Тенета любви

Перелетная птица высоко парит в небе. Она время от времени размахивает своими большими крыльями, набирая нужную высоту. Ее перья, некогда белоснежные, сейчас приобрели сероватый, грязный оттенок. Журавль, изголодавшийся и потерянный, пытается изо всех сил нагнать свою стаю. Птица то и дело смотрит вниз, выслеживая добычу и место, чтобы немного отдохнуть. Ей жизненно необходимо где-то на время осесть, найти теплое место, восполнить потерянные силы и вновь взлететь вверх, оставшись верной и преданной своим крылатым сородичам. Сонён неотрывно следит за ее полетом, задрав высоко голову и приставив ребро ладони к глазам, чтобы укрыться от яркого солнца. Оно яркое и ослепляющее. Такое же, как в тот день… Шестнадцатилетняя Сонен, понурив голову, возвращается домой со школы. Солнце нестерпимо нагревает девичью макушку. Еще вот-вот и ее схватит солнечный удар. Но не обращая внимания на жар, она идет, шаркая ногами, угнетенная собственными мыслями. Сегодня был контрольный тест, на котором она получила позорные шестьдесят два бала по обществознанию. В параллельной жизни Сонён непременно бы плюнула на эти несчастные, ничего не значащие цифры и припеваючи пошла домой. Но не в этой. В этой вселенной ее обязательно ждет поучительный «разговор» с Гванджином. Пульсирующая головная боль от жаркого солнца усиливается, как только раздается лязг ворот и пожилой охранник впускает школьницу домой. Девочка входит в особняк, прислушиваясь. Эта противная привычка, выработанная уже на подкорке сознания с тех самых пор, как умер отец. Подозрительно тихо. Она решает рассказать все дяде прямо сейчас, чтобы покончить с этим как можно скорее и запереться в своей комнате до самого вечера. Как и всегда. Одолеваемая тяжелыми мыслями, Сонён тяжелой поступью поднимается на второй этаж, направляется в кабинет отца, который сейчас принадлежит Гванджину. Мерзкий ублюдок сразу занял его после кончины брата и переделал в комнате все на свой лад. Сонён поначалу ужасно это раздражало, она расставляла все вещи по своим местам, возвращала все, как было, как оставил ее папа… так, как привык это делать отец. Но вскоре прекратила это делать, поняв всю бессмыслицу действий. Сердце инстинктивно начинает гулко биться где-то в горле, усиливая тошноту, когда она подходит к массивной двери. Она прикладывает ухо к прохладному дереву, вслушивается в то, что происходит за ним. Какая-то возня, звук упавшей настольной лампы и… Стон матери?! Сонён отскакивает от двери, словно та внезапно воспламенилась, обжигая ее вместе с ее любопытством. Она не верит своим покрасневшим от ужаса ушам, пятится назад. Девочка неловко оступается и сбивает высокую вазу позади нее. Как назло. Звон разбившегося фарфора режет перепонки. Рваный выдох. Дверь распахивается. На пороге стоит Гванджин, весь взлохмаченный. Он тяжело дышит, пытаясь наспех застегнуть ширинку. Словно не хочет даже скрывать то, чем он занимался минуту назад. Словно выставляет это напоказ. Мужчина оглядывает вжавшуюся в стену Сонён замасленными глазами. — Что? Хочешь присоединиться к своей шлюхе-матери? Он омерзительно скалится, подходит к ней ближе. Шаг. Еще один. Сонён чувствует во рту подступившую желчь, когда до нее доносится запах его пота. Запах духов ее матери. — Не трогай ее, — женский стальной голос разносится позади него. Мать Сонён подходит к ним, пытаясь рукой оттолкнуть мужчину обратно в кабинет. Не смотрит в глаза дочери. Просто не может. — Пусть присоединится. — Он недовольный, все-таки