На дальних берегах

Вова не представлял, что сможет так сильно кого-то любить. Но он полюбил. Вся война, все раненые, сам Порт-Артур уходили на второй план, когда он видел улыбку Лёни. Он смущался, когда тот целовал его в щёку, смеялся, когда тот попадал в неловкую ситуацию. Казалось, что худшее осталось позади и отправка в Порт-Артур не была наказанием. Вечерами они гуляли до платформы и, если не было людей поблизости, то Амурский брал любимого за руку. Они писали друг другу письма - длинные, смешные, с намёками или жалобами. Родственные души в своём маленьком мире. - Почему ты стал врачом, если любишь рисовать? - спросил как-то Амурский. Вова сидел на кровати, а Лёня лежал, положив голову тому на ноги. - Родители заставили, - ответил Приморский, перебирая светлые волосы. - Когда всё закончится, попробуй поступить в Академию художеств. Вова вздохнул. Может это неплохая идея: попробовать раскрыть свой талант. Он взглянул на часы и понял, что обеденный перерыв сейчас закончится. - Вставай, тебе самому идти нужно. Мне от Николая не влетит, а вот тебе... - Я уже устал там быть, - сказал он со вздохом и встал. Вова накинул медицинский халат и пошёл к двери. Перед тем, как открыть дверь, Амурский взял того за руку и нежно поцеловал. - Мы ещё увидимся вечером, не скучай.

***

Наступил ясный и жаркий июнь, который постоянно менял своё настроение: то весь день душно и нечем дышать, то льет дождь и порывы ветра разбиваются о волны. Ситуация на фронте совершенно не меняется, обе стороны пока не имеют никаких относительных успехов, а в газетах пишут про нарастание напряжённости в столице. Война, которая могла бы стать рычагом к всеобщей любви к Императору и к волнению за судьбу сильной Империи, теперь обернулась рычагом к волнениям и возмущениям. Казалось, что осада Порт-Артура длится вечность. Находится в тылу осточертело каждому и все желали вернуться домой. За что мы сражаемся? Что мы тут делаем? Люди умирают - и за что? Ситуация никуда не двигается. Вова продолжал бегать по палатам с ранеными и работы только прибавилось. Если в марте у него затекали ноги от длительного сидения за столом, то теперь ноги болели от беготни по больнице. Тому надо перевязку сделать, другому нужно принести лекарства, здесь нужно продезинфицировать инструменты, там - сделать укол. И так по кругу. Смотря в зеркало, он увидел, что под глазами появляются синяки. Но это было ничто по сравнению с синяками Николая. Вова иногда старался предложить помощь, но тот только отрицательно качал головой и бормотал «Нет-нет, не нужно». Лёню тоже грузили не на шутку. Енисейский всегда находил недочёты в его работе и говорил, что нужно переделать всё снова. Амурский его жутко ненавидел и при любом удобном моменте жаловался на него. Выходил он весь в пыли, руки были в масле и угле. Лёня говорил, что душа Руслана такая же грязнющая, как уголь, и пыльная, как его чёртов отсек. Вова мог только посетовать на тяжёлую участь парня и предложить умыться. Так проходили дни в осаждённой крепости. Прошёл июнь, а за ним и пролетел июль. Спасало только то, что они оба могли видеться в обед и вечером, сидеть в комнате Вовы или гулять, могли мечтать и смеяться. Пока это было защитным временем, которое держало их. Но не всему удаётся продолжаться вечно и даже защитное время может истечь. В один из вечеров, когда Вова закончил очередную сложную смену, он стал возвращаться в комнату. У двери стоял Лёня со сложенными руками на груди и хмурым видом, сверля взглядом пол. Сердце Приморского невольно ёкнуло от страха. - Ты рано сегодня, - тихо сказал Вова и не смог скрыть волнение в своём голосе. - Надо поговорить, давай зайдём. Они зашли в комнату и Лёня стал ходить из одной стороны в другую. Вова так и стоял у двери, гадая, что сейчас услышит. Амурский вынул бумажку из кармана и стремительно протянул её. В его голосе послышалась дрожь: - Прочитай. Вова поморгал и взял бумажку. Трясущимися руками он стал разворачивать её, как будто сейчас прочитает смертный приговор. Сердце бешено колотилось.

