?... Ладно, довольно ныть, пора бы взять себя в руки.. Заледенелые руки. Надо лучше питаться, а то совсем уже кожа да кости. Кончики пальцев были такие холодные, как у трупа... В общем и не удивительно, бледная кожа, синяки под глазами, выпирающие кости, сухие губы.. Ещё чуть-чуть и глаза на свет реагировать перестанут. Однако это в будущем, где-то через месяц. Не будем забегать вперёд, правда?       Вильгельм снял свои очки, положив их на столик. Переносица от них болела. Уже клонило в сон, хотелось наконец снять с себя пропахшие больницей вещи и лечь спать. За окном было темным-темно, но комнату освещала лампа, освещавшая также разные бумаги.. От неё веяло теплом и покоем. Еле собравшись с мыслями, он, наконец, стал снимать с себя повседневную одежду, сменяя её на ночную. Завтра утром стоит принять душ.       К утру теплей не стало. Однако санитары, уборщицы и медсёстры, которые уже во всю хлопотали в коридорах и комнатах, добавили немного тепла. Но в палатах всё так же студёно. Гриша проснулся рано, не сумев уснуть заново. Пришлось выходить, искать туалет. Что-что, а терпеть вредно... Ему так бабушка говорила. Бабушка ему много что говорила, мамы, до недавнего времени, не было. Она уезжала в командировки, а с отцом она развелась. Вот и осталось, что его растила бабушка. Антонина Дмитриевна, или Нина. Она ему и про войну говорила... Поверить в такие кошмары сложно, а особенно сложно поверить что это случалось с ней, с такой доброй и ласковой. Так было обидно знать такое.. И как она на фронт пошла, и где была, и как её подруги и друзья погибали... От этого было тягостно на сердце, дышать становилось сложнее. Странно, но она не плакала. И сколько он её помнит, она не плакала. Рвала, кидала, но не плакала. Отчего и Гриша тоже не может плакать. Набрался у неё, и теперь даже когда хочет, не заплачет. Ни за что.       Кхм, отошли от темы. Долго искать не пришлось, медсестра лет 35-ти показала ему дорогу, после чего велела не уходить потом из палаты. Ну, ей виднее. Волжский сделал свои дела, после чего ушёл обратно в палату. За окном было сыро и светло. Утреннее солнце освещало всё помещение, навевая радость и расслабление. В такую погоду хочется выйти погулять, подышать свежим воздухом, а может и нарвать цветов. Должно быть, здание в каком-то парке, ведь оно окружено деревьями и кустарниками.. Вот красивая рябина, ставшая ярко-оранжевого цвета, вот и ель, свесившая свои пышные ветки. Благодать. Красиво, не поспоришь. Вот и Григорий тоже так считает, подошёл ближе к окну, облокотившись руками о подоконник. На его губах проплыла невесомая улыбка, кричащая о его умиротворении и счастье. Запотевшее стекло собирало капельки, отражавшие солнце. Было ярко, весело.       Его медитации помешал очередной стук в дверь. Стоит привыкнуть... Это опять та медсестра, которая принесла его багаж. Она подозвала его, улыбаясь.       — Ну что, Гриша, пойдём, — Сказала она, кивая за дверь. — Крови не боишься?       Волжский немного удивился, но в прочем, понял что к чему. Не сразу, но понял. Кровь будут брать на анализы.       — Нет, не боюсь. — Ответил он, подходя.       — Вот и славненько. — Медсестра повела его за руку. Рука была сухой, дряблой. — Меня зовут Вера Васильевна, не бойся если что меня спрашивать, а то уже жалуются тут!       Может не стоило уходить в туалет..? Ладно, эти мысли он оставит на потом, чтобы вспомнить неловкие моменты перед сном. А сейчас это не важно.       Пройдя целый лабиринт из коридоров и кабинетов он наконец оказался в маленькой комнатке, где его усадили на кушетку. Кушетка была немного потёсанной, но в общем, ещё хорошая. Твёрдая, но хорошая.       — Если будет тошнить, кружится голова, сразу говори, не молчи. Брать из вены будем. — Сказала всё та же Вера Васильевна.       Григорий кивнул, говорить он не особо любил. В комнате было холодно, в прочем, как и везде. Тут было тихо. Так тихо, что было слышно как медсестра шуршала своим халатом. Она подставила столик, на котором была ванночка с иглой, пробирка и ещё что-то неизвестное. С виду инструменты не страшные. Игла была на удивление острая. Обычно были тупые, которые прорывали кожу.. Должно быть, будет не сильно больно. Руку ему положили на стол. Перевязали у предплечья какой-то ниткой. Он отвернулся, попытался отвлечься, ведь процесс не из приятных. Стресс конечно был, но не больше чем в другие разы.       И вот, он уже сидел у себя в палате, отдыхая. Ближе к часу дня, сказали, за ним придёт Вильгельм. Или как его прозвали: «Доктор Твангсте». Пора бы дописать свой рассказ. И вновь он криво сел перед тумбочкой, отрыл в кровати ручку, и стал писать. Дополнения как-то щёлкнули в голове, и Гриша сам того не заметив, дописал всё красиво и прилично. Надо было забить и всё сегодня написать, а не заставлять себя сделать это вчера. Ну, уже поздно сожалеть, что было, то было, время вспять не обернуть.       Опять стук в дверь. Снова. Походу это будет часто... На этот раз там показалась жёлто-грязная макушка.       — Григорий? Идёмте, нам в 34 кабинет. — Ни привет, ни пока.       Может Волжский был прав. Высокомерный какой-то. Ладно-ладно, это ещё не показатель. Может, он устал, что очень даже возможно. Хотя какая там усталость в час дня-то?       Гриша всё же пошёл за ним. Забрав свою бумажку с начириканной историей. В голове было пусто, ничего в голову не приходило.. Дверь кабинета открылась, там было так же пусто, как и в том кабинете, где он впервые встретил Вильгельма... Только окно было. Что радовало.       Стало будто чуть теплее... Хотя отопление не давали, да и резко как-то перепады. Почему-то он волновался, трепля вспотевшими руками бумажку. Твангсте же стоял спокойно, вычитывая что-то из своего планшета.. Будто пациента и не было, будто он тут один. Стоит, расфуфыреный, горделивый. А может он был прав, что этот немец мало чего стоит. За поступки людей ценить надо, ведь внешность у него, не по канонам, красивая. Острые скулы, аккуратная причёска, прямой, как по линейке, нос, тонкие, волнистые губы, ресницы светлые.. Глаза карии, но не тёмные.       Не успел Волжский его осмотреть, и обсудить сам с собой, как тот указал на кушетку. Опять кушетка. Указал опять ручкой.. Даже не посмотрел, не сказал ничего, а просто указал. Нет, он не дурак, поймёт, что, мол, садится надо, да только вежливость никто не отменял. Не нравится ему это всё. Ой как не нравится. Но быть тут ему ещё долго, так что остаётся только смирится и сесть на эту несчастную кушетку.       Вильгельм всё читал. Дело у Григория Фёдоровича было откровенно скучным. Ни насилия, ни убийств, ни курения, ни пьянок... Только один грех, мужеложство. И тут возникает вопрос: «А почему же он тогда болен?». Да просто так, скучно было мальчику, вот и решил попробовать что-то новенькое. Обычное дело, гормоны шалят. Сегодня придут его результаты и его через месяц-другой перпаратов выпнут отсюда. Но провести этот «сеанс» обязательно.       Твангсте протянул к нему руку, перед тем поправив очки, мол, бумажку свою отдавай. Волжский немного помедлил, но отдал. Он положил бумагу на планшет, читая. Подчерк предельно простой, что не удивительно. 