делает шаг назад, давая Сонён шанс на долгожданный вдох. — Ты можешь многому научить свою дочь. Гванджин облизывает губы, похотливо глядя то на женщину, то на ребенка. Сонён не в силах сказать что-либо, будто проглотила язык. Ей остается только сильнее вжаться лопатками в стену и ждать дальнейшего исхода событий. — Ты знаешь, — мистер Пак переминается с ноги на ногу, тряся указательным пальцем в воздухе, — твоя мать истинная представительница нашего клана. Знаешь почему? Даже после смерти твоего отца она готова оставаться преданной своему нынешнему ХОЗЯИНУ. Тебе многому стоит поучиться у этой мудрой женщины. — Гванджин… — женщина умоляюще смотрит на него, мысленно просит прекратить. Ее глаза блестят, наполняясь слезами. Слезами отчаяния. Сонён переводит взгляд на маму. Длинная темная коса растрепалась, верхние пуговицы блузки сорваны, обнажая чересчур похабный бордовый бюстгальтер. Девочка тихо всхлипывает, начиная пятиться к лестнице. На выход. На свободу. Ей хочется сорваться с места и унестись прочь. Подальше от этих людей, от этого дома, от этой жизни. Ей хочется бежать. Бежать без оглядки, сжигая на бегу все воспоминания. Все эти проклятые моменты, начиная со смерти отца и по сей день, уничтожают ее, выжигают все чувства, выскабливают внутренности на сухую, заставляют юную Сонён навсегда покрыться уродливой кровавой коростой. Шаг назад. Она не успевает ухватиться за поручень, когда каблук туфли опасно соскальзывает со ступеньки, и тело девочки летит вниз. — Сонён! Голос матери пробивается сквозь вспышки страдания, когда тело раз за разом бьется об острые края ступенек. А затем наступает сладкая темнота, которая избавляет от тупой головной боли… — Соня? — конюх осторожно касается плеча. Он уже десять минут стоит возле девушки, наблюдая как та неотрывно глядит вверх. — Ты замерла, словно статуя. Все в порядке? Запах горелой папиросы заставляет Сонён недовольно цокнуть языком, возвращаясь в реальность и обращая свое внимание на мужчину. — Я же не раз говорила вам, чтобы вы на территории ранчо не курили. Неужели так сложно запомнить? — Помню-помню, сено быстро воспламеняется, — он смущенно смеется и тушит сигарету о забор. Тонкая линия дыма красиво корчится, поднимаясь к небу, где птица уже отыскала и присоединилась к журавлиному строю. Она гордо парит среди облаков, помня главное: преданность всегда приносит свои плоды.

***

— Поймите, господин Чон, это для вашего же блага, — Мичжун сидит вполоборота на переднем сидении автомобиля, поглядывая на своего недовольного хозяина. Чонгук планирует поехать в гостиницу ранним утром, чтобы разобрать кабинет отца. И планирует он это сделать за рулем своей машины, в полной тишине, концентрируясь лишь на пустынной в такие часы дороге, подумать о своем, расставить все мысли аккуратно по полочкам. Но консильери не дает этого сделать, ссылаясь на повышенную безопасность. В такие дни, когда происходит внезапная для всех кланов смена власти, велика вероятность мятежей и конфликтов внутри мафиозного мира. — Господин? — Я понял, Мичжун, не нужно мне повторять это из раза в раз, — он кивает, устремляя взгляд на окно. Господин… Его до сих пор передергивает от этого обращения. Да, он достаточно тщеславен и самовлюблен, но парень привык доказывать свою значимость, бороться за нее через пытки, унижения и насилие. Но просто принимать такую форму обращения он пока что не желает, как и его новую «компанию», состоящую из подручных и телохранителей. Черный тонированный