«Приказ. Направление в 12-ую роту 27-го Восточно-сибирского стрелкового полка до 9 августа.

П. Н. Малевич»

Вова прочитал ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. Страх начал окутывать его с такой силой, что все мысли улетучились. Отправляют на фронт. Если отправляют, значит, людей нет, значит, всё плохо, значит, они проигрывают, значит, что и его убить могут. Вова кинулся к Лёне и обнял его, сильно прижавшись к его груди. - Уходи, - прошептал он. - Меня расстреляют за дезертирство. Он прав. Что так, что так - конечная точка может быть одной. Везде вероятность совершенно одинаковая. Приморский всхлипнул. Он не знает, что может сделать - от этого так больно и так сильно сжимается сердце. - Ну, перестань. Может ничего со мной не случится. Может, меня просто ранят и ты будешь за мной ухаживать. Как раньше, помнишь? - Какой ты дурак! Как ты можешь...- Вова не договорил, потому что голос начал дрожать и слёзы начали течь против воли. - Я каждый день вижу сводки об убитых. Что если в этой сводке окажешься ты? Лёня ничего не ответил и вздохнул. Дурацкая война. Она несёт в себе только горе и ей плевать на человечность. Каждый человек - отдельная жизнь. Они обрываются десятками, тысячами, миллионами и сколько людей льют слёзы по близким. - Сейчас 27 июля. Я пойду 7 августа, чтобы с тобой побыть хорошо? Не молчи, ответь что-нибудь. - Хорошо.

***

Енисейский выписал распоряжение о том, что инженерную службу Амурский заканчивает и выдал справку о недельном отпуске, после которого он должен в обозначенном порядке направиться в нужное подразделение фронта. Казалось, Руслан очень рад, что избавляется от Лёни, хотя даже не сказал тому ни слова. Теперь Амурский постоянно проводил время в комнате Вовы и иногда помогал ему. Но всё изменилось, потому что теперь каждый момент был на счету. Они лежали на кровати в полной тишине. Вова прижался к груди Лёни и услышал, как стучит его сердце: спокойно и размеренно. Они скрепили руки: так просто и невинно, но в то же время в этом чувствовалось что-то интимное. Приморский приподнялся на локтях и посмотрел в зелёные глаза. - Я люблю тебя. - И я тебя люблю, - Амурский взял в ладони лицо Вовы и поцеловал. Отстранившись, он уловил взгляд голубых глаз, улыбнулся и снова прижался к его губам, целуя нежно, а потом более напористо. Вова лёг на спину, в то время как Лёня покрывал его лицо и шею поцелуями, чувствуя запах моря и чего-то сладкого. Сейчас они здесь и сейчас, и никто не сможет им помешать, никто не в праве нарушить их счастье. Сегодня время принадлежит им, каждая минута, секунда. Чуть трясущимися от волнения и предвкушения пальцами Приморский начал расстёгивать рубашку Лёни. Щёки горят, а тело покрывается мурашками от прикосновений. Движения были такими неловкими и отрывистыми, но это были его движения, отчего Амурский получал ещё большее удовольствие. Он снял с него халат и кинул куда-то вдаль комнаты, продолжил целовать Вову, сцепив свои пальцы с его пальцами в замок так крепко, будто хотел впечатать этот момент в память, ведь скоро они расстанутся. Вова прижался ближе, чувствуя, как внутри всё сжимается от возбуждения и он теряет голову. Прикрыв глаза, он шумно выдохнул.

***

Вот уже как день назад Лёня уехал в нужное подразделение, крепко обняв на прощание и пообещав писать каждый день как можно больше. Он сказал, что если чернила закончатся, то он украдёт их или будет писать углём, что вызвало у Вовы улыбку. Он действительно стал писал ему каждый день, рассказывая, что всё хорошо. Конечно, он умалчивал о плохом, чтобы не волновать. Не хватало, чтобы Вова нервничал ещё сильнее, учитывая его график работы. 8 августа.

