Действие первое
27 февраля 2024 г., 21:17
Сцена представляет собой нечто вроде книги, раскрытой под углом 90 градусов, обложка, торчащая вверх, является задником мизансцены. Весь раскрытый к зрителю прямой угол может вращаться, как на шарнире, откидываясь назад, так что задником становится то, что перед началом действия лежит на полу. В этой первоначально лежащей стенке в середине есть отверстие величиной примерно полтора на два метра, но когда стенка лежит, его не видно.
Также задействованы две боковые ложи - слева и справа от сцены, в которые не продают билеты для зрителей - в них будет происходить часть действия.
Занавес открывается. На сцене - зал борделя второй руки, не самого шикарного, но и не самого дешевого. Обои с пышными блестящими букетами, несколько гламурных картинок, все довольно ярко и блескуче, окно с дорого-богатыми занавесками, левее него закрытая дверь, разрозненные, но в основном обитые плюшем предметы мебели - табуретки, пуфики, козетки, туалетные столики, разбросанные по сцене там и сям. Стоит правее центра сцены небольшое пианино. Мебель привинчена к полу (к "передней" обложке "книги"). На гвоздиках на стене и на некоторых предметах мебели висят разноцветные дамские наряды. На одном из столиков подносик с графином и рюмкой. Чуть ближе к авансцене, у левого края, висит на уровне человеческого роста небольшой колокол.
Анна Марковна, полная дама лет пятидесяти, выходит из левой кулисы, оглядывает зал, спешит к середине сцены и встречает Околоточного, который появляется из правой кулисы и идет ей навстречу, галантно целует ручку. Обмен любезностями - "Анна Марковна, как здоровье!" - "Блюстителям нашего спокойствия мое почтение!" - и тп. Околоточный заводит речь о том, что к нему попали жалобы на заведение, мол, каких-то девушек тут удерживают силой, и вообще, хорошо ли дом ведется. Анна Марковна возмущена.
Начинаются комические куплеты Анны Марковны и околоточного. Он в своих куплетах катит на заведение бочку - мол, бельмо на здоровом бдительном глазу всего города, и как власти только терпят, и тп. В другом куплете - "рассадник заразы, у вас тут ведь на си начинается, на филис кончается!", в третьем - "гнездо разврата, матерям и юношеству стыдно пройти мимо по улице". Анна Марковна на каждый его куплет отвечает своим - что мол все по закону, и все девицы совершеннолетние, все сыты и всем довольны, и подписку давали, что регулярный осмотр доктора, и тд. Номер завершается танцем, в котором несколько раз очень виртуозно купюры переходят из руки Анны Марковны в карман Околоточного. Наконец, он поет, что видит, что заведение совершенно без нарушений, Анна Марковна подносит ему рюмку на подносе, он выпивает ее, отдает честь и уходит снова в правую кулису.
Анна Марковна уходит влево, унося с собой поднос с выпивкой. Уходя, она звонит в колокол, кричит "Фройляйн! Фройляйн! Шестой час, а вы еще не одеты! Поторопитесь, поторопитесь!"
Через большую паузу, зевая, на сцене из левой кулисы начинают появляться девицы, всего их шесть. Все они в белье, ненакрашены, некоторые в спальных чепчиках, но они в туфлях и под чепчиками уже причесаны для вечера. С собой они несут всякие предметы, которыми немедленно начинают заниматься, рассевшись - вышивку, семечки, две принимаются играть в карты. Последними выходят Женька (высокая, стройная, черноглазая очень эффектная девушка с серьезным злым лицом, у нее с собой книга, она садится и тут же погружается в чтение, нервным движением накручивая на палец прядь волос, пока читает) и Любка - более юная, немного пухлая, маленькая и миленькая. У нее в руках ничего нет, она встает у окна, откидывает занавеску и начинает смотреть на улицу (в окне виден белый день, чахлые, но зеленые кусты, улица, какие-то постройки).
