На дальних берегах

После того случая, как Вова застал своего наставника Николая, крайне добропорядочного, ответственного человека, который был ему примером и Руслана, который казался неприятным человеком, готовым презирать взглядом каждого, Приморский создал себе две проблемы. Эти две проблемы были только в его голове и к реальности пока не имели никакого отношения, хотя ему казалось, что каждый человек в больнице знает, что знает он, что он чувствует и ему было стыдно глядеть в чужие глаза. Первая проблема заключалась в Николае. Теперь Вова считал, что раз он влез в чужую жизнь, то он виноват. Он хотел сделать вид, что ему всё равно, он никак не осуждает увиденное, никому не будет рассказывать. Но выглядели его попытки решения проблемы смешно: он просто начал избегать Сибирякова. При его появлении он сразу делал вид, что что-то забыл и убегал. Николай даже не знал: стоит ли объяснять и оправдываться, или сохранять молчание? По крайней мере на следующий день после происшествия он хотел поймать Приморского, чтобы всё объяснить, но так как тот стремительно убежал, то решил не бегать за ним и найти подходящий момент позже. Хуже всего для Вовы было столкнуться с Русланом. Ему казалось, что он его просто убьет на месте, хотя такие мысли были подкреплены только первым впечатлением. Вторая проблема ещё сильнее пожирала сомнениями душу Вовы, вгоняя того в тревожность и стыд. После обдумывания вопросов насчёт любви мужчины к мужчине, он задумался: а вдруг он такой же? После всплывания образа Лёни в голове при разборе вопроса, он и обзавёлся новой проблемой. Он прокручивал в своей голове то, как он вёл себя с Амурским, вспоминал как краснел, неловко смеялся, перебирал пальцы. С досадой обнаружил, что флиртовал, не понимая того. Ещё более досадило то, как он представлял Лёню в своих сюжетах картин. «Дурак, дурак!» - думал он про себя. Амурского отправили в инженерный отсек по отделке винтов под начальством Енисейского. Сам Лёня по вечерам забегал к Вове или иногда писал записки. Вова замечал, что тот приходит грязный и его руки в каком-то масле, а записки писал на пыльной старой бумаге трудно определяемым почерком.

«Привет! Здесь вообще-то не так уж плохо, правда везде пыль и пахнет отвратно. Сложного ничего не поручают и хорошо: если мне дадут сложную починку, то, скорее всего, крейсер затонет сразу после спуска. Только Енисейский с катушек слетел: злее, чем обычно. Хотя также говорит вздор, от которого хочется лезть на стену. Зайду завтра вечером, давай хоть на улице постоим, а то ты бледный.

Лёня. Из инженерного отдела по винтам №2»

