Тенета любви

Капли дождя барабанят по плотной ткани черного зонта. Они, разбиваясь, хаотично падают на черный костюм парня. Он стоит, держа руки сцепленными в замок на уровне паха. В руках комкает черную нарукавную повязку, так и не решившись ее надеть. Ни единой эмоции на его лице. Словно стоит не человек, а восковая фигура. Лишь тихое, ровное дыхание выдает его за живого. По правую руку от Чонгука стоит теперь его консильери — Мичжун. Мужчина намного выше его ростом, он держит перед ним зонт, который не спасает от проливного дождя. На похороны пришла вся корейская мафия. Тенета, Адамант и многие другие, услышав о смерти Чона-старшего, стоят сейчас вокруг прямоугольной ямы, ожидая последней, прощальной встречи с бывшим главарем Химеры. Рядом с вырытой могилой находится маленький круглый стол, на нём несколько свечей, которые так и не зажгли из-за непогоды, и фотография покойника. Мужчина средних лет лучезарно улыбается в объектив камеры, отчего мелкие морщинки собрались вокруг его глаз. Наверное, в тот момент Чон-старший был искренне счастлив. Отец… Чонгук с начала мероприятия старается не смотреть на фотографию, но не сдерживается и лишь на секунду поднимает взгляд на нее. Господи… Он резко опускает голову вниз, закрываясь от всех упавшей на лицо челкой. Как же никого не хочется видеть. Каждого из присутствующих терпеть не может. Каждому хочется смачно плюнуть в лицо, чтобы они перестали строить скорбящие лица. Он кожей чувствует, как они ликуют, избавившись от занозы в заднице в виде его отца. Он знает, как он им всем был поперек горла. Через Чона-старшего проходил практически весь импортный товар, он контролировал открытие каждого туристического агентства, заставлял их подписывать с его гостиницей контракты и после драл огромные проценты. Гробовая тишина, прерываемая лишь жалобным карканьем ворон и шумом дождя, проникает в легкие, как раковая опухоль, выжигая все живые ткани изнутри. Хочется прокашляться, выхаркнуть злокачественную дрянь, но нет никаких физических сил. Боковым зрением Чонгук замечает белый платок, запутавшийся в тонких девичьих пальцах. Тех самых, которые он несколько дней назад сжимал в своих руках, целовал каждый дюйм, чувствовал их на своем теле. Ему хочется снова почувствовать их касание, чтобы она дотронулась до его щеки, взглянула в его глаза. Чтобы она вдохнула в него жизнь, как прошлой ночью. Но Сонён лишь упрямо смотрит вперед, туда, куда скоро положат его отца. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь… — глава траурной процессии занимает место возле ямы. Его голос тихий и убаюкивающий. Под такой тембр впору заснуть, укрывшись теплым одеялом и ни о чем не думая. Чонгук опускает глаза вниз, старается переключить поток своих мыслей в совершенно другое русло. Нужно заняться гостиничным бизнесом, поднять все старые документы, наконец в них разобраться… Теперь многое ложится на его плечи, нельзя оплошать, ведь он дал слово… — …Сердца наши наполнены горем, но мы знаем, что его душа найдет покой в вечности… Взор на черные кожаные туфли замыливается, зрение предательски плохо фокусируется из-за подступивших слез. Черт… — …Пусть память о нем будет источником утешения и силы в этот трудный час… Плечи начинают дрожать в беззвучном плаче. Чонгук