Роллс-Ройс Спектр останавливается у главного входа. Один из охранников открывает дверь, выпуская Чонгука. Парень, засунув руку в карман брюк, неспешно заходит в теперь уже его гостиницу. От этого факта почему-то меняется привычный интерьер. Он начинает замечать те детали, что раннее были невидимы его глазу. А еще замечает того самого администратора в нелепых очках, который сейчас стоит у стойки отеля, приветливо улыбаясь. Внутренний голос при виде этого паренька тут же просыпается, назойливо нашептывая свои подозрения. Чон, нахмурив брови, меняет траекторию своего пути, не сводя глаз со служащего отеля. — Господин Чон, доброе утро, вы так рано, так неожиданно, добро пожаловать, — парень начинает тараторить все быстрее по мере того, как Чонгук сокращает между ними расстояние. Он клонит голову вбок, замечая на полке под стойкой зажигалку. Золотой небольшой прямоугольник с выгравированным на нем оленем привлекает внимание парня. Тот вопросительно смотрит на неожиданную находку, пытаясь сопоставить один пазл к другому. Не сходится. — Дай мне ее сюда, — он пальцем указывает на предмет, наблюдая как администратор меняется в лице, хотя изо всех сил пытается сохранять спокойствие. Чертов сукин сын не умеет заметать за собой следы. Холодный металл ложится на раскрытую мужскую ладонь. Олень гордо смотрит на парня своими высеченными глазами. Чон открывает крышку и резким движением прокручивает колесико вниз, высвобождая пламя наружу. Ничего необычного. — Откуда она у тебя? — Наверное, забыл кто-то из посетителей, — администратор дергается, шумно дышит носом, выдавая себя с потрохами. Подонок. — Посетитель говоришь… — Чон медленно опускает голову, возвращая свой взгляд зажигалке. Он подумает об этом позже. Подумает и выпотрошит обоим внутренности. Обещает. Ничего не сказав, парень разворачивается и молча идет к лифту, пропуская мимо ушей приветствия работников. Мысли собираются в одну огромную жирную точку, перерастая в воронку, которая затягивает все и всех вокруг себя. — Приведи мне охранников клуба Аморе, что работали в прошлую среду, — ему даже не нужно оборачиваться в сторону Мичжуна, зная, что тот обязательно будет идти рядом. Нога в ногу со своим хозяином. — Будет выполнено, господин. Спустя пару минут Чонгук стоит напротив двери. Он поднимает глаза вверх на золотую табличку, на которой написано «Мистер Чон. Генеральный директор». Чтоб ему провалиться. Он чертов генеральный директор. Рана на плече начинает о себе напоминать пульсирующей ноющей болью. Парень рефлекторно ведет плечом в попытках унять ее. Тщетно. — Здравствуй, отец, — он здоровается с тоскливой тишиной, переступая порог кабинета на выдохе. Все вещи лежат так, как оставил их отец в ту ночь. Ручка, валяющаяся под столом, упавшая, по-видимому, оттого, что отец не ожидал сердечной боли и хватался за все подряд в приступе агонии. Черт… Кипа бумаг, разложенная в хаотичном порядке. Не докуренная сигарета, пепел которой рассыпался по рабочему столу. Что-то колит, щемит в душе и воет белугой от этой картины. Парень втягивает носом воздух, пытаясь уловить последний запах близкого человека. Но его нет. Исчез так же, как и сам отец. Навсегда. Чон подходит к столу, берет отцовскую пачку сигарет и, выуживая оттуда одну, закуривает. — Одолжишь? Ты, ведь, терпеть не мог мои сигареты, — он разговаривает с тишиной. Потому что так легче. Легче принять до конца утрату. Легче осознать, что теперь это его кабинет и та золотая табличка теперь уже о нем. Он садится в