От предложения про Енисейского у Вовы всё похолодело: ещё бы он не знал, почему Енисейский обозлился. А от последнего предложения стало тепло на душе. «Беспокоится о моей бледности?» - и тут же одёрнул себя, что это дружеское беспокойство и не более. А всё-таки приятно. Весь день он думал о встрече и старался придумать темы на разговор. Мысль о том, что они будут просто неловко молчать (хотя такого никогда не было), немного настораживала. Вечером, отметив в графике своё дежурство, Вова сразу направился к выходу из больницы. Май уже расцвёл в полной красе. Солнце ещё на зашло, но воздух был вечерним и тёплым, часто такой воздух вгоняет в ностальгию. Майские вечера в Порт-Артуре были наполнены запахом моря и чуть-чуть гарью. Взгляд Вовы устремился к далёкому причалу, где солдаты сновали в разные стороны, а какая-то группа офицеров, видимо, заметила какую-то поломку в крейсере и обсуждали это, показывая на место поломки пальцами. Уже начало темнеть, когда к больнице подбежал запыхавшийся Лёня. - Извини, - сказал он, отдышавшись. - Эта сибирская индюшатина решила, что я плохо смазал винт и заставил переделывать. - Ничего страшного. - Долго стоишь? - Нет. Недавно подошёл, - солгал Вова. - Ты весь в пыли кстати. - Ну я и не в санатории был. Они сошли с лестницы и начали прогуливаться вдоль территории до станции. Разговор шёл оживлённо, потому что Лёня постоянно перебегал с одной темы на другую. Вове это было даже в пользу, всё-таки лучше, чем молчать. Приморский вглядывался в пейзаж моря и ему оно показалось сегодня каким-то более красивым. Можно было бы нарисовать его, но лучше без ржавых кораблей. А хотя, ржавые корабли стоит нарисовать: картина будет правдивее. Он поделился этим с Лёней. - Да, хорошая была бы картина. Может, такую я бы себе повесил дома. Нет, пусть лучше в музее будет. - сказал Лёня. - А ты рисуешь? Вова подумал, что когда вернётся домой, то обязательно отрежет себе язык. Он же никому не признавался в любви к рисованию, а если признается, то попросят показать то, что рисуешь. Закусив губу, он понял, что пути назад нет. - Совсем чуть-чуть, - снова солгал он. Ему вдруг стало противно от того, что он сегодня слишком много врёт и, в особенности, врёт Лёне. - Я бы посмотрел. Наверняка ты хорошо рисуешь. - Не могу судить. Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, когда они подходили к больнице. Попрощавшись, Вова пошёл по ступенькам в госпиталь, но остановился, когда Лёня окликнул того сзади. - А ты как-нибудь покажи, что рисуешь! Даже если там всё плохо, как ты думаешь, то спешу огорчить, что точно лучше чем у меня. - Как-нибудь покажу, хорошо. Лёня подмигнул, послал воздушный поцелуй и ушёл. Вова аж остолбенел от увиденного. Что это было? Он серьезно? Шутка? Не смешно! Ладно, забавно и мило. В смущении он зашёл в госпиталь.