больше не может сдержать нахлынувшие эмоции. Он держался все это время, не планировал давать волю своим чувствам, но этот мужчина выкорчевывает из него все чувства своей речью. Мичжун успокаивающе хлопает парня по плечу, что-то тихо говорит, наверное, что-то успокаивающее. Что еще можно сказать в таких случаях? «Не плачь». «Все пройдет». «Время лечит». «Он сейчас в лучшем мире». Да-да, эти слова созданы, чтобы утешить, помочь смириться с необратимым. Но как не плакать, если осознание больше никогда не увидеть этого человека сводит ноги в судорогах, выкручивая в разные стороны? Как верить, что все пройдет, если боль потери — черный кратер в сердце, который ничем не заполнится? Как дождаться момента, когда время начнет лечить, если оно отныне будет тебя медленно убивать, каждый раз напоминая о том дне, когда отца не стало? Отец… — Папа… — парень шепчет, когда видит, как закрытый гроб, обтянутый в красную шелковую ткань, медленно опускают в яму. Такого же цвета ткань, покрывающая крышку гроба с золотыми инициалами, немного съезжает в бок. Ему хочется остановить мужчин, выровнять ткань, но в рот как будто набили вату. Чувствует, как намокают его волосы, выйдя из-под зонта. Он на негнущихся ногах подходит ближе, берет горстку мокрой земли и кидает вниз. Один раз… Он мысленно просит прощения у отца и сам прощает его. Второй раз… Он мысленно обещает повзрослеть, вспоминает слова отца, обещает ни о чем не жалеть… Третий раз… Чон-младший чувствует, как незримая корона тяжело садится на голову, впиваясь в кожу. Татуировка будто оживает на его спине. Химера встряхивает волосатую морду и вытягивается, пробуждаясь от долгого сна. — Господин Чон, какой красивый перстень, — Чонгука коробит это обращение. Хочется грубо исправить мистера Пака, который подходит сразу после того, как все церемонии были соблюдены, но, глубоко вздохнув, сдерживает свой порыв. — Продолжите его носить после отца? Чон опускает глаза вниз, осматривая перстень на указательном пальце. Даже под хмурым небом, в отсутствии солнца черный опал притягательно блестит изнутри. — Да, господин Пак, это фамильный перстень, — голос хрипит от долгого молчания и плача. — Прими мои соболезнования, — Пак вытягивает правую руку на прощание. Парень смотрит на нее, поднимает глаза на мужчину. Он не хочет ее пожимать. Не потому что не хочется. Совсем нет. Потому что предплечье еще дает о себе знать. — Простите, боевое ранение, — он низко кланяется, делая шаг назад. Он сейчас слишком подавлен для препирательств. Чонгук круто разворачивается на пятках и идет вон из кладбища, с ним равняется Мичжун и несколько телохранителей, замыкая хозяина в плотный квадрат. Быстрее бы покинуть это чертово место. Он обещает самому себе, что живым сюда больше ни ногой. — Тук-тук, к тебе можно? — Тэхен мелькает среди макушек охраны, пытаясь уловить взгляд друга. Наконец-то, получив разрешение, он протискивается сквозь мужчин. Долго смотрит на Чонгука, поджимает губы, не зная что сказать. — Черный тебе к лицу. — Ненавижу черный. — А я ненавижу похороны без выпивки. Здесь тухло и пахнет мертвечиной. Поехали ко мне и выпьем по стаканчику. Один уголок губы тянется вверх. Пожалуй, это единственная полуулыбка за все это время. И пожалуй, самая необходимая.