Следует хор девушек, немного напоминающий по вайбу то, как поют в "Кармен" вышедшие на перерыв табачные работницы. Это медленная меланхоличная скучливая песня, и поется в ней тоже о скуке (Любка начинает с описания того, что видит в окне: приказчик прошел... собака пробежала... каждый день как вчера) - но каждый куплет заканчивается неким ожиданием "ну когда же станет веселее и интересней", "но рано или поздно все же станет веселей и интересней", и наконец в последнем куплете девушки хором приходят к выводу, что интересней и веселее станет, когда придут мужчины - они все такие разные, и почем знать, кто это нынче с тобой? Может, вор? А может, миллионер? А может, военный? А может, убийца? Примерно с середины хора девушки оставляют свои занятия и начинают ловко краситься и переодеваться в заготовленные на сцене наряды, так что в конце номера все уже в шелковых платьях и боевой раскраске (яркой и вульгарной у большинства, мб чуть менее - у Женьки). Чепчики и предметы прячутся в карманы платьев, впрочем, Женька, нарядившись, продолжает читать.
После песни девушек из правой кулисы начинают появляться мужчины (четверо), действительно все очень разные по виду и возрасту. Они устраиваются возле всех девушек, кроме Любки и Женьки, обнимают, целуют девушек, усаживают их себе на колени и допевают их песню, подтверждая, на ту же мелодию, что с ними безусловно у девушек появится интерес в жизни, а также деньги.
Сцена затемняется. Девушки и их кавалеры замирают в своих позах. Подсвечивается левая ложа. В ней - кабинет шикарного ресторана. Интересно, что обои в нем точно такие, как в борделе. На столике цветы, шампанское в серебряном ведерке со льдом, бокалы. За столом сидят Ровинская - красивая стройная дама лет 30 в темном платье и большой шляпе и ее свита - штатский кавалер и военный. Ровинская рассуждает о том, как ей скучно, причем ее рассуждение несколько рифмуется с арией девушек - "овация, букеты, шампанское... каждый день одно и то же", а в ответ на замечание штатского, что она такая талантливая и знаменитая, поет свою арию о том, как скучно быть знаменитой. Как ей казалось когда-то, что это верх мечтаний, но как когда ты достигаешь этого, становится видно все минусы, как это тяготит и тп.
Свита аплодирует ее песне. Ровинская кривится и спрашивает их, что они делают, когда им скучно, когда им "надоели жены и даже любовницы и даже я надоела", штатский мнется и отвечает что-то типа "ну так по-всякому бывает, иногда можем наведаться... в некоторые, так сказать, заведения...", а военный его прерывает, четко отчеканивая: "тогда едем в бордель к девкам!" Ровинская вскакивает и кричит - тогда едем! едем! везите меня туда! Хочу все увидеть своими глазами! Свита пытается ее отговаривать, но она им заявляет - "извольте выполнять, это мое желание!" Они хором отвечают, что ее желание закон, и все трое уходят вглубь ложи.
Сцена снова освещается, девушки и посетители двигаются и возвращаются к прежним ласкам. Из правой кулисы появляется Ровинская под руки со своими кавалерами. Ее усаживают на козетку, согнав оттуда Любку или одну из парочек. Она произносит монолог на тему, что хотела бы услышать, как девушки дошли до жизни такой, а потом конечно за время, потраченное на рассказы, им заплатят (небрежно машет при этих словах перчаткой в сторону штатского).
Одна из девушек выходит вперед, встает в манерную позу и начинает свою арию - "Ах, когда-то и я была юное дитя, наивное и невинное, но вот, когда мне минуло четырнадцать лет..." Тем временем оставленный ею кавалер встает со своего места и уходит в левую кулису, по пути прозвонив в колокол, и тут же, обрывая арию на первой фразе, из-за кулис гремит голос Анны Марковны: "Манька! В пятый нумер!" Девушка убегает в левую кулису, за своим кавалером. На ее место выходит вторая, тоже встает в позу, тоже успевает пропеть одну фразу (ровно ту же самую, про то как она была невинное дитя), и - "Нинка! в четырнадцатый нумер!" - убегает в левую кулису. Так последовательно исчезают все четыре девушки, кроме Женьки и Любки, и все кавалеры. Женька оставляет книгу и с интересом смотрит на Ровинскую. "Может, вы расскажете?" - говорит Любе Ровинская. Любка выходит вперед. Поза ее не манерная, а очень простая. Начиная с той же фразы, что и все девушки, она добавляет "рассказала бы вам любая", и поет свою арию, пронзительную, наивную и искреннюю, рассказывая о том, как родная мать по бедности продала ее богатому соседу, как она просила у него пощады, крича "я маленькая!", а он смеялся и отвечал "подрастешь", как продал ее потом в один бордель, как она потом попала в другой, и сколько мужчин проходит через ее постель за вечер, и как они ей противны, как единственное счастье ее - выспаться, когда никто не остается на всю ночь, да посмотреть в окно на мир снаружи, да поиграть с дворовой собакой. Допев, она падает на стул и закрывает лицо руками, а Женька зло и порывисто бросается к Ровинской и начинает кричать, что та приехала сюда как в зверинец, полюбоваться на чужое горе, но что она ничуть не лучше их, что они хотя бы ни от кого не скрывают кто они, а актрисы, такие как Ровинская, зачастую меняют любовников ради ролей, берут от них богатые подарки, и еще хуже проституток, хотя все это проделывается тайком и они называются "приличными женщинами". Что Ровинская обещала им заплатить за их время, но это они ей заплатят за час, поскольку им тоже было очень забавно посмотреть на проститутку из другого, конкурирующего борделя - в ее лице. (Возможно, этот страстный монолог Женьки тоже решен как музыкальный номер - мне видится тут чуть ли не рэп, или просто что-то рифмованное без музыки.)
