Тропою тёмных начинаний

Утренняя суета перед отправкой на вокзал стояла такая, словно меня провожали как минимум в другую страну, а не за барьер. Мама носилась со мной, как со списанной торбой, не зная, куда себя приткнуть. То пыталась впихнуть в чемодан лишнюю пару носков («А вдруг промочишь?»), то вдруг хваталась за мои уже безукоризненно уложенные волосы («Вот тут прядь торчит!»), то совала в карманы конфеты, словно я младшеклассник какой-то. От её метаний воздух в особняке казался густым и колючим. Я же стоял твёрдо, как скала посреди этого материнского шторма. Наотрез отказался от надоевших приталенных костюмов, тюрьма, а не одежда. Ограничился свежевыглаженной белоснежной рубашкой с тончайшей голубой полоской и простыми, но идеально сидящими тёмно-синими штанами в мелкую клетку. Свобода движений — вот что было важно. Зато аксессуары… Тут я не стал скромничать. Ботинки — итальянские, мягкая кожа цвета спелого каштана, лоснящаяся под светом люстры. Ремень — толстый, из той же кожи, с массивной, но изящной пряжкой. Часы — швейцарский хронограф, тяжёлые, сдержанно блестящие. Запонки — платиновые, с крохотными сапфирами, поймавшими луч света. И любому идиоту с порога было видно, что перед ним мальчик серьёзный, знающий себе цену. Дорого-богато, но без вульгарного шика, именно так, как я и задумал. Перед выходом из спальни ещё раз подошёл к зеркалу в полный рост. Волосы идеальные, ни один не смел выбиться из стройных рядов. Осанка прямая, плечи расправлены. Взгляд… Взгляд был уверенным, чуть насмешливым. Уголки губ сами собой поползли вверх. «Красавчик!» — мысленно подвёл итог. Энергия била ключом. Сегодня все девицы с первого по пятый курс будут моими! Старшеклассницы… Пусть пока в сторонке отдыхают. По моим воспоминаниям из первой жизни, среди них ловить было нечего — сплошные глупые куклы или зануды-отличницы. Нет, перспективных, интересных, полезных. Словно сама магия отыгралась на тех, кто должен был сыграть ключевые аспекты. Все фигуры нашего поколения были раскиданы в диапазоне плюс-минус пять лет от моего рождения. А следующие… Пока не до них… Я изменю судьбу и их не станет! Точнее, они будут моими верными союзниками, а не врагами! И всё же, спускаясь по широкой лестнице в столовую родного имения к завтраку, я чувствовал, как внутри всё подрагивает, как натянутая струна. Запах свежесваренного кофе и тёплых круассанов, обычно успокаивающий, сегодня лишь щекотал нервы. Ладони были чуть влажными. Не хотелось сесть в лужу прямо с порога этой новой жизни. Первое впечатление — всё. А впечатление должно быть безупречным. Я сжал кулаки в карманах тех самых тёмно-синих штанов, ощущая прохладный металл запонок о запястье, и сделал глубокий вдох. «Поехали», — прошептал я себе под нос, толкая дверь в столовую, где уже слышались приглушённые голоса и звон посуды. — Томас, я надеюсь, ты ничего не забыл? — маман была на истерике и не находила себе места, выстукивая каблуками похоронный марш по паркету столовой. Материнский вопль прозвучал как скрежет ножа по стеклу. Она стояла в дверях столовой, сжав в руках мой паспорт магла, на всякий случай, и какую-то потрёпанную брошюрку «Юный Волшебник: Первые Шаги», которую я сто раз просил выбросить. Смотрела она на меня так пристально, словно прикидывала не разборку на органы, а самый эффективный способ мумификации на месте, чтобы я уж точно никуда не делся. Её строгий костюм цвета воронова крыла казался неуместно траурным для такого утра. — Успокойся, в сто десятый раз тебе говорю, всё будет идеально, — махнул я рукой и присел к сервированному на троих столику. — Дед, хоть ты ей скажи, что я уже не маленький. Мне тринадцать! Скоро вообще четырнадцать стукнет! — Томас Луис Пинкерс! — подскочила родительница на стуле. — Твоя дерзость переходит всякие разумные границы! И не смей так говорить со своей матерью, ты даже не представляешь… — Том, это бесполезно, Меланья завелась, — раздался из-за огромной газеты The Times спокойный, хрипловатый голос деда. — Её теперь пулемётная очередь в лоб не успокоит. Только время и пара бутылок доброго шотландского. Но утро ещё ранее. — Эх… — я вздохнул с преувеличенной скорбью и уставился в свою тарелку, где прислуга уже выложила идеальную глазунью с поджаренным беконом и грибами. Подкрепиться стоило капитально. В Хогвартс-экспресс, по воспоминаниям, кормили скудно, бутербродами с резиновой ветчиной и какими-то подозрительными пирожками. Даже в вагоне-ресторане вряд ли ловилось что-то толковое, кроме разве что шоколадных лягушек. Но говорить матери ещё и об этом я не собирался. Чтобы она мне с собой мини-кухню и шведский стол на сорок человек в чемодан запихнула? Нет уж, спасибо за заботу… Благо её магловское происхождение не позволяло благородной родительнице попасть на платформу 9¾. Волшебные барьеры для неё — непреодолимая стена. Потом да, она сто процентов узнает, как выглядит проход сквозь кирпич для людей, не обладающих магическим даром. Но пока что наследнице империи вечного покоя предстояло лишь смотреть, как её единственный сынуля гордо шагает по магловской платформе, чтобы затем бесследно исчезнуть в стене вокзала Кингс-Кросс. Представлял я эту сцену с мрачноватым удовольствием. И как она до сих пор не додумалась поговорить с леди Малфой на эту тему? Или просто не осознала всей степени драматизма в этом «прощании с сынулей на пороге новой жизни»? Скорее всего, просто не придала этому значения в суете, а потом разговор банально затёрся под бесконечной вереницей проблем этого трёхлетнего марафона. От поиска «правильных» сов (как будто они бывают неправильные!) до бесконечных споров о дресс-коде для первокурсника и закупки пергамента оптом. Мама умела делать из мухи слона, а из подготовки в школу — операцию стратегического значения с военным оттенком. Я откусил хрустящий бекон, словно перекусывая поводок терпения. Пора было закругляться с этим цирком. Весь магический мир в предвкушении лишь предстояло узреть «Томаса Пинкерса» — скромного, усердного, с лёгким магловским оттенком. И благо та драная кошка Макгонагалл, скрипя душой и явно чуя подвох, всё же согласилась записать меня именно под этой фамилией. Вот она, единственная польза от формального статуса «приёмного сына» в этом доме вечного покоя. Пусть магловская бумажка скрывает истину. Никому, абсолютно никому пока не стоило знать, что Мракс ступил на путь возрождения. Тень вернулась. Из всего сброда живых первокурсников лишь один Люциус Малфой, с его вечно надменной, бледной физиономией и холодными глазами змеёныша, был осведомлён. Знал, что этот «странный мальчишка с диковатым взглядом» (как он, скривив губу, выразился) — не кто иной, как последний уголь, тлеющий в пепле древнего рода. Том Марволо Реддл исчез бесследно, затерявшись в хитросплетениях магловской бюрократии, словно капля крови в сточной канаве. Теперь от него осталась лишь пожелтевшая строчка в старой газете о смерти Мероппы Мракс, да официальное, сухое письмо попечительского совета Хогвартса на имя Томаса Луиса Пинкерса. Энтони, мой временный вассал и хренов егерь, успешно сохранивший свою голову в самой дыре Лютного, был прав: без поддержки, или, вернее, сговора, с лордом Абраксаса