кожаное кресло, запрокидывая голову назад. Хочется плакать, но похоже он полностью истрачивает эту функцию там, на похоронах. Он никогда не плакал в своей жизни, ведомый стереотипом, что мужчины не плачут. Чонгук дает себе волю эмоциям лишь единожды, прощаясь с отцом. Сейчас же его глаза — блядские кратеры вулкана, по которым ныне будут течь не слезы, а всепоглощающая лава. — Курил ты не менее дерьмовые сигареты, пап, — он усмехается самому себе, туша сигарету в пепельнице. Черт возьми, он разговаривает с самим собой. Так и до психиатрической больницы не далеко. Стук в дверь заставляет парня развернуться лицом ко входу. — Войдите. Дверь открывается, и в комнату входят двое телохранителей, каждый из которых держит охранника. Феноменальная скорость. Мичжун определенно профессионал своего дела. — Вы свободны. Телохранители оставляют их наедине, плотно закрыв за собой дверь. Чонгук медленно встает, похрустывая шеей в предвкушении. Хруст напряженных суставов. Хруст будущей чужой боли. Он медленно, мучительно медленно подходит к парням, на чьих лицах полыхают непонимание и агрессия. Чон скалится в удовольствии от осознания, что он в скором времени сотрет эту агрессию к чертям собачьим. — Не вкуриваете почему вы здесь? Ответа конечно же нет. Но он готов спорить, что охранники прекрасно понимают почему они здесь. Парни стоят смирно, выжидают что будет дальше, глядя на Чонгука исподлобья. Он наклоняет голову с легкой усмешкой, ловит взгляд того, что слева. Тот щурится. То ли от страха, то ли от нежелания смотреть в глаза самого дьявола. — В тот день, когда завязалась потасовка с Вишневским, — низкий голос Чона заставляет присутствующих затаить дыхание, покрываясь мурашками. Он обходит своих гостей по кругу, скрестив руки на груди. — Я очень рассчитывал на то, что вы вмешаетесь и оттащите чужака от меня. Ведь я был на своей территории. На своей! Воздух в кабинете намагничивается, искрится. — И я очень не люблю проебываться в собственных рассчетах. Удар. Он со всей силы бьет одного из охранников в живот, попадая по печени. Мужчина вскрикивает. С размаху падает от очередного удара в челюсть, Чонгук выбивает ее с тошнотворным смачным звуком. Несколько зубов катятся по полу. Кому-то скоро понадобится помощь дантиста. Чон подносит ладонь к лицу, рассматривая отцовский перстень вблизи. Черный опал перепачкан кровью, становится еще более привлекательным, отражаясь в глазах парня. Он сжимает пальцы в кулак, стреляет взглядом в последнего охранника. Мужчина тяжело сглатывает, дрожит всем телом. Ему страшно. Очень страшно. — Не бойся, — он произносит сквозь сопливый вой и влажный кашель. Ему буквально сносит голову от эйфории. Так жутко и одновременно спокойно. Будто тот зверь, которого все это время держали в клетке, наконец выпустили на свободу. — Тогда мне тоже было страшно, но это нихуя не помогло. Он замахивается и бьет в солнечное сплетение. Мужчина хрипло кричит, хватаясь за место удара. Пытается сделать вдох. Но не получается. Выпучив глаза от боли, он сгибается пополам, сплевывая густую слюну. — Мичжун! Консильери тихо заходит в помещение, оглядывая присутствующих. Он встает по стойке смирно, заведя руки за спину. Ждет команду. — Красивая картина, да? — Чонгук возвращается к столу, тяжело дыша и закуривая уже из своей пачки сигарет. На лбу выступила легкая испарина. — Отведи их в Аморе, прямиком к их хозяину. Пусть это будет его подарком для меня в честь моего второго дня рождения. — Будет выполнено, господин.