***

Особняк Тэхена еще более прекрасен в эту пору. Он буквально утопает в золоте. Деревья, низко склонившись, прощаются с последними листьями. Медные, багряные, красные — они в медленном танце опадают на извилистую мокрую после дождя дорожку, ведущую к веранде. Дом Ким расцветает второй раз за год, гостеприимно приглашая в свои владения осень. Чонгук в одном пиджаке зябко ежится от внезапного ветра, ступая на веранду. Она пустует. Лишь мольберт с недописанной картиной свидетельствует о том, что мать Тэхена недавно была здесь. По-видимому, ее что-то или кто-то прервал, и женщина была вынуждена бросить рисунок посреди процесса. Парень подходит ближе, разглядывает то, что изображено на холсте. На нем хаотичными разноцветными мазками представлен мужской профиль. Его глаза прикрыты, а внизу, там где должно быть сердце, горит огонь. Языки пламени тянутся вверх, грозясь разрастись и сжечь все вокруг. — Это ты, — заметив заинтересованность друга, поясняет Тэхен. Он садится на скамью, закидывает ногу на ногу и закуривает, щелкнув зажигалкой. Парень расслаблен. — Мать посвятила эту картину тебе. — Мне? — Чон недоуменно хмыкает, кривя губы. Он присоединяется к другу, закуривая первую за весь день сигарету. С этими похоронными процессами у него не было даже времени, чтобы покурить. Он еще раз бросает взгляд на полотно. Чонгук видел мать друга всего несколько раз в жизни. Эти встречи были мимолетные, ограничивающиеся лишь вопросами о самочувствии и здоровье. Миссис Ким довольно сдержанная и замкнутая в себе женщина. На всех мероприятиях она держится в стороне за спинами отца или сына. Чонгук бы никогда не подумал, что она настолько проникнется им, что заимеет желание написать его портрет. — Ты ей нравишься. Она уверена, что в тебе есть огромный потенциал, — Тэхен разглядывает Чонгука, прищурив глаза. — Он настолько огромен, что если не правильно воспользуешься им, сожжешь вокруг себя все к херам. Это так мать говорит. Я же считаю, что ты просто долбоеб. Чон хмыкает, выпуская табачный дым через ноздри. Ментоловый аромат оседает на веранде невидимой вуалью. Он слышит, как позади него топчется охрана. Мичжун и несколько других телохранителей время от времени оглядываются, сканируя цепким взглядом территорию. Они охраняют нового хозяина. Чонгуку нужно привыкнуть к их постоянному присутствию и перестать чувствовать их рядом с собой. Кажется, это произойдет еще не скоро. Он обращает свой взор на Тэхена, сидящего напротив. Делает глубокий вдох, успокаивая внезапно разогнавшееся сердце. Этот вопрос горит красной строкой в его сознании еще с аэропорта. Он должен озвучить его, поднять эту тему, чтобы раз и навсегда похоронить ее вместе с отцом, успокоив свое истерзанное сознание. Парень громко прочищает горло от въевшегося никотина, сбрасывая длинный хвост из золы в пепельницу. — Как он умер? — Сердце. Его нашел в кабинете твой консильери. Простой инфаркт, его не убили, Гук-и, — Тэхен на подсознательном уровне понимает о чем думает парень, чувствует его. Если это было бы убийство, то по законам мафии он обязан будет отомстить за отца. Кровь за кровь. Чонгук кивает, запускает руку в волосы, проводя по ним. Он мажет взглядом по другу, мысленно благодаря за относительно хорошие новости. Он с удовольствием отомстил бы за отца, в этом нет никаких сомнений. Но для этого должен быть внутренний азарт, адреналин, который поднял бы его с колен, дал в руки оружие, пожелая видеть его окровавленным. Полностью пропитанным в крови врага. Вот только в нем нет ничего, кроме ебаной неконтролируемой черной дыры, которая растет и растет, сжирая все, что видит. — Как поездка в Варшаву? — Тэхен переводит тему разговора, видя, как с каждой секундой лицо Чона становится мрачнее серого неба над их головами. — Все получилось, — парень снимает пиджак и отдает телохранителю, расстегивает первые