Малфоя, этим ушлым и скользким змеем, мне было бы ох как тяжело. Этот мастер манипуляции обстряпал всё так чисто, что я сам, слушая легенду, порой чувствовал подступающую сентиментальность и скупую мужскую слезу солидарности. Сирота. Вынужденный жить под крышей дремучих маглов, владеющих сетью похоронных бюро (какая ирония!). Бесконечно загруженный работой (якобы подметал склепы!), учёбой (магловская дрянь, ненужная благородному магу!) и этой треклятой скрипкой. Представьте позор! Будущий Лорд, чьё имя будет начертано в истории великого совета, вынужден был обучаться плебейской игре на музыкальном инструменте! Это была не учёба, это пытка тонкой работы! Никогда в жизни, ни под самыми изощрёнными Круциатусами, я не испытывал такого жгучего желания спалить что-нибудь дотла, как во время этих бесконечных гамм и этюдов. Ирония судьбы? Нет, насмешка. Но самая пикантная часть его пламенной речи (когда он убеждал Макгонагалл) была именно про «музыкальные истязания, стоившие мне нервов и добавивших тяготы в жизни». Я чуть не расхохотался ему в лицо. Так что к школе я был готов. Оставалось лишь выдержать последние испытания этого утра: поездку в магловской лимузине, душащие объятия матери с её слезами и причитаниями («Пиши каждый день, сыночек! Береги себя!») и, наконец, посадку в поезд. Одно движение сквозь кирпич и старая, обыденная оболочка Томаса Пинкерса начнёт трещать по швам. Новая история великого и ужасного Лорда Воландеморта будет начата. И Хогвартс станет первой ступенью на пути к трону. Я отпил глоток холодного сока, ощущая, как волнение смешивается с предвкушением. Поезд ждёт… Игра началась. — Что же, вам уже пора выезжать, — дед отложил газету, его взгляд скользнул по массивным карманным часам с готическим орнаментом, золотая крышка щёлкнула с тихим звуком. — Миланья, дорогая, веди себя прилично. И не позорься перед магами. Хотя бы не сразу. Давай им освоиться и привыкнуть к твоим закидонам. — Отец! — Мать вспыхнула, как спичка, её возмущённый взгляд мог бы прожечь дыру в полированном столе. — Как ты можешь! Я же просто… — Ладно, я пошёл за совой и дорожным кофром! — перебил я, моментально сообразив, что это идеальный шанс сбежать с поля битвы. Поняв, что больше не прикован к стулу завтраком, я сорвался с места и припустился во весь опор по длинному коридору, намеренно громко топая каблуками по паркету, чтобы заглушить возможное продолжение их перепалки. Всё же, когда леди Пинкерс изволила злиться, весь дом страдал от её кипучей и неуёмной энергии, которая грозила перерасти в катастрофу мирового масштаба за пару часов. Сборы, этот бесконечный трёхлетний марафон нервотрёпки, наконец-то подошли к своему логическому завершению. Спустя пятнадцать минут лихорадочной беготни, проверить замки на чемоданах, в сотый раз, успокоить нервно щёлкающую клювом Хелен, переложить пару особенно ценных книг из багажа в карман плаща, мы, наконец, оказались во чреве чёрного лимузина Пинкерсов. Клетка с Хелен, моей величественной сипухой, стояла на полу между ног, а сова издавала тихое недовольное поскрипывание из-за того, что её заперли в этой тесноте. Я сидел, откинув голову на холодный кожаный подголовник, закрыв глаза. А мать, устроившись напротив, с маниакальным вниманием изучала стопку документов. Моё «магловское» свидетельство о рождении, письмо из Хогвартса, какие-то справки. Свет из окна выхватывал её профиль. Идеально скроенный белый брючный костюм из тяжёлого льна выгодно подчёркивал изящную, почти девичью, для её возраста, фигуру. Высоченные лакированные шпильки цвета запёкшейся крови, ядовито-алая помада, повторявшая тот же оттенок, и заколка с крупным тёмным рубином, вплетённая в сложную причёску из белоснежных локонов — всё это работало на создание образа ледяной, недоступной красоты. Она была живой статуэткой, сошедшей с витрины самого дорогого ювелирного дома. Изящной, фарфоровой и безумно, убийственно дорогой. Идеальная мать для будущего Тёмного Лорда. Осознание далёкости этих событий с горькой иронией надавило на плечи. Я наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки. И гордился. Да, гордился тем, что именно её выбрала магия, точнее, мой собственный, запрещённый, древний и нелегальный ритуал, проведённый в подвале магловского приюта, мне в родительницы. Ведь под этой безупречной магловской оболочкой… Наследница леди Морганы, последняя из истинных ле Фей на этой земле, смотрела на проплывающий за окном Лондон диким, алчным взглядом голодной гиены. Её интересовали лишь власть над слабыми, холодный блеск золота и гулкий звук падающих в казну монет… Моя дорогая, безумно любимая, родная и драгоценная маман! За её хрупкие плечи, за этот безумный блеск в её глазах, за сам факт её существования рядом со мной — я был готов растерзать любого, кто посмел бы на неё косо посмотреть. Эту связь не мог разорвать даже мой цинизм. Вздохнув, я оторвал взгляд от матери и вернул его улочкам Лондона. Как-то непривычно и странно щемяще было осознавать, что я вижу их в последний раз в этом году. Знакомые вывески магазинов, толчея на тротуарах, красные автобусы, немагическая, серая, но всё же знакомая сторона столицы, проплывала за тонированными стёклами и растворялась в дымке будущего, как неважный эскиз на полотне грядущего шедевра. Вокзал Кингс-Кросс возник перед глазами внезапно, громоздкий и шумный, как-то слишком поспешно налетев из-за поворота. Он буквально напугал меня до мурашек, пробежавших по спине под тонкой шёлковой рубашкой. Сердце ёкнуло, забилось чаще. Всё же одно дело — годами вынашивать мечту о возвращении в магический мир, строить планы… А другое — внезапно оказаться нос к носу с воплощением этой мечты. Платформа 9¾ ждала за стеной. Ворота в новую жизнь. И в новую старую войну. Я сглотнул комок внезапно подступившего к горлу волнения и покрепче сжал ручку своего дорожного кофра. Чёрный лимузин Пинкерсов притормозил у тротуара Кингс-Кросс с таким достоинством, будто подвозил королевскую особу на похороны. Шофёр в чёрной ливрее и фуражке выскочил, чтобы открыть дверь. Первой выпорхнула мать — её белый костюм и огненно-алые губы вспыхнули ярким пятном на фоне серого бетона и толчеи. Она мгновенно окинула вокзал оценивающим, чуть презрительным взглядом, будто осматривала конкурентное похоронное бюро с плохим ассортиментом гробов. Я выбрался следом, волоча за собой дорожный кофр. Клетка с Хелен в моей руке заскрипела тревожно, и надломлено. Шум, гул голосов и рёв двигателей явно нервировали птицу. Воздух вокзала ударил в ноздри густым коктейлем: запах угольной пыли, пота, дешёвой жареной еды из киосков, выхлопных газов и чего-то ещё — острого, металлического, как ржавчина и спешка. Оно навевало воспоминания, размывало границы прошлого и настоящего. Превращая меня в того самого сиротку в оборванных вещах. Который впервые увидел всё это, держа за руку доброго дедушку с блестящими голубыми глазами. А теперь… Кингс-Кросc кишел опаздывающими людьми, как растревоженный муравейник. Толпы маглов спешили во все стороны, сталкиваясь тележками и выкрикивая что-то неразборчивое. Голоса сливались в гулкий рокот, изредка прорезаемый резким свистком кондуктора или гудком локомотива где-то в глубине