Куда пропала Пэнси Паркинсон?

Из земляного кома торчал грязно-розовый хвост толстого дождявого червя. Пэнси с отвращением отбросила от себя ком и схватилась за край кадки, чтобы побороть приступ тошноты. Более мерзкого зрелища ей еще не доводилось видеть, а ведь она видела хер Крэбба, когда тот бузотерил в раздевалке после матча. (Было бы чем хвастаться, конечно; сама Пэнси проникла туда, чтобы побыть королевой победивших и разделить их лавры). Ее руки были в земле и ее ногти были в земле, и под ногтями тоже была земля. На третий день она уже с трудом вымывалась, и приходилось подолгу стирать (то есть тереть) какую-нибудь тряпку, чтобы упасть потом без сил в постель. У Пэнси не было таких вещей, которые нуждались бы, чтобы их так терли — тонкая выделка, нежные ткани, все дела, — да и потребности стирать она до этого в себе не наблюдала, она же не домовой эльф. Однако потребность уснуть без грязи под ногтями видимо была вписана в нее до основания, поэтому выбора не оставалось. По крайней мере все эти заботы позволяли ей мастерски избавляться от Поттера, который целыми днями слонялся то по гостевому дому, то по Кроуэлл-стрит, то по Эдинбургу, и если б Пэнси спросили, она бы сказала, что не видела более бестолкового мракоборца. Три дня Пэнси, сама не очень понимая зачем, являлась в «Тысячелистник». Напросившись в помощницы, она однако выказывала не так много рвения. Приходила поздно, на горшки и землю смотрела скучающе, задавала множество ленивых уточняющих вопросов и после обеда уже ни на что не годилась, только на то, чтобы слоняться без дела. Пэнси подумывала, что как-то чересчур поспешно напросилась под действием необдуманного порыва, и ждала, когда уже Ионе все это надоест. Но к сожалению, той не надоедало. Она благожелательно встречала ее по утрам (не слишком рано конечно, ведь Пэнси сначала завтракала в том славном месте, потом медленно прогуливалась, а уже потом заворачивала к лавке), терпеливо и, чуть лукаво прищурившись, отвечала на вопросы и поясняла, не возражала, если Пэнси устраивала себе бесконечные перерывы или бродила по лавке, и каждый раз сердечно благодарила, когда бы Пэнси ни решала, что на сегодня благотворительности хватит. Удивительно, но даже того, что Пэнси делала — копалась, пересаживала, поливала, обрезала — было достаточно, чтобы почувствовать, что она трудится. Это поразительное открытие стало для нее чем-то вроде начала времен. Пэнси трудилась, и как бы ни была в этом плоха, каждый вечер ее ноги гудели, спину ломило, а под ногтями появлялась едва ли выводимая грязь, отдраив которую Пэнси падала в постель и мгновенно засыпала, не думая ни о ком и ни о чем: ни о родителях и далеком поместье в Кенте, где ей незнакома была концепция стирки, ни о более близком Хогвартсе, где в гостиной Слизерина кто-то смеется не над ее шутками, ни о Поттере, ни о Драко, ни об Астории, ни о том страшном незнакомце, ни о проходимце Блэке с его драными магловскими историями, ни о палочке и ни о всех тех заклинаниях, без которых жизнь порой казалась невыносимой. Она не думала ни о чем — Пэнси крепко спала и даже сны ее не тревожили. Иона показалась рядом и подцепила пальцами червя, выуживая целиком из кома. — Ты посмотри какой, — похвалила она его. — Жирнющий. Пэнси застыла с гримасой отвращения. — Знаю, выглядят они ну больно отталкивающе. — Иона опустила его обратно, и червяк слепо стал искать, как бы ему зарыться обратно. — Но и они нужны. Без них земля, считай, неживая. — Ужасно, — резюмировала Пэнси. Иона залилась девичьим смехом. — Иди домой, хватит с тебя на сегодня. Пэнси посмотрела на свои руки, на пальцы. Под ногтями черными полумесяцами