Ровинская говорит - что ж, вы мне спели свои песни, а теперь я вам в ответ спою. При этих словах ее свита, как по команде, перебирается за пианино - военный садится за инструмент, штатский открывает ему ноты, перелистывает страницы, услужливо стоит рядом. Ровинская выходит чуть вперед и начинает петь. Тут важно, чтоб у актрисы в роли Ровинской был сильно крутой оперный голос, примерно как сделано для Патти в "Карениной". В первой арии, про скуку, она его не включает в полную силу, а тут врубает так, что самому неискушенному слушателю ясно - она прям певица по сравнению со всеми остальными тут. Еще она актерски играет все эмоции, о которых поет. Поет она при этом какой-то романс известный о трагической любви - например, подойдет "Нет, не любил он", или что-то очень под него стилизованное, специально написанное. Любка и Женька сидят на козетке, обнявшись, слева от певицы. Любка слушает, открыв рот, Женька напряженно всматривается в певицу и в конце романса вдруг подбегает, падает перед ней на колени, обнимает ее ноги и рыдает. Сквозь рыдания она говорит: "Простите... простите... я была дура, я была злая, я ничего не понимала... вы богом поцелованная..." Ровинская мягко ее поднимает, обнимает, говорит, однако, больше обращаясь к Любке и протягивая ей карточку: "Если я когда-нибудь чем-то смогу вам помочь, вы всегда сможете на меня рассчитывать". Уходит под руку со штатским, в сопровождении военного, в правую кулису, говорит уходя: "А все же вы были правы, господа - и здесь та же скука!"
На сцене снова затемнение. В темноте Любка и Женька уходят в левую кулису. Освещается правая ложа. Это простецкого вида трактир с деревянным столом без скатерти, самоваром с баранками, бутылью самогона и т.п. Обои тускло-желтые, достоевские. За столом сидят студент Лихонин, симпатичный молодой человек, не очень высокий, плотный, возможно, с бородкой - и журналист Владимир Алексеевич, которого, впрочем, ничего, кроме профессии и имени-отчества не роднит с Гиляровским. Это довольно немолодой тощий, жилистый, высокий человек, одетый как мастеровой. Они выпивают. По Лихонину должно быть видно, что он несколько выпивши, по журналисту – нет или гораздо меньше.
Лихонин произносит перед журналистом страстную речь о необходимости искоренения проституции, о том, какой это ужас, как на всех мужчинах лежит за это коллективная вина, как нужно же что-то делать. Что журналисты могли бы внести свой вклад, описать все ужасы, чтобы все содрогнулись. Он горячится. Владимир Алексеевич отвечает куда более спокойно и устало – что он эти нравы немного знает, что сделать тут ничего нельзя, потому что все это глубоко в сознании общества, что пока мужчины относятся к женщинам как к вещам и пока женщины сами так к себе относятся, пока существует брак – бордели тоже будут существовать. Что он знает случаи, когда кто-то пытался так увести за собой девушку и сделать из нее «честную», но либо они становились любовниками, а потом он ее бросал, и она опять оказывалась в борделе, либо он пытался научить ее какому-то ремеслу, ей это быстро надоедало, было лень тяжело работать за копейки, и она опять-таки возвращалась к прежней жизни. Объясняет, что они не знают и не представляют себе иной жизни. Он дескать как-то зиму проработал из-за безденежья в одном здешнем борделе («на Ямской, именуется попросту Ямою») тапером, обедал там со всеми, со многими девушками подружился и хорошо их знает, и они ему много таких историй рассказали. (Мб его рассказ – в виде арии) «Тогда едем! Едем! Везите меня туда!» - кричит Лихонин (в точности повторяя реплику Ровинской). – «Если можно сделать хоть что-то, спасти хоть одну, я спасу!»