перронов. Под высокими сводами из стекла и стали клубились облака пара, пыли и табачного дыма, окрашивая всё в серо-жёлтые тона. Гигантские расписания на стенах пестрели непонятными номерами и названиями городов, а под потолком с хрипом висели громкоговорители, изрыгающие объявления, которые тонули в общем гомоне. Это был хаос, грубый, шумный, магловский хаос, давящий своей бессмысленной суетой. Но такой привычный и родной. Теперь уже, несомненно, мой… И отрицать-то было бесполезно и неправильно. — Девятый и десятый путь… Девятый и десятый… — прошептала мать себе под нос, её взгляд скользил по указателям с маниакальной сосредоточенностью. Она шла впереди, высоко неся голову, её шпильки цокали по бетону с пугающей уверенностью. Словно королева вышагивала перед своими фрейлинами и выбирала кого казнить, а кого миловать ради праздника. Я плёлся следом, стараясь не отставать и не врезаться в кого-нибудь кофром. Хелен в клетке нервно щёлкала клювом. Сове безумно не понравилась мысль, что в школу её повезут в клетке, а не отпустят на вольные хлеба. Зачем это бессмысленное правило, я не понимал. Так же, как и отправку на поезде, если можно было добраться камином, телепортом или парной аппорацией. Мы двигались медленно, будто плыли против течения. Каждый шаг давался с усилием. Толпа обтекала нас, бросая любопытные взгляды на роскошную даму в белом и подростка с совой в клетке (для маглов это, наверное, выглядело как экзотический попугай). Мать игнорировала взгляды, её внимание было приковано к аркам, ведущим к перронам. Её поза была напряжённой, плечи отведены назад, пальцы с безупречным маникюром сжимали сумочку так крепко, что ногти впились в кожу. Она старалась выглядеть безупречно, по-деловому, но я видел мельчайшую дрожь в уголке её губ и слишком частые взгляды, которые она бросала на меня — проверяя, не отстал ли её «сыночек». Идеально, — язвительно подумал я. — Наследница древнейшего царского рода ищет невидимую дыру в стене вокзала, как дитя, верящее в Деда Мороза. И всё это под аккомпанемент магловской какофонии. Я чувствовал, как знакомое презрение к этому миру поднимается комом в горле. Гул толпы, запахи, мельтешение лиц — всё это казалось грязной плёнкой, которую вот-вот сорвёт потоком чистой магической энергии. Мы миновали перрон девять, перрон десять… Мать замедлила шаг ещё больше, её взгляд метнулся к перегородке между девятым и десятым путями — к той самой, ничем не примечательной кирпичной стене. Она выглядела абсолютно реальной, солидной, вечной. Ни намёка на портал. Мать остановилась, её лицо внезапно побледнело под слоем пудры. — Томас… — её голос прозвучал неожиданно тихо и неуверенно, потерянно. — Томас, это здесь? Ты уверен? Она обернулась ко мне, и в её глазах, обычно таких алчных и расчётливых, мелькнул настоящий, животный страх. Страх перед неизвестным, перед магией, которая была её кровью, но от которой её отгородили годы жизни среди маглов и проклятие, направленное на полное уничтожение семьи. В её взгляде читался немой вопрос: А вдруг ничего нет? Вдруг всё это — обман? Этот страх, это внезапное сомнение в самой основе магического мира, который она так азартно исследовала и так жаждала для меня, было почти смешно. И щемяще тоскливым. Я увидел на мгновение не железную леди похоронного бизнеса, а ту самую девочку-полукровку, которую когда-то отвергли её чистокровные ровесники. Которая так горько плакала в туалете и стала первой жертвой моего величия. Первое убийство… Смерть от рук величайшего творения Салазара Слизерина, моего предка! От взгляда Василиска. Я подошёл ближе, почувствовав знакомое, едва уловимое покалывание в воздухе около стены. Магия звала. В моей груди что-то ёкнуло — смесь триумфа и последней тени сомнения. И в груди что-то предательски ёкнуло, я не мог поступить так со своей родительницей. Не мог… — Абсолютно уверен, маман, — ответил я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, аккуратно взял её холодную, дрожащую руку и положил поверх своей на ручку кофра. — Держись крепче. И не забудь дышать. Это будет не больно. Мы стояли в полушаге от кирпичной кладки, лицом к лицу с невидимой дверью. Гул вокзала отступил на второй план. Оставался только этот барьер, за которым ждал поезд, школа и моё будущее. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, и сделал первый шаг навстречу стене, ведя за собой мать. Шаг сквозь кирпичную стену был влажным. Не физически, а ощущением. Будто проходишь сквозь прохладную, упругую пелену тумана, пропитанного запахом угля, магической пыли и возбуждённых голосов. И вот мы вывалились на платформу 9¾. Контраст был ошеломляющим. Тот же вокзальный гул, но совершенно иной. Здесь воздух звенел от смеха, криков сов, перестука колёс и гудка самого что ни на есть Хогвартс-экспресса — паровоза густо-алого цвета, выпускавшего клубы дыма под высокие стеклянные своды. Платформа кишела семьями волшебников. Роскошные мантии, живописные шляпы, летающие чемоданы, котятки, вырывающиеся из рук, и совы всех мастей, недовольно ухавшие в клетках. Царил хаос, но хаос ожидаемый, волшебный. Мать замерла на месте, выпустив мою руку. Её безупречная маска бизнес-леди треснула, уступив место немому изумлению. Глаза, такие алчные и холодные минуту назад, стали огромными, как у ребёнка, увидевшего фокус. Она втянула воздух, будто пробуя его на вкус — воздух магии, её утраченного наследия. Я видел, как дрожь пробежала по её спине под белым шёлком. Новая локация, новая игра. Безупречная партия. — Томас… — её шёпот был едва слышен сквозь гам. — Это невероятно… Но у меня не было времени на её прозрение. Мои глаза уже сканировали толпу, отбрасывая пестроту мантий и морды сов. Я искал их. Соратников, верных товарищей по ставке, тех, с кем я пройду не одну передрягу и переверну половину мира, в попытках найти артефакты для борьбы за будущее Англии. Будущую элиту, будущих Пожирателей Смерти, будущих. Моих ровесников. И вот они. Небольшая группа у самого начала поезда, возле вагона явно не для первокурсников. Стояли чуть в стороне от всеобщей суеты, с видом врождённого превосходства. Как павлины среди воробьёв. Люциус Малфой. Безошибочно. Платиново-белые волосы, аккуратно зачёсанные назад в низкий белый хвост, достающий до задницы, прям весь в деда. Не зря он своё гордое прозвище, павлин, получил аж на третью неделю нашей учёбы в Хоге. Интересно, в этой жизни что-нибудь поменяется? Безупречно сшитые чёрные мантии поверх невзрачной школьной формы, холодные серые глаза, скользящие по толпе с ленивым презрением. Он олицетворял аристократизм чистой крови. Его рука лежала на плече крупного, угрюмого парня с тяжёлой челюстью — Рабастана Лестрейнджа, уже напоминавшего туповатого цепного пса. Рядом кокетливо хихикала Беллатриса Блэк — её диковатые, огромные глаза горели азартом, а чёрные кудри выбивались из-под берета. Чуть поодаль, с учебником в руках, но явно прислушиваясь к компании, стоял Анхель Кэрроу, его узкое лицо было сосредоточенно-расчётливым. И завершал группу щуплый Финиас Крэбб, вертевший в руках какую-то жужжащую игрушку, явно чувствуя себя не в своей тарелке среди этой избранной публики. Люциус заметил меня первым. Его взгляд, скользивший