«Выделили место. Не скажу, что плохо, но с тобой, конечно, лучше. Начальство злое и неприятное. Не скажу, что всё гладко, но не переживай, со мной всё хорошо. Здесь ветер дует сильнее и постоянно чувствуешь запах моря. Когда война закончится, давай поедем в Ялту? Без тебя скучно. Люблю тебя»

9 августа.

«Японцы тут не хило нападают, но меня не ставят на важные позиции. Спать невозможно от выстрелов. Не думаю, что буду здесь долго. Люблю тебя»

Письмо от девятого августа было полнейшем враньём. Японцы не просто не хило напали, а жестоко. У Длинной горы русские потеряли 75% человек, который там находились. Из 200 человек 5-ой роты осталось 40 человек живых. Бой был на жизнь и смерть. Потери русской армии за эти дни превышали 3000 человек. Но Лёня соврал, иначе Вова сойдёт с ума от переживаний. Всё нормально, потому что он выкрутится. Он обязательно вернётся назад. 10 августа.

«Броненосец «Севастополь» получил пробоину: вот и новая работа Енисейскому (так ему и надо!). Пока тихо. Мне что-то совсем плохо спится, но когда получается заснуть, то вижу тебя во снах. Надеюсь, ты хоть отдыхаешь, не давай Николаю тебя совсем запустить там. Чтобы я вернулся и ты был здоровый, весёлый и бодрый! Люблю тебя»

Но 11 августа письмо не пришло. Сомнение и осколок страха прорезали душу Вовы. Он же писал каждый день, а сегодня что? Страшные мысли роились в голове. Посыльный ясно выразился «Для вас ничего нет, хотя может затерялось, тогда письмо доставят 12-13 августа». Приморский стал надеяться, что так и есть. Пускай письмо затеряется, ну пусть оно дойдёт. Но 12 и 13 августа писем не было. Ничего не пришло. Он совсем отчаялся и не смог выйти на смену, сказав, что ему плохо. Николай предложил помощь, но поблагодарив, Вова отказался. Он собирался выйти из кабинета Николая, как заметил газету, которая лежала на столе. Поразмыслив, он попросил её и вернулся в комнату. Закрыл дверь и открыл первую страницу «Сводка погибших 10-13 августа». Он пробегал глазами по колонке фамилий: Дударов, Малевич, Мостинский, Курский, Евсененко, Амурский... Дальше продолжать смысла не было. Он осел на пол и тупо глядел в сводку. Лёня умер уже как несколько дней и он узнал это только сейчас. Слёзы текут. Слёзы мёртвые не видят и их уже не вернуть. Никогда. Взгляд упал на подоконник - на нём стоял кактус с красивыми белоснежными цветами. Слёзы начали течь ещё сильнее.

***

Среди зелёных елей, покрытых редким снегом, послышался пронзительный гудок. По таким же ржавым рельсам ехал и гремел такой же старый сибирский экспресс. Декабрь выдался теплее, чем обычно. Экспресс вёз всех домой, потому что на спасение крепости нет надежды. Открылась дверь и проводник оповестил о следующей станции. Некоторые взяли сумки и столпились у выхода. Приморский глядел в окно, за которым мелькали редкие деревушки и речки. Напротив него кто-то подсел, он отвернулся от окна - Николай. - И вы уехали. - Не оставаться же мне там. - Что вы собираетесь делать? - спросил Вова, хотя сказал он это так, будто его не интересует дальнейшая судьба Сибирякова. - Попробую поехать в Европу, чтобы узнать, как там с медициной. - А Руслан Андреевич? Николай сжал губы и вздохнул. Видимо, Енисейский вызывал у него только неприятные воспоминания. Но он ответил совершенно обычным тоном: - Мы решили, что дадим друг другу время на самих себя, а там уж посмотрим. Такой он уж человек, что... Впрочем, не важно. Чем вы собираетесь заниматься? Поезд стал замедляться. Вова пристально глядел в глаза Николаю. Уж он-то горит своим делом и ему нравится этим заниматься. Не важно, что скажут другие. - Попробую поступить в Академию художеств Санкт-Петербурга. Поезд остановился с резким толчком. Прозвучал длительный гудок, открылась дверь и к проверяющему стала выстраиваться очередь с паспортами. Вова попрощался с Николаем и уставился в окно. «Приеду в столицу и буду рисовать только его. Его и море».