виднелась земля. — Как почувствовать магию без палочки? Иона посмотрела на нее с ласковыми пониманием. — В твоем вопросе уже есть ответ. — Да? — ехидно спросила Пэнси. — И какой же? — Почувствовать. Магию нужно почувствовать. Она никуда от тебя не делась, она не заключалась в палочке, она всегда была в тебе. Но, полагаясь на палочку, волшебники целиком отказываются от чувствования. Если мы не будем смотреть глазами и слушать ушами, однажды даже открыв глаза и уши, мы с трудом разберем, что же такое творится вокруг. Нужно вспомнить, как чувствовать магию в себе. — И в окружающем мире, — добавила она, когда уже отошла и занялась обрезанием лишних побегов на вьющемся растении с лиловыми колокольчиками цветов. Колокольчики издавали мелодичный перезвон в такт движению ее рук. Как будто бы даже вторили ее движениям; получался такой танец. Музыка ветра на крыльце подпевала более глухим перестуком деревяшек. Пэнси застыла в этом моменте. Время стало как янтарная смола. Внезапно яркое зимнее солнце падало наискось сквозь клетку частого переплета, звенели колокольчики, дерево гудело, Иона напевала на незнакомом языке. Солнце путалось в ее осенних волосах, выхватывало искры в прядях. Черная мантия и фартук шуршали, в столпе света зависли пылинки и всполохи. Пахло перепрелой землей, земляникой и сеном. В глубине «Тысячелистника» таилась в тени маленькая зеленая дверь. Вдруг во всей этой картине четко обрисовалось одно — большие теплые глаза. А в этих глазах мох и дерево, папоротники и льдистые ручьи. Северное сияние. Иона смотрела на нее и говорила. Пэнси вздрогнула, время протолкнулось в узкое горлышко сознания и потекло. — Идешь? — А? — Ты идешь домой? — Да. — Пэнси кивнула, взгляд снова оказался прикован к той таинственной двери. — Иду. До завтра. — Она не могла не вернуться. — До завтра, милая. — Иона улыбнулась ей на прощанье. Пэнси повесила фартук на крючок возле двери и вышла из лавки, где ее захватило, подхватило и выбросило только у порога гостевого дома. Если бы кто спросил ее, как она добралась до своего пристанища, Пэнси бы не смогла вспомнить. Раздражающая личность Поттера о чем-то беседовала с Синклером. Пройдя мимо Пэнси только бросила сердитый взгляд, когда Поттер попытался о чем-то спросить. Не жизнь, а заточение! Ни шагу не ступить! Она поднялась к себе, хлопнула дверью и только тогда почувствовала, что тяжесть вопросов без ответов медленно спадает. Хорошо, когда есть место, где не нужно ничего решать, не нужно что-то там думать, прикидывать, прикидываться. Можно просто отыскать свои истоптанные домашние туфли, халат, статью Скитер, полную сплетен и… О, какое счастье! Пэнси бросилась к окну. Хогвартская сова! Не одна — две! Она чуть ли не подпрыгивала, когда отвязывала от когтистых лап послания, чуть не расцеловала сов. Всучила им огромную горсть угощений — сушеных мышиных хвостов. Пэнси была так взволнована и так томилась по содержимому писем, что даже не стала сразу их читать. Она хорошенько подготовилась: приняла ванну, отдраила ногти, заказала ужин. За окном зарядил противный зимний дождь вперемежку со снегом; Пэнси зажгла свечи (изрядно почиркав спичками). Уютный полумрак царил в ее комнате и пахло лучшими духами, она буквально готовилась к свиданию с этими крошечными весточками из большого мира. Пэнси чувствовала себя обновленной. Несколько дней она трудилась в лавке, имела дело с вершками да корешками. Несколько дней не думала ни о чем, кроме гигиены рук. Несколько дней в ее жизни царила восхитительная пустота. И как девственница перед лицом супружеского ложа, Пэнси трепетала перед таящимися в письмах секретами, потому что уже и помнить