по толпе, на мгновение остановился, задержался. В тех холодных глазах не было ни капли удивления, лишь мгновенная оценка, как быстрая проверка товара на соответствие описанию. Уголок его губ дрогнул в едва уловимом подобии улыбки, скорее усмешки понимания. Он слегка кивнул мне, почти незаметно. Признание. «Вижу тебя, Реддл. Игра началась.». — Маман, мне пора, — сказал я громче, отводя взгляд от Малфоя и его компании, нарочно взял её за плечи, повернул к выходу обратно в магловскую часть вокзала. — Поезд вот-вот тронется. Пиши. И веди себя прилично. Она обернулась, и в её глазах снова мелькнул тот же животный гнев, что и за столом, смешанный теперь с восторгом и обидой. Она хотела остаться! Хотела видеть! Но правила были правилами. Магла, пусть и с наследием ле Фей, на платформе — немыслимо. Мы и так показали всем больше, чем следовало. — Сыночек, мой мальчик… — она схватила моё лицо в ладони, её безупречный маникюр впился мне в кожу. — Будь осторожен. И помни, кто ты. Помни. Это «помни» прозвучало как заклинание. Она знала. Знала, кем я был на самом деле. Знала, зачем я еду. И в её взгляде читалась не только материнская тревога, но и гордость хищницы, выпускающей детёныша на первую охоту. — Не волнуйся, — я отстранился, стараясь не выказать раздражения от её демонстративности перед будущей элитой, которая явно наблюдала за этой сценой с едва скрываемым любопытством и презрением к «магле». — Я всё помню. Я схватил кофр и клетку с Хелен, которая теперь ухала с явным возбуждением, чуя магию. Не оглядываясь на мать, я чувствовал её пристальный взгляд в спину, направился к вагону, мимо группы Малфоя. Я не смотрел на них прямо, но чувствовал их взгляды: холодный и расчётливый — Люциуса, пытливый и безумный — Беллатрисы, тупой — Лестрейнджа, оценивающий — Кэрроу. — Пинкерс, — раздался ровный, чуть высокомерный голос Люциуса, когда я поравнялся с ними, он сделал небольшой шаг вперёд, преграждая путь лишь символически. — Странная птица у тебя. Сипуха? Не самый престижный выбор для Хогвартса. Его тон был вежливым, но в каждом слове вилась змеиная насмешка. Он проверял меня. Проверял мою легенду и мою выдержку перед его «двором». Я остановился, медленно повернул голову. Встретил его ледяной взгляд своим спокойным, чуть насмешливым, лишённым тени робости, которую он, наверное, ожидал от «сироты-магла». Мы знали правила, знали сценарий, но оба играли вне их. Это распаляло желание, подливало масло в костёр и не давало другим поводов заподозрить нас в сговоре. Эти три года связали нас прочнее, нежели двадцать лет в моей прошлой жизни. — Меня не прельщает крикливость, Малфой, — ответил я ровно, с лёгким ударением на его фамилии. — Сипухи умны, бесшумны и безжалостны в охоте. Идеальные качества. Разве не так? Я позволил себе едва заметную улыбку, полную намёка, понятного только нам двоим. Люциус замер на мгновение. В его глазах промелькнуло что-то удовлетворительное? Одобрение? Затем он едва кивнул. И в этом жесте стало заметно пренебрежение, данность и равнодушие. То, как он играл, впечатляло. Этого за деньги было не купить. — Интересная точка зрения, Пинкерс, — интонации стали ленивыми, тяжёлыми и удушающе безразличными. — Очень прагматичная. Добро пожаловать в Хогвартс. Он слегка отступил, давая пройти. Беллатриса хихикнула, её взгляд скользнул по мне с новым любопытством. Лестрейндж хмыкнул что-то неразборчивое. Я кивнул в ответ, не спеша и не суетясь, и прошёл мимо них к ступенькам вагона. Спиной я чувствовал их взгляды. Первый раунд был выигран. «Томас Пинкерс» не сломался. Последний из рода Мраксов сделал свой первый шаг в новом мире, прямо на глазах у тех, кто однажды станет его слугами или верными товарищами. Я вздохнул, вбирая запах пара, магии и свободы. Игра действительно началась. Вагон, куда я прошёл вслед за Люциусом и его свитой, явно был не для всех. Плюшевые бордовые сиденья, лакированные стены из тёмного дерева, медные светильники в виде сов — здесь пахло старыми деньгами и исключительностью. Группа Малфоя проследовала в дальний конец коридора, к заранее забронированному купе. Я же, сделав вид, что выбираю место, остановился у первого свободного отсека, почти рядом с их змеиным логовом. Ещё рано… Надо набраться терпения, это для меня, каждый из них знаком и ценен, а я для них лишь странный мальчишка, на которого обратил внимание сам Люциус Малфой. Одиночество сейчас было стратегией. Надо было осмотреться, прочувствовать волну. Купе было пустым. Я затолкал кофр на багажную полку, поставил клетку с Хелен на сиденье у окна. Сипуха успокоилась, её огромные круглые глаза с любопытством наблюдали за суетой на платформе сквозь прутья. Последний гудок паровоза прорезал воздух — резкий, властный, неумолимый клич к свободе от надоевших правил и чопорности аристократии. Поезд дрогнул и с ленивым скрежетом тронулся. Лондон начал медленно уплывать за окном, уступая место пригородам, а затем — зелёным полям под низким осенним небом. Дверь купе приоткрылась. — Это место свободно? — прозвучал робкий голос. На пороге стоял долговязый паренёк со взъерошенными каштановыми волосами и огромными очками, сползавшими на кончик носа. Он нервно теребил ручку своего потрёпанного чемоданчика. Типичный «книжный червь», пахнущий чернилами и неуверенностью в себе. — Пока что, — кивнул я, делая вид, что разбираю вещи в кофре. Отлично. Первая пешка на доске. — Спасибо! — он ввалился внутрь, с трудом втиснув чемодан на багажную полку. — Я Аргус Филч. Первый курс. Филч. Фамилия ничего не говорила. Не из знатных, явно. Обедневший род? Вассал? Или просто маглорождённый? Идеально. — Томас Пинкерс, тоже первый курс, — представился я с вежливой, но отстранённой улыбкой. — Приятно познакомиться, Аргус. Он плюхнулся на сиденье напротив, с облегчением вытирая очки тряпицей. Его взгляд скользнул по моей простой, но качественной рубашке, дорогим часам, затем задержался на клетке с Хелен. — Красивая сова… — пробормотал он. — У меня кот. Полосатый. Но он где-то затерялся в поезде, наверное. — Найдётся, — автоматически успокоил я его, мысленно отметив слабость. Легко внушаем. Потенциальный информатор или слуга. «Смотритель Аргус Филч» — неожиданно всплыло в закромах памяти. Да, идеально… Мальчишка, лишившийся магии из-за собственной жадности и алчности. Прекрасная пешка на игровой доске! Завистливый, эгоистичный и жестокий. Тот, кто сменит на посту нынешнего Апполиона Пригли на должности кошмара всех студентов. Улыбка сама собой расползлась по моему лицу. Поездка превратилась в монотонное покачивание под стук колёс. Я притворился увлечённым видом за окном, но на самом деле сканировал коридор и прислушивался. Из купе Малфоя доносились приглушённые голоса, смех Беллатрисы, резкий, немного истеричный, низкое бормотание Лестрейнджа. Иногда дверь открывалась, и кто-то из них выходил — то Кэрроу с книгой направлялся в туалет, то Крэбб шёл к торговой тележке. Люциус появлялся редко, с видом хозяина положения, его холодный взгляд каждый раз на мгновение задерживался на нашем купе, на мне. Я отвечал тем же — спокойным, оценивающим взглядом. Никаких лишних жестов. Мы играли в немую игру незнакомцев, которым было что прятать в тёмных