Сказка об огне

Его раздирает тревога, так же, как и то, что он не может никак оказаться рядом с ней прямо сейчас. Сидеть на месте невозможно, но аэропорт Измира слишком мал, чтобы впитать в себя всю его злость и нервы. До Сейран невозможно дозвониться, так же, как и до Ферита, который бегает за той хвостом. Единственное, что ему остается это каждый час звонить в больницу и уточнять ее состояние. Она приходит в себя лишь ближе к вечеру, и несмотря на то, что ему наконец-то полностью говорят ее диагноз, медсестра отказывается давать им поговорить. — Простите, но сейчас вашей жене нельзя волноваться… — говорит она, явно подбирая слова. Она отказывается объяснять, что случилось и по какой причине нельзя говорить по телефону. Но его заверяют, что он сможет ее увидеть, как только окажется там. И это совершенно ему не понятно, разве сотрясение запрещает ответить на звонок мужа? Кайя дает себе успокоиться только в самолете, застегивая ремень безопасности и закрывая глаза. Всего лишь один час и он будет в Стамбуле, один час. Ему бы хотелось уснуть на это время, но разве это возможно? Достав блокнот, он пытается сделать наброски украшений, которые бы он когда-нибудь сделал ей. Но вместо этого на бумаге проступают знакомые черты, беспокойный взгляд, закусанная губа, волосы, падающие на лицо, которые она всегда поправляет рукой, откидывая их назад… Вот только там, в зале, она совсем не пыталась их убрать. Ее поцелуй был слишком отчаянным, слишком безумным и таким же желанным. Прикрыв глаза, Кайя выдыхает, закрывая блокнот и сжимая его в пальцах. Почему он каждый раз рисует ее лицо? Это будто стало привычкой… Кайя жаждет быстрее выбраться из самолета, нетерпеливо идя по трапу, включая телефон и набирая Латифа, уже не веря, что брат или сестра жены могут быть полезными. — Да, господин Кайя? — ему практически сразу отвечают. — Господин Латиф, как сейчас чувствует Суна? — говорит он, быстрыми шагами идя к выходу и сразу дополняя. — Я через полчаса уже буду в больнице… — Господин? — Латиф осторожно перебивает его, что уже не нравится Кайе, — Я знаю лишь, что госпожа Суна сейчас в больнице. — Хорошо, понимаю, — вздыхает Кайя, — тогда кто сейчас с ней? — Скорее всего ее семья. Господин Казым и госпожа Эсме…. — Что? — от такого ответа Кайя замирает на месте, прямо перед выходом, непонимающе смотря на дверь. — Никто из семьи Корхан не находится в больнице? Вы шутите, господин Латиф? Это так дедушка заботится о своих невестке? — Господин Кайя, после всего моему господину непросто, — Латиф пытался говорить медленнее, будто желая объяснить маленькому ребенку истину, — Госпожа Ифакат решила не сообщать о том, что произошло с госпожой Суной. Мы знаем, что она уже пришла в себя, поэтому… — Поэтому просто оставили больную девушку?! — рявкнул Кайя в трубку, проведя ладонью по лицу он старался успокоиться и унять гнев на простого подчиненного. — Ладно вы сами, ладно. Но что стоило вам послать туда хотя бы какого-то слугу? — Ифакат ханым… — Не прикрывайтесь Ифакат, господин Латиф, — сдерживаясь процедил Кайя, выходя на улицу, — когда нужно, вы вполне способны принимать решения самостоятельно. Но не захотели этого. Аллах все видит, господин Латиф, пусть будет на вашей совести. Ему претит мысль, что он настолько слаб в глазах этого особняка, что его жену оставили без внимания в такой ситуации. Но оказываясь в стенах больницы сердце колет ненависть. Одна, совсем одна… Он будто вновь становится маленьким мальчиком в бледных стенах, с жестким, въедливым запахом хлорки, который раздирает тебя только вдохни. Крики матери в палате, а он пытается спрятаться в углу, надеясь, что она не заметит его хотя бы в этот раз. Прикрыв глаза, он отгоняет от себя эти больные воспоминания, подходя ближе к палате и резко открывая дверь. Только так, только его жена поможет забыть ему всю ту дрянь, которая постоянно идет за ним по пятам. — Ты? — она не может скрыть своего удивления, радости и надежды. Это действительно был Кайя. Он замер на пороге, смотря на ее бледную кожу, сгорбленный вид и боясь ступить дальше в палату, видя свою жену впервые в таком отчаянье после ночи их первого поцелуя… кто-то угрожал ей? Его осторожные шаги она наблюдает с каким-то странным неверием, она молчит, Кайя сглатывает, видя как с его приближением ее взгляд все больше меняется. Смятение заменяется сощуренным и обдумывающим, она будто лев завидевший добычу, через мгновенье он останавливается как вкопанный, потому что взгляд выбрал новую эмоцию, от которого он готов упасть в пропасть. Гнев. — Ты, — шипит Суна, резко вскакивая с кровати, качнувшись в сторону, чуть ли не падая на пол, зажмуривает глаза, пытаясь унять головокружение. — Ты в порядке? — его руки на ее коже, обеспокоенный голос будто не он бросил ее. Сжав его рубашку в кулак, она тянет ее, тут же отпуская и пытаясь ударить его ладонью, желая унять ярость. — Ты играл… со мной! Снова! — слова даются с трудом, внутри все сжимается, затягиваясь в тугой узел в животе, будто норовя добить ее окончательно от боли, но душевная боль куда сильнее, — кто я тебе, Кайя?! Отвечай! Кто?! Жена или партнёр по твоему чертовому плану? В твоей голове только месть, да? Кайя! — Суна, — шепчет Кайя, стараясь держать ее одной рукой защищая от падения, а второй коснуться щеки, желая успокоить. — Нет, — цепляясь за ворот его рубашки, она яростно смотрит ему в глаза, — отвечай сейчас или уходи. Не смей играть или притворяться, отвечай! Ее держит на ногах лишь гнев за его очередную манипуляцию и его помощь. Он с болью думает о том, что он вновь сделал ей больно слишком сильно собственной игрой. Прикрыв глаза, он вдыхает, будто перед прыжком. Сможет ли он вновь уйти и причинить ей столько же боли, как этим утром? Кайе слишком дорого далась эта поездка, о Аллах. — Ты моя жена, Суна. Всегда была женой. Его тихие слова, в которых чувствуется слишком много вины, наконец-то успокаивают Суну и в ее глазах теперь таится лишь обида и боль, но он едва успевает это понять, как она утыкается в его грудь пряча свои хлынувшие слезы. — Почему ты так долго, — ее шепот сквозь слезы едва различим, но он чувствует каждое ее слово больше, чем слышит. — Прости меня, — шепчет он ей в волосы, прижимая к себе как самую большую драгоценность, — прости, Суна. — Никогда так не делай, не переживу… — Никогда, больше никогда. Он не говорит ей, что и сам не вынесет этого снова. Ни боли, что пришлось ее оставить, ни страха за нее за все эти часы. Ему даже не на кого положиться, кто бы мог позаботиться о ней. Разве мог он теперь позволить остаться ей одной.