забыла, каковы спелые сплетни на вкус. — Ну-с, посмотрим, — протянула она, раскручивая наугад одно из писем. Сидя после ужина в большом удобном кресле, которое по счастью забыла трансформировать обратно в прошлый раз. Тео, это был Тео! Хвала небесам! Он конечно ничего путного не напишет, но как же Пэнси обрадаовалась, узнав его почерк. «Душенька моя! (вот так, без излишеств, я чувствую, что могу себе позволить подобное обращение после всего того, что между нами было). Итак, душенька моя, надеюсь ты не преставилась. Я ходил к Трелони и просил погадать на твое здоровье. Она показала мне чаинки и сказала, что моя кружка треснута. Кружка моей судьбы треснута, Пэнс! Мои чаинки сулили ретроградный Меркурий и я всерьез принял это на свой счет. По поводу тебя не было никакой информации, поэтому я решил все-таки написать. В конце концов ты либо ответишь мне, либо явишься приведением бродить по коридорам Хогвартса. В любом случае я получу тебя в качестве собеседника, так что мои шансы неплохи. Блейз спрашивал о тебе. Говорит, что я должен знать, где на карте магического мира обозначилось твое тело и твоя грешная душа. А я, представь, даже близко не в курсе! Зачем ты ему так срочно понадобилась, сукин сын конечно же не сказал, но намекнул, что есть дело, которое хотел бы с тобой обстряпать. Тут, Пэнс, признаюсь, я дико приревновал. Ведь после всего что между нами было, после всех этих подпольных игровых клубов в гостиной, после того, как мы принимали незаконные ставки на смерть Поттера во время ТТТ, после контрабанды веселящих зелий на территорию нашей любимой школы, после того, как ты толкнула в мои объятия ту хорошенькую когтевранку, а я помог тебе с тем интервью Скитер, — (словом, мы могли бы сгнить в каморке Филча, узнай кто о наших успехах) — после всего этого, какой-то Забини интересуется где ты. Вы что, переписываетесь у меня за спиной? А в остальном тут довольно скучно и ничего не происходит. Второй седьмой курс «послан нам за наши грехи» (так говорят маглы, когда страдают, а я страдаю). Пэнси, напиши мне, как твое здоровье, иначе я буду слать по кричалке в день. Вечно твоя задница, Тео!» Пэнси фыркнула. Забини. Вот уж с кем дела вести совсем не хотелось: ни выгоды, ни веселья — наверняка какая-то невыразимо напыщенная просьба. Однажды Забини попросил ее попробовать вино, как оказалось присланное его матерью с их винодельни в Италии. Пэнси этого не знала и назвала вино кислятиной, и Забини игнорировал ее весь пятый курс. Не напоказ, а реально игнорировал. Как будто она перестала существовать. Это был самый отбитый человек, которого она знала, так что нахуй его просьбы. Ах, Тео! Пэнси приложила письмо к груди. Лгунишка. Скучный восьмой курс, совсем там у них ничего не происходит, ну-ну. Хотя она была искренне рада читать его скачущие строчки и знать, что он о ней не забыл. Это ее согрело. Поэтому не без трепета Пэнси развернула послание от Милисенты — конечно оно было от Милисенты, в этом Пэнси даже не сомневалась. «Пэнси! Пэнси, неужели письмо от тебя!!! Поверить не могу! Салазар, я так взволнована! Мы уже и не знали, что думать, куда ты делась! Я написала родителям, что ты не вернулась, и они спрашивали у мистера Паркинсона, а тот сказал, что не знает. Так и сказал! Вот это да! Так ты просто свалила? Ну ты даешь! Это же настоящий поступок! Никаких больше классов, экзаменов, терпеть эти рожи каждый день, Салазар, как я завидую! Мне бы твою смелость! Но ты же знаешь, у мамы не лучшее здоровье, я бы не стала ее так огорчать! Почему ты ничего не сказала мне? Где ты сейчас? Я могу навестить тебя на зимних каникулах!» (Пэнси поморщилась. Будет ли среди