шкафах своих тайн и загадок. По коридору сновали другие первокурсники — взволнованные, громкие. Мелькнула пара рыжих близнецов, девочка с косами и живыми глазами, будущая Хаффлпаффка, не иначе, мальчик, пытавшийся поймать вырвавшегося розового хомячка. Обычная магическая мелкота. Торговка с тележкой («Сладости от Берты Боттс! Все вкусы! Шоколадные лягушки! Тыквенный сок!») постучала в дверь. Филч, оживившись, купил пару пирожков и шоколадную лягушку. Он застенчиво предложил мне, но я вежливо отказался: «сыт после завтрака». Магия еды казалась мне примитивной, а запах сладостей — назойливым. Я наблюдал, как он с благоговением разворачивает карточку с Дамблдором, его очки запотели от восторга. — Ого, Альбус Дамблдор! — прошептал он. Альбус… Имя вызвало знакомый холодок в груди. Соперник. Будущий камень преткновения. Я мысленно представил этого старого чудака с его мерцающими глазками и слабостью к леденцам. Скоро увидимся, профессор. Вы уже отстали, но даже не догадывались об этом. Я начал раньше, намного раньше. Теперь на моей стороне деньги, власть и сотня юристов, готовых упечь вас за решётку. Теперь эта игра будет на равных… Когда Филч увлёкся поеданием пирожка с корицей, я позволил себе небольшой эксперимент. Достал из внутреннего кармана плаща не карандаш, а свою настоящую палочку — тонкую, тёмную, из тиса с сердечником из пера феникса. Палочка лежала в ладони, живая и тёплая, жаждущая магии. Никто не смотрел. Филч был занят. Я сосредоточился на переливающейся пуховой шапке цветочка, кружащей в луче света у окна. Беззвучно без движения губ, мысленно приказал ей: «Вверх». Она дёрнулась и поплыла к потолку, описывая зигзаг. Энергия, чистая и острая, как сталь, приятно заструилась по жилам. Хорошо. Контроль на месте. Магия отвечает. — Что-то не так? — спросил Филч, заметив мой пристальный взгляд вверх. — Пыль, — усмехнулся я, убирая палочку. — Даже здесь её хватает. Внезапно мимо купе промчался мальчишка лет пятнадцати — щуплый, испуганный, с тёмными растрёпанными волосами и слишком большим для него рваным пиджаком. Его преследовал здоровяк-третьекурсник, что-то крича про «сопливого воришку». Взгляд мальчишки, полный животного страха и ненависти, на мгновение встретился с моим. Что-то ёкнуло внутри. Приют. Голод. Унижения. Тень Тома Реддла мелькнула в этом лице. Я резко отвернулся к окну, сжимая кулаки. Не сейчас. Я больше не он. Я наследник Пинкерсов, а не старая версия себя. Поля за окном сменились холмами, потемнели леса. Небо стало свинцовым, накрапывал дождь. Где-то впереди, за туманом и дождём, ждал Хогвартс. Ждали уроки, факультеты, Дамблдор и сотни новых пешек на моей шахматной доске. Новая жизнь, начатая с чистого листа и несомненно представляющая собой игру двух равных. А не попытка одного идиота не подчиняться правилам. Теперь я не допущу повторения. Перед тем как сделать шаг, я изучу все возможности, книги, доступные документы. Смерть учила многому и самое главное прочищала мозги! — Скоро приедем, — пробормотал Филч, глядя на карту с Дамблдором. — Говорят, замок видно издалека… Огромный, как скале… — Да, — тихо ответил я, ощущая, как предвкушение смешивается с холодной решимостью. — Скоро. Очень скоро. Стук колёс слился в монотонный гул, убаюкивающей магловской колыбельной, которую пела мне нянька перед сном, и будоражащий нервы животный азарт. Игра набирала обороты. Стук колёс резко оборвался в ночной мгле и сменился на скрежет тормозов и шипение пара. Гул голосов в вагоне взметнулся вверх — смешанный с криками «Хогсмид! Все выходите! Первокурсники — сюда!». Поезд, наконец, замер. Я встал первым, откинув дверцу купе. Воздух, ворвавшийся с перрона, был влажным, холодным и пахнущим сосной, болотной сыростью и чем-то древним, каменным, пропитанным магией. Замок. Это то, чего я ждал последние тринадцать лет. Возвращение к истокам, к началу этой безумной эпопеи, к тому, где начался мой конец и падение… — Пошли, Аргус, — бросил я через плечо Филчу, который судорожно пытался стянуть свой чемодан с полки. — Не отставай. Я дёрнул кофр с полки и пошёл на перрон, держа клетку с Хелен повыше, чтобы её не задели в толчее. Крошечная станция Хогсмид тонула в суматохе. Сотни учеников высыпали из вагонов, смешиваясь, обнимаясь, крича и направляясь к экипажам без лошадей, которые уже сами собой трогались по дороге к замку. Над всем этим парил профессор Эшвен в цветастых шароварах и ужасно картавил на французский манер. Родные стены, родная школа. Как всё же я соскучился по всему этому. — Первокурсники! Первокурсники ко мне! Не бойтесь, так положено! По четыре человека в лодку! Живо! Он махал фонарём размером с ведро, указывая в темноту, к озеру. Люциус и его свита, брезгливо сторонясь толпы, уже направлялись к экипажам для старшекурсников. Малфой бросил на меня последний оценивающий взгляд, полный снисходительного любопытства. В нём так и читалось: ну что, выдержишь ли ты «традицию»? — Лодки? — прошептал Филч, бледнея и озираясь на чёрную гладь озера. — Но там же темно и холодно… — Традиция, Аргус, — ответил я сухо, подталкивая кофр в указанном направлении. Внутри всё сжалось от раздражения. Лодки. Как для несведущего дурачка. Но играть роль «Пинкерса» пока было важнее амбиций Мракса. Смирись. Это лишь начало. Мы влились в поток испуганных и возбуждённых первокурсников, спускавшихся по скользкой тропинке к озеру. Холодный ветер с воды пробирал до костей. Фонарь профессора Тёмных искусств и ритуалистики, казалось, был единственным источником света в кромешной тьме. Лодки, маленькие и шаткие, качались у причала, будто гробы на воде. — Не толкаться! Аккуратнее! — меланхолично вещал Эшвен, помогая какой-то дрожащей девчонке залезть в лодку. — По четыре человека! Садись, не задерживай людей, с тобой кто? Ага, вижу, ещё двое сюда и отплывайте! К нам присоединились две девчонки: одна — пухленькая блондинка с мокрым от слёз лицом (видимо, укачало в поезде), другая — худая, с острым лицом и цепким взглядом, молча забравшаяся на нос лодки. Я устроился на корме, поставив клетку с Хелен между коленями. Филч неуклюже плюхнулся рядом, чуть не перевернув нас. — Все сели? Отчаливаем! — рявкнул преподаватель с берега и махнул рукой, пуская лодки по заданному маршруту. Лодки, словно по мановению невидимой руки, дружно отплыли от причала. Тишина, наступившая после его крика, была гнетущей. Лишь плеск вёсел (хотя самих вёсел никто не трогал) да всхлипывания блондинки нарушали её. Мы скользили по чёрной, как чернила, воде. Туман стелился над поверхностью, цепляясь холодными когтями за лицо. Филч дрожал, как осиновый лист. Девчонка с острым лицом пристально смотрела в темноту. И наконец-то мы выплыли из тумана. — О-о-ох! — вырвалось хором у всех в лодке, кроме меня. Даже цепкая девчонка ахнула. Изящный замок вырос из тьмы и тумана, как мираж, но абсолютно реальный, осязаемый в своей грандиозности. Хогвартс. Бесчисленные башни и шпили, устремлённые в свинцовое небо. Бесчисленные окна, из которых лился тёплый, золотистый свет, отражаясь в чёрной глади озера тысячами дрожащих бликов. Каменные стены, древние, могучие, покрытые мхом и тайной, казались высеченными самой горой. Замок висел над озером, паря на