***

Дни в больнице шли однообразнее некуда. Иногда хотелось уже лезть на стенку от непрекращающихся звуков обстрелов и жалоб раненых. Уже и «товарища» Лёни, коммуниста, отправили на работы к батареям. В газетах писалось - «не следует думать, что наше военное положение действительно изменилось к худшему». Мда, когда гарнизон топчится на месте, флот стоит, а подполковники стреляются, то сомнений никаких не возникает. Хотя бы для тех, кто не в Порт-Артуре. Вова продолжал выполнять обязанности медбрата, но только раненых чуть прибавилось. Хуже всего было, когда пришлось менять повязку одному юноше, которому снарядом задело ногу и повредило колено. От любого малейшего действия тому становилось больно и для Вовы это была та ещё пытка. Возможно, тут дело серьёзнее, наверняка трещина. Солдатов вообще хаотично кидали в госпиталь, даже не разбираясь, что с ними. Врачи бегали по всей больнице и определить болезнь конкретнее не успевали. В основном они говорили «Пока только покой. Через время посмотрим на ситуацию». Через пару походов к солдату Вова понял, что лучше доложить о возможной трещине, но все врачи не имели много времени на медбрата. Любое обращение заканчивалось «Ох, извините, сейчас занят». Но однако ему встретился Николай, который не бежал сломя голову и подумав, что лучше облегчить кому-то боль, чем далее избегать, он подбежал к нему. - Мм, извините, там у одного военного в восемнадцатой трещина возможно, а лечение не назначено. Походу Николая удивило, что Вова сам подошёл к нему спустя такое количество времени. Кивнув, он сказал, что сейчас подойдёт и посмотрит. Через пару минут Сибиряков подошёл к койке, где его уже ждал Вова. В палате пахло химикатами и металлом. Николай, задрав штанину солдату и сняв бинты, начал внимательно осматривать колено. Рана уже покрылась коркой, а колено опухло. - Согнуть ногу можете? - Нет, больно. - Вообще не можете? - Совсем чуть-чуть, дальше не получается вообще. Он ещё долго обследовал колено, щупал, задавал вопросы о получении ранения и ощущениях. Вова стоял позади и внимательно наблюдал. Закончив осмотр, Николай подошёл к рукомойнику и позвал Приморского к себе. - Это не трещина. У него пуля в колене. Оперировать надо будет. - Не мне же? - С ума сошли? Вы не хирург. Или вы пошутили? - спросил Николай, когда помыл руки. Вова с лёгкостью отметил про себя, что никакой неловкости и стыда больше не испытывает. Взгляд Николая не был осуждающим или обидчивым. Нет, он улыбался и разговаривал так же, как раньше. Закончив с пациентом, Николай попросил вечером зайти к нему. Вова понимал, почему его позвали и что ему будут говорить. Самое главное - держаться так, будто он никак не обвиняет, вообще никак к этому не относится. Если сейчас он сможет это обозначить, то неловкости не будет и не придётся избегать. Хотя бы одна проблема решится точно и пару кошек перестанут скрести душу. Проставив вечером подпись в графике дежурства, он направился в кабинет. Когда-то он сидел там неделями, разбираясь с бумажками и ему показалось, что это было очень давно. Он улыбнулся, вспомнив, как через время познакомился с Лёней. Он открыл дверь и заметил Николая, который делал подписи к лекарствам. - Вы звали. - Да, звал. - ответил Сибиряков, отодвигая склянку. - Я бы хотел поговорить с вами о том, что было недавно. Как вы увидели меня и... - Да я всё прекрасно понимаю, никому не скажу, это нормально. - выпалил Вова. «Ох, не стоило так говорить. Сейчас он поймёт, что я готовился» - подумал тот нервно. - Прекрасно понимаете? - зацепился Николай за первую фразу. - Я не в том смысле. Вы поняли меня. - Думаю, что понял. Наступило неловкое молчание. Вова начал перебирать пальцы и разглядывать кабинет, будто был тут впервые. Николай сам стучал ручкой, напряжённо смотря в пол. Лёгкого разговора не вышло. Может, стало хуже? - Можете инд... Ну, Руслану Андреевичу передать, чтобы он не злился. Я не специально. При упоминании Руслана Николай оставил ручку в покое и медленно поднял брови. Он не сразу ответил, видимо, погрузился в какие-то мысли. Вздохнув, поднял взгляд на Вову и улыбнулся вымученной улыбкой. - Я передам. - У вас всё хорошо? - Не знаю. Идите спать, уже поздновато. У вас много работы. - У вас больше. Вы тоже идите спать. - Я главный врач, поэтому пока не могу. - Вы же человек! - На войне всем всё равно: человек ты или нет. - тихо сказал Николай, подвигая поднос со склянками лекарств к себе. - Вчера у меня пациент умер. Долго мучился. Жалеть каждого - с ума сойти можно. Лучше не жалейте меня, идите спать, до свидания. И не злитесь на меня. Не будете? - Не буду. Вова ушёл к себе с тяжёлым камнем на душе. Ему запретили испытывать жалость, но Николая так хотелось пожалеть. Он слишком много берёт на себя, такой уставший. Приморский почувствовал, что тоже устал от войны, от переживаний за Лёню, от больных, запаха гари и крови, звуков обстрела. Никогда он ещё не чувствовал себя одиноким, как в ту ночь.