пуговицы на белой рубашке. Становится душно после проливного дождя. — И с ней у тебя тоже все получилось? — Что ты имеешь ввиду? — Ты ее трахнул, ведь так? Резкая вспышка ярости. Глаза Чонгука темнеют. Внезапная злость внутри него множится, вытесняя горе. Никто не имеет право так говорить о его женщине. Даже Тэхен. Даже он сам. Не позволит. Никому. Но, черт возьми… Почему он так вскипает? Когда парень ее себе присвоил? Сделал своей? После того единичного раза, учитывая, что она была пьяна и вряд ли отдавала своим действиям полный отчет? Это дает право думать, что она его? Ведь они даже не состоят в отношениях? Может, Тэхен выразился правильно и это просто перепих? Перепих, который ни к чему не обязывает, просто разрядка для них двоих. Чонгук не знает ответов на эти вопросы. Возможно, его уставшая нервная система дает сбой, путая берега. — Ты раздражен, — Тэхен насмешливо констатирует факт, изгибает бровь. — И знаешь почему? — Почему? — парень, туша в себе разгорающийся гнев, откидывается на спинку плетенного кресла. Закатывает манжеты рукавов. Черт, как же душно. — Потому что ты, дурак, в нее влюбился, — Ким нагибается ближе, цедит сквозь зубы. Он негодует, что его друг неожиданно ослеп и заболел любовью. Влюбился? Чонгук застывает с поднятыми руками у манжетов, так и не засучив их до конца. С той самой ночи он не позволяет себе думать об этом, рубит на корню любую зародившуюся мысль об этом. Он не хочет признаваться себе в этом. Он боится это делать. Да, Чон Чонгук ебаный трус, который робеет перед самим собой признаться в собственных чувствах. Не дает им приобрести осязаемость, оставляя их призраками где-то на задворках его прогнившей души. Но друг… Его самый близкий и родной друг, озвучив это вслух, делает его страх реальным. Детский страх в виде монстра из-под кровати приобретает очертания и смотрит Чону прямо в душу, скалясь, молча высказывая: «Да, мальчик мой, ты влюблен в нее, по уши влюблен…» — Это не так, — он отстраненно проговаривает ту же фразу, что и себе. — Это, мать твою, так. Ты должен обрубить все связи. — Почему тебя это так волнует? Помнится мне, когда ты мне рассказал про свои тайные отношения, я отреагировал немного иначе. — Потому что мои отношения ни к чему смертельному для меня не приведут. В то время, как твои — да, — Тэхен не в силах сдержаться и повышает голос. Он тыкает в друга указательным пальцем, вскипая. — А ты в этом уверен? — Чонгук вздергивает подбородок, с вызовом глядя на парня. — Связаться с девчонкой с улицы... Уверен ли ты, что твой отец будет рад узнать, что его единственный сын, наследник клана, влюблен как мальчишка в какую-то Мишель? Готов спорить, что твои отношения губительнее моих. И в первую очередь – для нее самой. Тэхен так и остается сидеть, приоткрыв рот. Он смотрит прямо перед собой, не находя что ответить. Его словно кто-то ударяет сзади по голове. И от этого удара включается лампочка. Та самая лампочка, которую парень все никак не включал, не желая видеть то, что она озарит своим светом. То, чего он боится. Чонгуку надоедает этот бессмысленный диалог. Он встает, отряхивает брюки. На сегодня с него хватит. — Чонгук, — парень, прийдя в себя, выпрямляется вслед за последним. Пытается поймать взгляд друга. На лбу выступает испарина то ли от духоты, то ли от осознания неизбежного. Черт с ним. С собой он как-нибудь разберется. Ему нужно донести до Чонгука свою мысль, уберечь от фатальной ошибки, которую тот хочет совершить. Какой же он глупец, раз не понимает этого самостоятельно. — Послушай меня, она не твоя. И никогда не будет ею. Она принадлежит Тенете и будет верна ей до конца жизни. Приспешники этого клана завербованы быть преданными до последнего вздоха. И Сонён не исключение. Ты слышишь меня?! Но Чонгук не слышит. Он молча салютует своему другу и уходит, скрываясь за спинами своих телохранителей.

