Значит, мы никогда?

«Ненавижу, но отдам, все за тебя отдам…»

— Эм… Му Цин? — до Цина происходящее доходит, словно в замедленной съемке, еще и покрытой пеленой. Голос Фэн Синя слышится откуда-то снизу, приглушённый, удивленный и до непривычного смущенный. Мужчина опускает взгляд и только тогда понимает, что сидит на бедрах у соседа, для удобства еще и уперевшись ладонями в его торс. Домашняя футболка нападение, благо, пережила и почти не задралась, оголив лишь совсем крошечную полоску кожи у линии шорт. Но Му Цину достаточно и этого. — Ты… Я… — мысли, и так спутанные, перемешиваются уже в огромный клубок, густо залитый патокой смущения, которая наружу выливается, окрашивая и так краснеющие щеки в нездоровый оттенок. — Почему ты никак не отстанешь?! — А почему я должен отстать?! — агрессия постепенно начинает захватывать и Фэн Синя, однако положение, в котором он находится, прижатый плотно ягодицами к полу без возможности дернуться, не сбросив при этом явно лихорадящего Му Цина, не дает как следует разойтись. — Зачем мне отставать от человека, за которого я волнуюсь?! — Прекрати нести чушь! — Я не несу чушь! — Еще как несешь! Знаешь же… Знаешь о моих чувствах и издеваешься все равно! — Му Цин и сам не замечает, как переходит на крик, и пальцами вжимается в напряженные мышцы пресса Фэн Синя. Чувствует мужчина в тот момент только… Боль. Совсем не отрезвляющую. Даже напротив. Она отупляет, слова любимого человека режут без ножа, если знаешь, что в них нет истины. Цин вот знает. Оттого, наверное, ему и больно. Больно настолько, что хочется кричать, выть и срываться на рыдания. Но сил нет уже ни на что. И смысла тоже особого нет. Что это даст? Ничего. Незачем. Поэтому Му Цин лишь крепче вжимает пальцы в чужой торс, изо всех сил пытаясь удержать, а лучше и вовсе вернуть назад выступающие одна за другой на обсидиановых глазах слезы. — Му Цин… Ты идиот? — один короткий вопрос из уст Фэн Синя заставляет поднять на него влажный взгляд. — Если бы мне было хоть на йоту плевать на тебя и твои чувства, я бы точно не таскал тебе больному, черт тебя дери, чай с гребанным медом! Да, я не имею права говорить о таком после того, как столько лет не замечал того, что ты испытывал ко мне, но… Но это не отменяет того, что ты мне дорог, больная твоя длинноволосая башка! И, даже если твой крошечный мозг отказывается принять такую простую истину, тебе придется это признать! — Ты… — на несколько мгновений Му Цин замолкает и только ошарашено смотрит в ответ на серьезный взгляд друга. В словах Фэн Синя ни намека на признание или ответные романтические чувства, но от услышанного цепи, которые мужчина столько лет усердно навешивал на свое сердце, срываются с него сами на глазах. Единственное, на что Цин находит силы — это отвести наконец взгляд от плавящего не хуже температуры янтаря в глазах любимого и выдавить, пытаясь слезть поскорее с Синя, избавив их обоих от смущения, — ты заразишься, если будешь так близко ко мне находиться. Отойди… — Ты меня не понял? — Фэн Синь в ответ на смущение соседа только выше брови поднимает и тут же хмурится, когда чувствует, что тот пытается уйти от разговора в привычной ему удобной манере. Поймать Цина за руку не составляет труда, остается лишь крепко сжать и потянуть за ослабевшие запястья, заставляя вконец сбитого с толку мужчину упасть на чужую грудь, чтобы услышать над своим ухом, — я сказал, что не уйду и не оставлю тебя, даже если ты сам в ходячую заразу превратишься. Так понятнее? Не знаю… Что там с моими чувствами, но бросать я не собираюсь тебя в любом случае. — Но я же не… — Замолчи, — Фэн Синь знает все отговорки друга наизусть и тут же пресекает возможную попытку не поверить в услышанное. Собственное сердце отчего-то отбивает чечетку в груди, рискуя выпрыгнуть через горло и позорно распластаться прямо перед Му Цином, но мужчина усердно игнорирует волнение, направляя всего себя на то, чтобы убедить единственного дорогого человека в собственной искренности. — Я знаю тебя лучше, чем себя. Не заметил такой важной вещи, да… Но больше такой ошибки не совершу. Потому что я знаю то, что отказываешься признать даже ты. Я знаю, что ты — хороший человек, Му Цин. И всё, что ты делаешь, делаешь ты ради других, а не для себя. — Ты… — Цин с трудом сглатывает застрявший в горле ком и стискивает пальцами футболку соседа, отчетливо слыша учащенное сердцебиение где-то глубоко внутри его груди и изо всех сил пытаясь скрыть собственное. — Ты меня бесишь. — Знаю. А ты бесишь меня, — складка между бровей Фэн Синя на несколько секунд разглаживается, а губы трогает мягкая расслабленная улыбка, — но ты же меня не бросишь? — Никогда. А ты не назовешь меня лжецом? — Никогда.