3-4 абзаца.. Видимо, учится хорошо. Так-так, а содержание.. Оно было приторно-сладким, будто пока он это писал, то был где-то в розовых облаках вечера. Всё было таким сахарным, а ведь по нему не скажешь. Явно спортсмен, хорошая форма.. Широкие плечи, выделенная грудь, мощные ноги.. Но разве это не признаки избытка тестостерона? А голос у него какой? Должно быть низкий, раз избыток.. Только вот не состыковка! Почему же у него тогда гомосексуализм?       И вот, погрузившись в думы, он не заметил, как сильно съехали его очки, придавая ему глупый вид. От этого Гриша выглядел, будто сейчас лопнет. Дети, что с них взять? Хотя в этом возрасте он должен быть смиреннее и мудрее. Не стоит исключать индивиды, конечно...       Шатен на него всё поглядывал, изучал. Очки, может, и сделали его глаза больше раза в два, однако не восхититься глазами его невозможно. Как кристаллы, какой-нибудь янтарь.. Переливаются на дневном солнце как золотые нити, одним словом, завораживает. У Волжского тоже глаза необычные, вроде как и карие, да если на солнце посмотреть, то красные. Иногда его пугаются, шугаются, но а ему дела до этого нет. Пусть думают что хотят, и что он вампир, и что упырь, и что «богзнаеткто», ему до этого дела нет. А у Вильгельма они красивые. Нет, не то.. Они затягивающие, проницательные...       Говорят – глаза, это то, что выдаёт человека, кем бы он не был. Может это и правда.. Может и нет, узнает он это не скоро в любом случае..       Кажется, прошло минут пять. Вильгельм прокашлялся, поправив очки.       — Итак, Григорий.. Я попрошу Вас лечь, это нужно для большего эффекта. — Вильгельм подошёл ближе, глухо стуча каблуками своих, чёрных как смоль, туфлями. — Расслабьтесь, представьте что Вы сейчас дома.. Позвольте себе успокоится глубоко, как можно глубже.       Отчего-то стало неуютно.. Может от того, что Твангсте перешёл на хриплый полу-шёпот, а может от того что он зашёл к нему за спину, наклоняясь над его ухом.       — Ваши веки тяжелеют, и Вы примите только правильное решение, — Продолжал он, становясь всё ближе, ближе, ближе.. — Вы обретаете умиротворение..       Умиротворение не приходило, очевидно. Скорее хотелось засмеяться, да во всю голосину. Однако было что-то эдакое в его голосе. И, кстати, правда захотелось закрыть глаза.. Может что-бы не видеть Вильгельма, но это мы опустим. Не сильно важно.. Важнее, то, что Вильгельм начал свой рассказ. И на горло будто повесили гирю, изнутри.       — Представьте, что Вы идёте по тому самому коридору.. Что вы чувствуете и чувствовали тогда.. Представьте, как Ваш взгляд упал на товарища. — Говорил он, протягивая слова.. Гриша послушно представил, прикрыл глаза.. И увидел ту самую картину. — Вам кажется, между вами искра.. Та самая, описываемая в книгах и журналах. Вам приятно видеть этого человека, Ваш друг сегодня по-особенному красив..       Волжский всё пытался выстроить эту картину, что увидел Твангсте. Но почему-то его речи ползли по его телу, расплываясь ближе к животу, а потом проникали прямо внутрь, окутывая изнутри.. Так странно видеть вместо «того самого» его доктора.       — Но погодите, неужели он осквернит Вашу репутацию? А что-же сделает Ваша мама? Если об этом прознают учителя? Одноклассники? — Он говорил поэтично, но с такими придыханиями.. Кажется уши от них тают, превращаясь в маленькую лужицу. — Вы точно этого хотите? Что же случится после?...       Он знает, что может случится, сейчас как раз и последствия.. Но ему так не до этого.. Почему-то его голос окутывал его, а придыхания заставляли немного жмурить глаза. Его гипноз действовал совершенно наоборот. Запретный плод всегда сладок.       — Хотите ли? — Прошептал он на ухо, обжигая своим дыханием.       Это, видимо, было последней его фразой.       Решение было принято.