***

Языки пламени высоко танцуют, разрывая ночное беззвездное небо своим дьявольским танцем. Знойный, всепожирающий костер жадно облизывает деревянную постройку, заглатывает крышу, не жалея и не щадя никого на своем пути. Лошадиный отчаянный крик доносится из горящей конюшни. Запах гари и подожженной плоти резко бьет по носу. — Нет! — заспанная Сонён в одной пижаме и босиком бежит со всех ног к месту пожара. — Вытаскивай их! Вытаскивай! Бедный конюх, который оказался здесь одновременно с девушкой, боится войти в самое сердце разбушевавшегося огня. Он топчится на месте, озираясь вокруг, ищет посторонней помощи. Но никого, кроме них на участке нет. Среди оранжево-красных всполохов виднеется силуэт Фортуны, мечущейся в приступе паники. — Приезжай, молю тебя, — Сонён кричит кому-то в телефон, откидывает его на траву и бежит куда-то в бок. — Соня! Ты куда? — мужчина в панике не знает что делать и за что хвататься. Ноги словно приросли к земле от открывшейся перед ним картины: конное ранчо горит. И не просто горит, а полыхает, озаряя небо не хуже июльского солнца. — Приди в себя и помоги мне! — девушка всучивает тому ведро воды, держа в руке второе. Она забегает внутрь, не обращая внимания на протесты. Глаза тут же начинают нестерпимо щипать. Сонён рукой прикрывает лицо, уворачиваясь от огня. Она ищет. Ищет среди этого огненного хаоса своих лошадей. Спасти. Спасти всех или только одну. Неважно. Нужно хотя бы попытаться. Найти лошадь, ополоснуть водой и аккуратно вывести, не навредив. Она делает глубокий вдох и заходится громким кашлем. Черт возьми. Сонён практически ничего не видит. Глаза застилает пот, ручьем стекающий по лицу. Босые ноги горят от полученных ожогов. Ступать нестерпимо больно, но девушке плевать. Она медленным шагом, стиснув зубы, продвигается глубже внутрь, держа ведро перед собой. Она не верит. Не верит в происходящее. Будто это страшный сон плывет по ее сознанию кораблем-призраком. Он жжется вещим ужасом, заставляя принять реальность. Это все реально. Ее конное ранчо в огне. Ее лошади горят. Она тяжело дышит через рот. Задыхается. Жарко. Очень, очень жарко. Блять. Она заглядывает в каждый угол, готовая выдрать себе глаза от застилающего дыма. Где-то вдалеке слышит жалобные звуки своих животных, но тело уже не слушается. Оно поддается власти огня, намереваясь вытолкнуть девичье сознание из себя. Нужно уходить. Еще чуть-чуть, еще одна ебанная секунда и… — Твою мать, Сонён. — Знакомые руки грубо обхватывают за талию, отчего девушка опрокидывает ведро с водой. Ее несут прочь. К воздуху. На выход. На свободу. — Фортуна… Нет, там моя Фортуна, — глотнув свежего воздуха, девушка приходит в себя, но вместе с этим возвращается леденящая душу паника. Она выбралась, а животные нет. — Я должна вернуться, отпусти меня! — Следи за ней, я сейчас. Чонгук снимает пиджак и наспех накидывает на плечи Сонён. Делает глубокий вдох и вновь входит в конюшню. Рукавом рубашки прикрыв нос, он пробирается по тому же пути, по которому шел минуту назад, попутно заглядывая в каждое стойло. Никого. Пусто. На периферии зрения он замечает черный большой силуэт. Повернувшись, он узнает Фортуну. Лошадь лихорадочно крутится вокруг своей оси, копытом сбивая кусающее ее тело пламя. Парень делает резкий выпад вперед и хватает ту за гриву, потянув на себя. Фортуна пугается, брыкается и злобно фырчит, но все же поддается, животным чутьем чувствуя скорое спасение. Шаг за шагом они преодолевают путь обратно. У Чона начинает заметно кружиться голова, а легкие словно набиваются ватой. Нужно сосредоточиться на выходе. Думать о выходе и всё. Остается всего пару метров, как внезапно прямо перед его носом балка, держащая крышу, срывается вниз, преграждая путь назад. — Твою ж мать! — он кричит, слыша как позади испуганно ржет Фортуна, вставая на дыбы. Черт их всех побрал. Нужно искать второй выход. Чонгук беспомощно оглядывается, не в силах разобрать ничего вокруг себя. Он поворачивает лошадь влево, решая обойти конюшню по периметру. Рубашка неприятно прилипает к мокрой спине. Глаза уже практически ничего не видят, а