этих восклицаний хоть что-то путное?) Хогвартс стал настоящей помойкой, но ты, должно быть, и не удивлена. Мы вынуждены каждый день слушать, как эта драная кошка разливается в поддерджу грязнокровок. Пэнси, тут стало гораздо хуже, чем было при Дамблдоре. Магловедение теперь обязательно для всех. А когда задают проекты, то в пару непременно ставят с грязнокровкой. Конечно на всех грязнокровок не хватает, поэтому их в первую очередь выдают чистокровным. Я на всех проектах в паре с Дином Томасом. Словами не могу передать, как это отвратительно!» (Тут Пэнси закатила глаза. Сама Милисента тоже не была чистокровной, хоть ее фамилия и относилась к Священным двадцати восьми, но все знали, что в ее ветку рода затесалось некоторое количество маглорожденных, так что она максимум считалась полукровкой. Оттого и кричала громче остальных). «Но я-то ладно, Томаса еще можно терпеть. А вот Драко вообще досталась Грейнджер! Представляешь! Драко в паре с Грейнджер. Бедолага, на него смотреть иногда жалко, так он старается держаться с достоинством. Но я его прекрасно понимаю: о каком чистокровном достоинстве может идти речь, когда тебя буквально заставляют на пару с грязнокровками изучать их же, грязнокровок, мир? На первом же докладе Грейнджер без конца перебивала его. А он даже названия эти выговорить не мог — да никто не смог бы! Это было так унизительно, и я уверена, именно этого и добивалась старуха, когда разродилась подобной чушью. Чтобы мы всем курсом наблюдали, как представителя одного из самых уважаемых домов поправляла какая-то грязнокровка! Но куда там! Она же теперь звезда! Первогодки берут у нее автографы! А эта Грейнджер только делает вид, что все это ей не нравится! Но ты бы видела, с каким видом она выступала в паре с Драко. Ох, это был ее звездный час! Она упивается нашим положением, тем, что мы теперь и слова сказать не можем без того, чтобы из Министерства не явился очередной проверяющий. В общем полнейший мрак, хорошо что ты этого не видишь. На такое невозможно смотреть без желания хорошенько блевануть. Пэнси, напиши, пожалуйста, где ты! Я приеду, как смогу! Целую тебя, Мили». Мерлин, нет. Пэнси скривилась. Чтобы эта баржа разнесла ей сделавшийся привычным местный жизненный уклад? Пэсни даже параноика Поттера готова была терпеть, но не Булстроуд. Потом ее губ коснулась мрачная улыбка. Бедняжка Драко, в паре с Грейнджер. Отчитан и унижен. Надо же, и от Тео ни слова об этом инциденте, а ведь Драко должен был плеш проесть всем в мальчишеской спальне насчет случившегося. Но Тео промолчал, и его молчание сказало больше, чем слова. Пэнси потянулась в кресле, задула пару свечей, сгустив сумрак вокруг. На столе перед ней помимо писем лежала книжка из лавки Блэка. Как досадно, что теперь у нее нет палочки и нельзя подстроить пару козней в отместку за его гнусные книжонки. Это сейчас было бы так кстати — зло повеселиться. Возможно даже подвесить его вниз головой… Какое-то движение позади насторожило ее, развеяло туман мрачных помыслов. Пэнси привстала и оглянулась. Если не считать стола у окна, где она сидела в свете последней свечи, вся комната таила один сплошной секрет. Ее продолговатая форма крайне способствовала скоплению теней. Пэнси встревоженно пошарила взглядом в черных углах. Но не пристало ей, потомственной ведьме, пускай и без палочки, бояться шорохов. Пэнси фыркнула как можно громче и уселась обратно, глядя в окно на улицу, где постанывали от ветра деревья. — Сейчас Поттера позову, — сказала она вслух насмешливо. — Пусть стережет меня, раз ему так приспичило. Грубая ладонь схватила ее, зажав рот, и дыхание смерти задуло встрепенувшееся пламя свечи.