Theatrum Europaeum, невошедшая кварта

Ухаживать романтически за монаршьей особой – дело тяжкое и неблагодарное. Даже не потому, что половина двора считала Валленштайна императорской сервитуткой и явно это не одобряла. Вторая половина, впрочем, тоже считала его за сервитутку, но глядели с долей сочувствия. Но полностью до Альбрехта тяжесть его доли дошла, когда Фердинанд без лишних прелюдий скинул его с кровати в пять утра. Приземляться мордой в плотный пушистый ковёр, конечно, лучше, чем об голый пол, но приятно мало. – Нефиг валяться, герцог, нас ждут дела! От того, чтобы плюнуть в эту наглую рожу, Альбрехта удержало только какое-никакое уважение. И охотничий карабин на плече императора. С таким легко и оленя в одну калитку завалить, если они вдруг такого найдут. А что будут именно "они", Валленштайн не сомневался – иначе зачем тогда Фердинанд его поднял?! Скрипя зубами (а ещё суставами и прочими частями тела), Альбрехт всё же поднялся и лениво собрался. Начисто игнорируя гиперактивного в такую рань монарха под боком. Впрочем, тот, вроде бы, не обиделся. По крайней мере, из Шенбрунна они вышли без приключений и Альбрехта даже не попытался никто ёбнуть. Кроме своры борзых, что захотели Валленштайна своей любовью прибить, но те, после окрика хозяина, оставили герцога в покое. Впрочем, как оказалось, шароёбиться по лесу вокруг летней резиденции рано утром без сопровождения псин и егерей – довольно стрёмно. Забрезжила на задворках разума мысль, что лишь вдвоём они пошли на охоту из-за возможного... продолжения в горизонтальной плоскости и потому лишние глаза им явно не нужны. Но, судя по всему, хер там плавал – Альбрехт сейчас интересовал Фердинанда лишь как лишние руки, которые таскали тушки куропаток и даже одного глухаря. Почему-то на полшишечки от этого Валленштайну было обидно. Мало того, что подняли ни свет, ни заря, так ещё и за просто так. Но свои возмущения он держал при себе – а то мало ли, что ещё Фердинанд для него придумает с обиды. А то тот может. И ходить неделю в женском платье – это ещё не самое жестокое, на что император своего верного генерала обрекал. Впрочем, за скорбными мыслями и пожалелками себя несчастного время пролетело быстро. И сразу по возвращению в Шенбрунн, не слушая, что там Фердинанд ему вслед говорил, Альбрехт ушёл к себе, досматривать сон. Так сказать, раз уж в реальности человеческого свидания не вышло, то хоть во сне его получит. Разбудил Альбрехта, внезапно, запах жратвы. Учитывая, что он так и не поел, это сработало лучше будильника. А миска густой охотничьей похлёбки, стоявшая на подносе, как рукой сняла обычное валленштайновое после-подъёмное желание убивать. Сейчас он даже в принципе готов поговорить с Максимилианом и не откусить ему нос, если вдруг тот заявится с какой-то очередной ахуительной идеей, от которой его его разумный фельдмаршал не смог отговорить. Впрочем, Альбрехт же не зверь, лишать Тилли отпуска, в который он сыбался впервые за дохуя лет, не намерен. Обнаружившуюся под миской записку с размашистой подписью Фердинанда Валленштайн глянул лишь мельком. Но против воли заулыбался от слов извинений. Да и уже как-то привык, что по-человечески ухаживать Фердинанд не умеет.