рукав, служащий своеобразным фильтром, не спасает. Не вдохнуть, не выдохнуть. Он в огненной ловушке. Заперт с обезумевшей лошадью посреди ночи. Неужели это его конец? Вот такой? Херов супер-герой. Дойдя до противоположной стены, он еле различает очертания узкой двери. Выход! Он высоко задирает ногу и бьет по двери. Раз. Тошнотворно-сладкий запах горелой плоти дурманит голову. Два. Лошадиный крик бьет по ушам. Он его будет ненавидеть до конца своей жизни. Три. Дверь сдается и с хрустом вылетает с петель. Чонгук тащит из последних сил уже отяжелевшую лошадь на выход. Падает на колени, тяжело дыша и заходясь в сиплом кашле. У него получилось. Господи, он не сдох. — Чонгук! Женский крик раздается прямо над ним. Ледяные руки касаются его мокрой насквозь рубашки, вызывая неприятные ощущения. Хочется сбросить ее руку, но парень внутренне останавливает себя. — Чонгук, остальные? Где остальные лошади? Остальные? Твою мать, она серьезно? Остальные скорее всего мертвы, сгорели заживо или задохнулись от дыма. Он физически не смог бы вытащить все конное ранчо, это более чем понятно. Но он не хочет высказывать свое возмущение девушке. Не сейчас. Вместо этого он поднимает голову наверх, встречаясь с полным надеждой взглядом. Черт… — Сонён… До нее доходит. Она все понимает за пол секунды. Лицо пронзает гримаса боли. Дулом в упор, простреливая насквозь. Что-то внутри нее с громким хрустом надламывается, он готов поклясться, что слышит это. Девушка падает вместе с ним на колени, заходясь в истерическом плаче. Пиджак сползает с плеч, падая на высохшую траву. — Киса, не надо, — он хватает ее за плечи, притягивая к себе. Шепчет на ухо что-то успокаивающее, что-то примитивное, на что способен сейчас его полузадохнувшийся мозг. Качает ее из стороны в сторону, словно маленького ребенка, который потерял любимую игрушку. — Т-ш-ш-ш… Конюх подходит к лежащей без сознания Фортуне, осматривая ее. Его тяжелый взор не сулит ничего хорошего, когда он встречается взглядом с парнем. Чонгук предостерегающе качает головой, поспешно встает вместе с Сонён, не давая мужчине проронить ни слова. — Я отведу ее в дом. Он заходит внутрь, ориентируясь между комнатами наугад. Ему нужна ванна. Срочно. Ему играет на руку, что в особняке сейчас никого нет, кроме спящего охранника. Стоит глубокая ночь, обслуживающий персонал давно закончил свою работу, а мистер Пак… В пекло его. Туда же, где он только что был. Сейчас он не важен. Важна она. Ее нужно успокоить. Привести в чувство. Ведь она позвонила ему. Значит, Сонён нуждается сейчас именно в нем. Отворив очередную дверь, Чонгук таки находит ванную комнату. Заводит внутрь девушку и включает кран, выкрутив его до максимума. Ледяная вода заполняет ванну. Ей сейчас нужно остыть. Цитрусовый запах смешивается с запахом гари. Он вдыхает этот коктейль из ароматов, когда подходит к ней вплотную. — Что ты делаешь? — сквозь непрекращающиеся рыдания произносит Сонён, наблюдая, как парень снимает с нее пижаму резкими, грубыми рывками. — Молчи. Громкий вскрик отражается от стен комнаты, когда Чон поднимает послушное тело и ставит его под упругую струю воды. Плач переходит в вой. Вой горя. Вой раненого зверя. Вой матери, потерявшего своего ребенка. Слезы катятся вниз, соединяясь у подбородка. Она не смотрит на него, смотрит вниз, обхватив себя руками. — Тише, тише, малышка, — он гладит ее трясущимися руками по волосам, по лицу. Тянется к ней, покрывая ее лицо мелкими поцелуями. — Я все восстановлю, слышишь? Я отстрою конное ранчо. Все будет, как прежде. — Прежде уже не будет, — она скулит, уткнувшись в его плечо. Эта фраза бьет его под дых. Он плотно сжимает челюсть, отчего желваки начинают ходить на его лице. Он бы не стал ради одного человека губить весь мир. Нет. Этого слишком мало. Он бы позволил этому прогнившему миру сгореть. Сгореть ради нее. Так пусть он сгорит к чертовой матери. Пусть горит, извиваясь в муках, в предсмертных конвульсиях, в безумных страданиях. Пусть горит. — Я сожгу каждого кто сделал это, — он шепчет ей, прижавшись губами к ее холодному лбу. — Пусть этот мир сгорит ради тебя.