скале, как гигантский страж, охраняющий свои сокровища. Он был огромен, невероятен, пропитан магией так густо, что воздух звенел от неё, как натянутая струна. Это была не просто школа. Это была крепость. Легенда. Воплощённая мощь волшебного мира. Я почувствовал его. Не только увидел. Моя собственная магия, тёмная и глубокая, отозвалась на его древний зов низким, вибрирующим гулом где-то в глубине груди. Это было больше, чем я ожидал. Древние комнаты подвалов звали. Тайны, спрятанные основателями, манили из глубин. Древний василиск… Всё это было там. Загадочнее, чем помнил из смутных воспоминаний прошлой жизни. В этом месте была сила. Необъятная, дикая, ждущая того, кто сможет её взять. Но внешне я лишь слегка приподнял бровь, делая вид, что впечатлён ровно настолько, насколько может быть впечатлён хорошо воспитанный, но слегка сдержанный Пинкерс. — Грандиозно, не правда ли? — пробормотал Филч, с трудом отрывая взгляд от замка. — Да, — согласился я нейтрально, не спуская глаз с приближающихся громадных дубовых ворот. — Очень… атмосферно. Лодки причалили к подножию скалы, под сводом скрытой пещеры. Холодные, мокрые ступени вели наверх. Мы вылезли отряхиваясь. Эшвен дождался нас у причала и постучал кулаком в массивные ворота. Ровно три удара. Звук эхом раскатился по камню. Ворота медленно, со скрипом, отворились. На пороге, залитая светом из холла, стояла женщина в строгих изумрудных мантиях. Высокая, худая, с лицом, словно высеченным из камня, и пронзительным взглядом из-под остроугольной шляпы. Минерва Макгонагалл. — Спасибо, профессор, первокурсников я беру на себя, — её голос был чётким, как удар хлыста, не терпящим возражений. Она окинула нашу мокрую, перепуганную и восхищённую кучку оценивающим взглядом, который, казалось, видел каждого насквозь. Её глаза на мгновение остановились на мне. В них не было тепла, лишь холодный, безжалостный анализ. Она помнила нашу странную переписку и подозрительную историю Томаса Пинкерса, вещаемую устами самого скользкого гада всей британской аристократии. — Добро пожаловать в Хогвартс, — произнесла она, и в её тоне не звучало ни капли приветствия. — Следуйте за мной. И ведите себя достойно. Распределение начнётся через несколько минут. Она развернулась, и её мантия захлопала по каменному полу, как знамёна. Мы, первокурсники, как стадо овец, потянулись за ней в огромный, освещённый факелами вестибюль. Каменные стены, высокие потолки, летающие привидения, шепчущиеся портреты — всё сливалось в калейдоскоп впечатлений. Но я почти не видел этого. Я чувствовал. Чувствовал пульс древних камней под ногами. Чувствовал шёпот веков в прохладном воздухе. Чувствовал, как тени в углах сгущаются, приветствуя нового хозяина. Мы остановились перед закрытыми дверями Большого Зала. Оттуда доносился гул сотен голосов. Макгонагалл обернулась. — Прежде чем вы присоединитесь к праздничному ужину, вас распределят по факультетам, — строго протянула деканша Грифов. — Это очень важная церемония. Отнеситесь к ней серьёзно. Пока ждите здесь. И ведите себя тихо. Она скрылась в Зале. Мы остались стоять в тесной кучке под пристальными взглядами рыцарей на портретах. Филч что-то бормотал себе под нос, повторяя заклинания. Блондинка всхлипывала. Девчонка с острым лицом изучала резьбу на дверях. Я же стоял неподвижно, выпрямив спину. Внутри бушевал вулкан эмоций. Триумф, жадность, холодное предвкушение борьбы. Хогвартс был здесь. Он был реален. Он был огромен. И он был полон будущих союзников, врагов и пешек. Двери Великого Зала вот-вот откроются. Начнётся спектакль. А за ним следовала настоящая игра. Я сжал кулаки в карманах, ощущая гладкое дерево своей палочки. Поехали, Мракс. Твой новый виток борьбы за власть ждёт. Двери Большого Зала распахнулись с торжественным скрипом, и волна тёплого воздуха, смешанного с ароматом жареной дичи, тыквенного пирога и сотен горящих свечей, хлынула на нас. Гул голосов, доносившийся изнутри, смолк, сменившись напряжённой тишиной. Мы вошли, выстроившись в неровную шеренгу за спиной Макгонагалл, как пленники перед судом. Большой Зал. Он превзошёл все мои смутные воспоминания и ожидания. Четыре длинных стола, ломившихся от золотой и серебряной посуды, уходили вдаль, к Высокому столу преподавателей. Над ними, под самым зачарованным потолком, копировавшим нынешнее грозовое небо (тучи клубились, сверкали молнии беззвучно), парили тысячи свечей. Призраки, как серебристые дымки, скользили между столов. Но больше всего поражали лица. Сотни пар глаз, полных любопытства, насмешки, скуки или безразличия, уставились на нас, новичков. Я почувствовал себя экспонатом в музее. Макгонагалл поставила перед нами старый трёхногий табурет, а на него — самую потрёпанную, заляпанную и нелепую вещь во всём этом великолепии: Распределяющую Шляпу. Она больше походила на гриб-переросток, изъеденный молью, чем на артефакт тысячелетней мудрости. В зале воцарилась мёртвая тишина. И вдруг край шляпы надорвался, как рот, и Шляпа запела. Её голос, хрипловатый и древний, заполнил зал, удивительно громкий для такого потрёпанного предмета: «Прошла тысяча лет, как поставлен я стражем, Чтоб разум юный направить стезёй. Четыре пути пред тобою откроются, Свой истинный дом обретёшь здесь со мной! Итак, натяни меня — не робей! Загляну в уголки души твоей! Куда тебя путь приведёт мой совет? В один из четырёх волшебных факультетов! Отважным сердцам, чья душа горяча, Кто в бой за добро, не боясь бича, Чья доблесть ярка, как пожар в ночи – Гриффиндор распахнёт свои двери! Кричи! Для мудрых умов, для пытливых сердец, Кто ценит познанья превыше венец, Кто тайны мирозданья рвётся постичь – Когтевран станет верною птицей! Летит! Трудолюбивым, верным, терпеливым, Кто дружбу ценит, кто честен, правдив, Кто сердцем открыт, как весенний цветок – Пуффендуй примет вас в свой широкий круг! Срок! А тем, кто хитёр, расчётлив, умён, Чей дух непреклонен, а помыслы — тёмные! Кто к цели идёт, презирая препоны, Кто ценит наследие и силы короны – Слизерин вас ждёт! Где змеиный уют, Где спящий до срока дракон не проснётся, Но мощь для достойных в стенах отзовётся! Так слушай же нутро, дитя волшебства! Не место красит тебя — а дела! Я зрю твою суть, глубину и границы – Решать мне! Кричите же громче, дети мои!» Пение стихло, оставив в зале лёгкое эхо и смешанные чувства — от восторга до лёгкой тревоги. Последние строфы о Слизерине прозвучали особенно многозначительно, с явным акцентом на «наследие», «силе» и «спящем драконе». Я ловил ироничные ухмылки на лицах старшекурсников за столами Слизерина и Гриффиндора. Люциус Малфой сидел, откинувшись на спинке скамьи, с видом человека, наблюдающего за балаганом. Его холодные глаза скользнули по мне: «Ну что, Пинкерс, куда тебя представление от этих неудачников, которые до сих пор ничего не поняли?». Пение стихло. Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента. — Когда я назову ваше имя, — её голос резал тишину, как нож, — вы подойдёте, наденете Шляпу и сядете на табурет для Распределения. Фамилии в алфавитном порядке. Авери, Амелия! Пухленькая блондинка из нашей лодки, всхлипывая, поплелась вперёд. Шляпа сползла ей на глаза. Прошло долгих десять секунд. — ПУФФЕНДУЙ! — рявкнула Шляпа. Стол в жёлто-чёрных тонах взорвался аплодисментами. Амелия Авери, едва не споткнувшись, побежала к ним, сияя сквозь слёзы. Последовали «Блэк, Беллатриса!» (Шляпа едва коснулась её чёрных кудрей — «СЛИЗЕРИН!»), «Бут, Эдгар» («ГРИФФИНДОР!»), «Вилкинс, Берт» («Когтевран!»). Я стоял, сохраняя маску вежливого интереса «Пинкерса», но внутри всё сжималось. Каждое имя, произнесённое раньше моего, было лишней секундой ожидания под этими тяжёлыми взглядами. Я видел, как Филч рядом со мной трясётся, шепча: «Не Слизерин, только не Слизерин…». Девчонка с острым лицом («Дирк, Эленор») получила свой «Когтевран» и гордо направилась к сине-бронзовому столу. И вот… — Пинкерс, Томас! Гул на секунду стих. Я почувствовал, как взгляды Люциуса, Беллатрисы, Кэрроу впились в меня особенно пристально. Даже некоторые преподаватели за столом выглядели заинтересованными. Дамблдор сидел в центре, в ослепительно-фиолетовых мантиях, усыпанных звёздами. Его длинные серебряные волосы и борода сияли в свете свечей, а за половинками очков в форме полумесяца мерцали пронзительно-голубые глаза. Его взгляд, полный добродушного любопытства, встретился с моим. Что-то ледяное кольнуло под рёбра. Он видит. Не всё, но видит. Я сделал шаг вперёд. Шаги мои по каменному полу гулко отдавались в тишине. Подошёл к табурету. Макгонагалл сняла Шляпу. Её взгляд был холоднее камней Хогвартса. Я взял Шляпу. Она была неожиданно тяжёлой и пахла пылью веков и чужим потом. Я сел. Мир сузился до темноты, натянутой на мои глаза. Запах старой кожи и магии заполнил ноздри. — Хм-м-м… — прозвучал голос прямо у меня в голове. Голос был не певучим, как для зала, а низким, задумчивым, чуть насмешливым. — Интересно… Очень интересно. Не каждый день в мои поля попадает такой экземпляр. Я внутренне напрягся, возводя мысленные стены. Образы скрипки, магловских учебников, похоронного бюро — всё, что составляло легенду Томаса Пинкерса. — О, да ладно тебе, мальчик, — мысленный голос Шляпы засмеялся сухим, скрипучим смешком. — Не надо мне этих картинок. Я вижу глубже. Гораздо глубже. Я вижу голод и жажду власти. Вижу, что не сделала в тот раз ошибки, ты в самом деле удивительный. Второй раз мы встречаемся с тобой, и второй раз меня выворачивает от твоих дум, но я вынуждена признать, что ты велик и гениален в своих стремлениях. Ум, острый как бритва. И такую тьму в душе. Редкостную, выдержанную. Как старый коньяк. Или яд. Совершенство в крови и боли. — Слизерин, — мысленно выдавил я, сжимая кулаки под мантией. — Мне нужен Слизерин. — Амбиции? О да, ими ты просто пышешь! — Шляпа почти хихикнула. — Чистокровные фанатики за тем столом будут тебе как родные или как слуги? Да, Слизерин даст тебе связи, даст почву для роста. Но… — Голос стал серьёзнее. — Я чувствую и другое. Невероятную силу воли. Жажду знаний, абсолютную, всепоглощающую. Ты сломал бы Когтеврана изнутри, но какие сокровища мудрости ты мог бы там вытянуть… А Гриффиндор… Ха! Там хватает своего пороха, но твоя «доблесть» слишком избирательна. И уж точно не для защиты слабых. — Слизерин, — повторил я, вкладывая в мысль всю силу своей воли, всю ярость Мракса. — Там моё место. Там моё будущее. Там ресурсы. — Ресурсы… — Шляпа протянула слово. — Да, верно подмечено. Амбициозный. Решительный. Хитрый. И без тени сомнений в своём праве взять то, что хочешь. Хорошо… Очень хорошо… Так уж и быть. Но запомни, мальчик: твоя дорога будет тёмной, и конец её может быть столь же печален, как был в первый раз. Внешне прошли, наверное, секунды. Для меня — вечность битвы умов в кромешной тьме. — СЛИЗЕРИН! — оглушительно рявкнула Шляпа на весь зал. Я сдёрнул её с головы. Руки были чуть влажными. В зале раздались аплодисменты — сдержанные, но вежливые со стола Слизерина, где Люциус Малфой хлопал с едва заметной, но одобрительной улыбкой. Беллатриса что-то шептала ему на ухо, сверкая глазами. Рабастан тупо забарабанил кулаком по столу. Я встал, стараясь, чтобы лицо выражало лишь вежливое облегчение Пинкерса, а не торжество Мракса. Прошёл к зелёно-серебряному столу. Выбрал место чуть поодаль от группы Малфоя, но в зоне видимости. Уселся. Хелен в клетке на полу тихо ухнула. — Поздравляю, Пинкерс, — произнёс Люциус через пару человек, его голос был ровным, но в нём слышалась та самая змеиная усмешка. — Видимо, Шляпа разглядела в тебе потенциал. — Будем надеяться, что её оценка верна, Малфой, — ответил я спокойно, наливая себе тыквенного сока из ближайшего кувшина. Мои пальцы не дрожали. Распределение продолжалось. «Филч, Аргус!» вызвал у меня внутреннюю усмешку. Бедняга стоял как приговорённый. Шляпа долго копошилась у него на голове. — КОГТЕВРАН! — наконец выкрикнула она. Филч с облегчением, граничащим с истерикой, побежал к синим мантиям. Смотритель. Когтевран. Ирония. Когда последний «Яксли, Хэмптон» отправился в Хаффлпафф, Дамблдор поднялся. Его фигура, казалось, заполнила весь Высокий стол. Он улыбнулся широко, тепло, но его голубые глаза, пронзительные как ледяные иглы, скользнули по залу, ненадолго задержавшись на мне. — Дорогие студенты! — его голос, бархатистый и сильный, заполнил зал без усилий. — Старые и новые! Добро пожаловать! Добро пожаловать в новый учебный год в Хогвартсе! Перед тем как приступить к нашему пир, несколько слов. А именно: «Жвачка в ушах — не выход!» «Четвёртый коридор слева от библиотеки — не место для игр в пятнашки после полуночи!» И, самое главное: «Берегите себя, друг друга и этот волшебный дом!» Теперь приятного аппетита! Он хлопнул в ладоши. И в тот же миг все тарелки на столах наполнились едой. Горы жареной курицы, ростбифы, йоркширские пудинги, овощи всех мастей, горшки с соусами… Большой Зал взорвался гомоном голосов, звоном посуды и смехом. Я взял скромную порцию. Аппетита не было. Адреналин ещё пылал в жилах. Я окинул взглядом стол Слизерина. Люциус наблюдал за мной исподтишка. Беллатриса о чём-то громко спорила с Кэрроу. Лестрейндж уплетал мясо. Крэбб неуклюже ронял вилку. Я сидел среди них. Слизеринец. Томас Пинкерс. Первый шаг сделан. Игра входила в новую, куда более опасную фазу. Я поднял бокал с тыквенным соком, будто присоединяясь к тосту. За тебя, Хогвартс. Скоро ты будешь моим. Стук ножей и вилок, смех, запахи пира — всё это было лишь фоном. Настоящая трапеза, трапеза амбиций, только начиналась. Я начал есть, тщательно пережёвывая каждый кусок и планируя следующий ход. Первый урок начнётся завтра. Но моё истинное обучение — искусству власти — началось прямо сейчас, за этим столом, под холодным взглядом Дамблдора и оценивающими глазами будущих Пожирателей Смерти. Поехали. Тыквенный сок в моём бокале был прохладным, сладковатым, но вкус казался плоским на фоне адреналина, всё ещё гудящего в висках. Я отрезал небольшой кусок ростбифа, делая вид поглощённого едой, но всё моё внимание было приковано к зелёному и серебряному острову вокруг. Аппетит отсутствовал напрочь — пищей были взгляды, шёпоты, сама аура власти и претензий, витавшая над столом. Люциус Малфой, сидевший в трёх стульях левее и напротив, демонстративно обсуждал с Рабастаном Лестрейнджем новую модель метлы. «Отец считает, что «Серебряная Стрела» устарела морально, Лестрейдж. Слишком… плебейский