Снова гаснет свет в правой ложе, освещается сцена. Поначалу она пуста, но вскоре в зал из левой кулисы начинают возвращаться девушки – на сей раз Любка и Женька под ручку с кавалерами, другие кто тоже с посетителями, кто поодиночке, некоторые несут полупустые бутылки, рюмки, располагаются в зале. Из правой кулисы входят Владимир Алексеевич и Лихонин. Лихонин усаживается на стул. Девушки бросаются к Владимиру Алексеевичу с радостными возгласами, приветствиями, тянут его к пианино. Он начинает играть (довольно посредственно) какой-то быстрый танец вроде польки, девушки скачут с кавалерами и друг с другом, меняются парами.
Потом у Женьки сольный музыкальный номер с подпевкой остальных – она довольно сильно пьяная, и поет какую-то простенькую чушь в ритм танца, что-то из жизни насекомых, как бабочка летала-летала, но потом ее птичка раз и клюнула. Она истерично-жизнерадостна, вовлекает в танец то Лихонина, то других кавалеров и девушек, пьет шампанское из горлышка.
Лихонин психует, отбирает у нее бутылку, вдаряет об пол. Танец прекращается. Он повторяет свой монолог с некоторыми отличиями, вскакивает на стул и поет «Гимн честному труду», про мир будущего, где все будут братья и сестры, не будет угнетения женщины мужчиной и вообще человека человеком, про то, какое это будет прекрасное время. Закончив, спрыгивает со стула и подходит поочередно ко всем девушкам, протягивая им руку и предлагая уйти с ним и «стать ему сестрой». Девушки кто хихикает, кто отмахивается, кто говорит «знаю я вас, поматросишь и бросишь!» - и поочередно уходят с кавалерами. Лихонин подходит к Женьке: «Женя, может быть, вы?» - она, протрезвевшая во время его песни, грустно качает головой: «Поздно, миленький, поздно, час, говорю, поздний, шли бы вы с Владимиром Алексеевичем домой…» - «Женя, я ведь серьезно предлагаю!» - «А коли серьезно…» тут взгляд Женьки падает на Любку, сидящую за столом, подперши голову рукою. – «Вот! Любу! Возьмите Любу!»
Прожектор освещает стоящих близко к середине сцены Любу и Лихонина, остальная сцена чуть затемняется, они смотрят друг на друга – он все так же протягивает к ней руку, она чуть отворачивается, вполоборота, но все же смотрит на него. Женя тем временем вытаскивает Владимира Алексеевича из-за пианино и в глубине сцены утаскивает к левой кулисе за рукав – «Оставим их! Оставим!» - выталкивает его со сцены, но сама задерживается и слушает дуэт Любы и Лихонина: тут что-то видится в духе икаровского «Но это не точно? – нет! Это точно!» - она сомневается, потом все больше верит, он искренне убеждает ее в чистоте своих намерений и поет о том, какая светлая прекрасная дорога им открывается. Ты мне веришь, Люба? - спрашивает Лихонин. «Я верю!» - отвечает Люба. Женька потихоньку издалека их крестит и скрывается за кулисами в тот момент, когда Люба подбегает ближе к Лихонину и они останавливаются лицом к лицу, взявшись за руки. С последним музыкальным аккордом передняя «обложка» сцены-книжки срывается с пола и откидывается в вертикальное положение, унося с собой всю обстановку борделя. Люба и Лихонин стоят при этом как раз на центральном отверстии, и стена проходит, не задев их, перелистывается страница, а они как бы прорываются через нее и оказываются в новой локации. Локация совершенно пуста, это стенка, на которую проецируется закатное небо, облака, редкие проступающие звезды. Отверстие становится окном в задней стенке, и из него вырываются, будто порывом ветра, белые занавески, а на подоконнике в постепенно сгущающемся сумраке появляется зажженная лампа/свечка. Занавес. Конец первого действия.