***

Венлинг сплевывает сперму в раковину и смывает ее горячей водой. Мужчина, кряхтя, выходит из кабинки. Он поправляет ремень на брюках и молча выходит из туалета, не удостоив женщину взглядом. Она облегченно вздыхает. Все закончилось. Веглинг смотрит на свое отражение в запотевшем зеркале. Нагибается чуть ближе, протирая его ладонью, присматриваясь. На нее глядит уставшая, потасканная жизнью женщина. Кое-где блестит у корней седина, которую нужно обязательно закрасить. Сбегать в ближайший от дома ларек и купить самый дешевый окислитель. Мелкие гусиные лапки, собравшиеся вокруг сухих губ и на лбу. Пора бы обратиться к косметологу, но для этого нужно выделить определеную сумму, которой сейчас нет. Вернее, она есть, но уйдет на скорую подготовку в первый класс дочери. Черт, как же она быстро постарела… Время, словно французская карусель, закружило, завертело ее, унося за собой жизнь, счастливые моменты, так и несбывшиеся желания. По итогу, остановившись, женщина отчетливо понимает, как быстро она сдала позиции. Но в этом виновата не она. Конечно же, нет. Во всем виновата сука-судьба, которая уготовила для нее тяжелую жизнь, полную горьких разочарований и запаха чужих мужских тел и членов. Она что-то ищет в блестящей косметичке. Наконец, отыскав что нужно, открывает кричаще розовую пудреницу, обильно наносит пубру на синяк под глазом, который оставил на днях чересчур страстный клиент. Хозяин клуба, по совместительству ее сутенер, особо не печется над безопасностью Венлинг. Единственное правило, применимое к ней, — это не убить. Не потому что жизнь женщины ценна. А потому что начальник не хочет иметь дело с законом. А ее единственное правило — это не умереть. Ради дочери. Ради того светлого комочка счастья, который ждет ее каждую раз на чужой холодной постели соседки, что соглашается посидеть с ребенком почти каждую ночь. И, конечно же, за определенную плату. Везде нужно платить. Деньги, деньги, деньги. Людьми двигает валюта, без нее они палец о палец не готовы даже ударить. Что их судить? Венлинг абсолютно такая же. Она работает за деньги уже сколько лет. Она сама является черной валютой. Ею расплачиваются за долги, за проступки. Женщина расплачивается собой за чужие грехи. Она — блядский рычаг, дергая за который, люди вытаскивают свои жопы из болота, в которое сами попали по собственной глупости. Но есть исключения. И эти исключения страшнее чужих долгов. Потому что они приходят, чтобы удовлетворить свои собственные страхи, накормить своих внутренних голодных демонов. Одно такое исключение зовут Чон Чонгук. Парень чертов псих, Венлинг в этом не раз убеждалась. Он — само воплощение сатаны, его не заботит ничего, кроме собственного «Я». Он приходит, берет, выпотрошив все внутренности, и уходит, оставляя с пульсирующими кишками на руках. И так каждый раз. По одному и тому же сценарию. Но у Венлинг выработался уже стойкий иммунитет на этого паразита. Она каждый раз вступает с ним в словесный бой, зная, что чем резче и отчаяннее она подберет слово, тем грубее и жестче он ее по итогу возьмет. Плевать. Пусть так, но она сохраняет ту хрустальную крупицу достоинства, которое у нее еще осталось с молодости. — Выходи уже, — знакомый мужской голос грубо кричит за закрытой дверью туалета. Хозяин. — Сколько тебя можно ждать?! — Простите, — Венлинг выныривает из комнаты, поджимая губы. — Это твоя выручка за сегодня, — он кладет ей в руку несколько смятых порванных купюр. — Но… — она пересчитывает, думая, что ей показалось. Но нет. Черт, такими темпами она не накопит на тот розовый рюкзак с единорогом, на который показывала ей Сохи. — Но здесь очень мало… — Хочешь больше — научись больше заглатывать, — мужчина, приблизив свое лицо к ее, мерзко усмехается, обдавая женщину запахом дорогого коньяка.