***

В дверь постучали. Вова удивился: на часах только 5 вечера, кому нужно приходить в это время, если у врачей перерыв и все сидят в столовой. Он открыл дверь и сердце подпрыгнуло: на пороге стоял Лёня. «Чистенький» - заметил Приморский, оглядывая того. - Ты чего так рано? Как ты вообще узнал о моей комнате? - спросил он, впуская друга. Лёня стал оглядываться. - Сегодня отпустили раньше, мол, выполнили всю норму. Чёрт поймёт Енисейского. Про комнату очкастый врач сказал. А у тебя тут мило, - добавил он, подойдя к подоконнику и рассматривая «нечто». - С ума сойти, гимнокалициум. - Что-о-о? - Ты не знаешь, что у тебя растёт на подоконнике? - Как будто разбираюсь. - Я думал, все врачи разбираются. Подожди, ещё зацветёт. Лёня намотал ещё пару кругов, расспрашивая про книги или фотографии. Вове было не то, что неловко, а скорее забавно от неловкости Лёни, который начал спрашивать какую-то чепуху. Приморский уселся на стул и стал наблюдать за ним, давя улыбку, хотя это всё-таки было замечено. - Смешно тебе? Показывать шедевры будешь? А вот это уже не смешно. Вова покраснел и стал отнекиваться, мол, да не стоит, бред полнейший. Амурский заулыбался и стал прямо настаивать, началось что-то вроде перепалки. - Показывай давай! - Нет. - Да-да, что там такого? Запрещённое? Я осуждать не буду! - С ума сошёл! Нет там ничего... - Я же не отстану, ты обещал! На это было нечего возразить. Да, он действительно обещал и как-то не сдерживать слово перед Лёней стыдно. Вова тяжко вздохнул, открыв тумбочку. Из последней он достал папку и протянул Лёне. Тот взял её, сел на кровать и стал внимательно рассматривать каждый лист. - Где ты так научился! Ещё и показывать не хотел, фу ты. - Я не фу. - Я шучу! Не фу, а красивый, - сказал Лёня, рассматривая пейзаж. Вова был благодарен, что тот был увлечён этим занятием и не увидел, как предательски у него разгораются щёки. - Ого, тут и я есть. А от этого заявления Приморский побледнел. «Чё-ё-ёрт...Я совсем забыл, что рисовал его». Он устремил взгляд в пол и начал теребить пальцами, придумывая ответ, ведь Лёня нарисован у него не один раз. Стук сердца глухо отдавался в ушах, он чувствовал то жар, то холод, ещё никогда он не попадал в такую неловкую ситуацию. Сейчас он и понял выражение «провалиться под землю». Лучше бы сейчас он провалился в преисподнюю, боже! Стремительно пришла идея забрать папку, вот он уже тянет руку с подготовленной фразой. - А ты меня часто рисуешь, - подметил Лёня. - Ты очень красивая натура, - выпалил Вова, не сразу осознав, что ляпнул. - Н... Ну кого мне тут ещё рисовать? - Твой наставник Николай тоже хорошо выглядит. Почему бы его не нарисовать? - Мм, не думал. Верни папку. Пожалуйста. Лёня прищурил глаза и отдал папку. Вова готов был поклясться, что тот не поверил ему. Амурский сложил руки на груди, смотрел на Вову, поджав губы. Так продолжалось несколько минут (для Вовы будто прошла целая вечность), пока Лёня не подошёл к нему и сел на корточки так, что лица оказались почти на одном уровне. Сидя на стуле, Вова был чуть повыше. - Очень красивая натура, правда? - спросил Лёня, подняв брови, а Вова отвёл глаза, чтобы не встречаться взглядом. Но красные щёки всё выдавали. - А раскраснелся почему? - Жарко просто. Май всё-таки. - Сейчас вечер и жара спа́ла. Вова не знал, что отвечать. Все слова пропали из головы, хотя он нервно пытался вспомнить их и решить ситуацию. А может не решать? Он полностью запутался, сердце так сильно стучит, наверняка слышно этот стук и Лёне. Он не удержался и всё-таки посмотрел на него. Ещё пару секунд полнейшей тишины и тут Лёня закрыв глаза, чмокнул Вову в губы. У него всё внутри перевернулось и не успел он ничего осознать, как Лёня снова прижал свои губы к его губам. В коридоре рядом кто-то громко хлопнул дверью, отчего они оба вздрогнули и отпрянули друг от друга. Вова закрыл лицо ладонями, а Лёня поспешно встал и закусил палец, отвернувшись. Потом оба взглянули друг на друга и прыснули от смеха. Вот и решились две проблемы.