разгон». Его голос был громким ровно настолько, чтобы быть услышанным мной. Беллатриса Блэк, сидевшая напротив Люциуса, не ела. Она уставилась на меня своими огромными, тёмными глазами, словно гипнотизируя. Её пальцы нервно перебирали край скатерти. Кэрроу, сидевший рядом со мной, методично уплетал картофельное пюре, лишь изредка бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды из-под опущенных век. Крэбб напротив меня краснел и путался в столовых приборах, явно чувствуя себя лишним. Первой не выдержала Беллатриса и подалась ко мне. — Пинкерс! — её голос прозвучал резко, перебивая разговор Люциуса о мётлах. Всё за нашей секцией стола на мгновение притихли. — Томас Пинкерс. Странная фамилия. Магловская? Она выбросила вопрос как обвинение, наклонив голову набок, как хищная птица. Её взгляд был одновременно безумным и невероятно цепким. Ложка Кэрроу замерла на полпути ко рту. Люциус прикрыл глаза, сделав вид лёгкого раздражения, но я видел — он ждал моего ответа. Весь стол Слизерина, от первокурсников до старших, казалось, прислушался к нашей негромкой беседе. Магловская кровь здесь была клеймом, а фамилия «Пинкерс» не значила ровным счётом ничего в их генеалогических древах. Я медленно положил нож и вилку, повернулся к Беллатрисе. Внутри холодная ярость Мракса клокотала от её тона, но на лице появилась лишь вежливая, слегка смущённая улыбка. — Магловская, да, — подтвердил я спокойно. — Мои приёмные родители владеют похоронным бюро. В Лондоне. Я намеренно сделал паузу, позволив волне тихого смешка и брезгливых гримас, прокатиться по ближайшим скамьям. Да, смейтесь над маглом-гробовщиком. Пока можете. — Похоронное бюро? — Беллатриса фыркнула, но в её глазах мелькнуло не разочарование, а скорее азарт. — Как ужасно банально. И скучно! Ты хоть знаешь, что такое настоящая смерть? Магия? Мощь? — Королевская семья с вами не согласилась бы, прекрасная мисс, — растянул я губы в ухмылке. — Смерть — это искусство. Красивая смерть традиции и деньги. — Белла, — предупредительно произнёс Люциус, не открывая глаз. — Я знаю, что такое порядок, мисс Блэк, — продолжил я, сохраняя вежливый тон, но вложив в слово «порядок» стальную нотку. — И уважение к тем, кто сидит с вами за одним столом и меня печалит, что вы затеяли эту безобразную сцену на глазах у всего зала, а не дождались приватности гостиной, где будут только те, кому нужно слышать этот разговор. Мои глаза встретились с её горящими. Я позволил себе едва заметный намёк на холодную усмешку в уголках губ. Играешь с огнём, девочка. Беллатриса замерла. Потом её губы растянулись в медленной, неестественно широкой улыбке, от которой меня мгновенно передёрнуло и все призраки прошлого воскресли разом. Боже, надеюсь, Крэбб успеет поставить щиты, иначе нам всем пиздец. Она, не устроила истерику и огненные вихри сырой силы не вырвались наружу, лишь продолжала смотреть на меня с жутковатым восхищением. — Традиции, говоришь? — вмешался Кэрроу, отложив ложку, его голос был тихим, но пронзительным. — Интересная концепция. Особенно для маглорождённого в Слизерине. Шляпа явно увидела в тебе что-то необычное. Или не только Шляпа? Его взгляд скользнул по моим часам, дорогому галстуку, скрытому под мантией. И остановился на Люциусе, который сидел с деланным равнодушием. Кэрроу всегда был умён и знал, где копать. Умён. Опасно умён… Но это не спасло его от собачьей смерти под палочками авроров, когда он пытался вытащить из-под облавы беременную жену. — Я просто хорошо учусь, мистер Кэрроу, — пожал я плечами, делая вид скромности. — И стараюсь быть полезным. Возможно, Шляпа оценила потенциал. — «Потенциал», — пробормотал Лестрейдж с набитым ртом, тупо пережёвывая. — Это который в гробу помогает? Новый смешок. Люциус наконец открыл глаза. В них не было смеха. Был холодный, оценивающий расчёт. — Оставьте Пинкерса и заткнитесь, все, — произнёс Люциус с ледяной вежливостью. — Все разговоры должны происходить в гостиной! Пинкерс оказался умнее вас всех. Чувствуешь её влияние? Я прав? Вопрос был капканом. Проверка на чистоту восприятия. На лживую легенду. Все смотрели. Я сделал вид, что задумался, отхлебнув сока. Внутри я видел ту самую драную кошку Макгонагалл, допрашивающую меня в кабинете директора магловской школы. Видел её подозрительный взгляд. — Чувствовал, — ответил я тихо, но чётко. — Вещи двигались иногда. Самопроизвольно. Особенно когда злился. Родители, приёмные родители считали это плодом воображения. Говорили, что мне нужно больше музыки. — Музыки? — Беллатриса фыркнула с презрением. — Как жалко! Какая глупость! Бесполезная трата времени и ненужные навыки. — Не глупость, Белла, — мягко, но с укором произнёс Люциус. — Невежество — вот это настоящая глупость. Обычное магловское невежество. Ты здесь, Пинкерс. Там, где тебе место. Забудь о магловской ерунде. Здесь ты научишься настоящей силе, власти и тому, что должен знать настоящий маг. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось что-то новое. Не одобрение, но признание факта. Он свой. Странный, маглорожденный, но свой. Шляпа не ошиблась. Он чувствует. Он скрывает боль. Он поднял бокал. Не в мою честь, а просто так. Беллатриса тут же последовала его примеру, не спуская с меня глаз. Кэрроу кивнул с едва уловимым подобием уважения. Лестрейдж тупо чокнулся куском хлеба с тарелкой. Крэбб поперхнулся. — За настоящую силу, — пробормотал я, поднимая свой бокал в ответ. Внутри ликовал Мракс. Первая проверка пройдена. Мостки наведены. Томас Пинкерс принят… Пока терпимо. Забыть о музыке? О, Люциус, я забуду о многом. И ты мне в этом поможешь. Разговор за столом потёк дальше, сместившись к сплетням о преподавателях и предстоящих предметах. Я снова взялся за еду, теперь с чуть большим аппетитом. Кэрроу попытался завести разговор о сложности трансфигурации, но я отвечал уклончиво, делая вид скромного новичка. Беллатриса продолжала бросать на меня горящие взгляды, шепча что-то Люциусу. Он слушал с привычной холодной вежливостью, но его взгляд все чаще возвращался ко мне. Стол Слизерина шумел вокруг меня — смех, споры, звон посуды. Я сидел среди них. Маглорожденный сирота-гробовщик, принятый в логово змеи. Первая ниточка связи с Малфоем натянута. Первый урок слизеринской политики усвоен: здесь ценят силу, скрытность и умение отвечать на вызов. И ненавидят слабость. Когда десерты, горы сладких пудингов, пирогов с заварным кремом и желе всех цветов радуги, волшебным образом сменили основное блюдо, Люциус вдруг обернулся ко мне через плечо соседа. — Пинкерс, — его голос потерял оттенок теста, стал почти деловым. — Отец просил передать, что он удовлетворён твоим предварительным тестированием. И надеется, что ты оправдаешь оказанное попечительским советом доверие. В его глазах мелькнул предупреждающий огонек. Держись в рамках, сиротка. Ты на виду. Я встретил его взгляд без дрожи. — Передайте лорду Малфою мою благодарность, — ответил я с подчёркнутой вежливостью, чуть склонив голову. — И уверения в моей прилежности. Я приложу все силы, чтобы стать прекрасным магом и отплатить попечителям за оказанное доверие. Удовлетворён? Абраксас следит. Хорошо. Значит, клятвы живы и ничего не изменилось. Люциус кивнул, принимая мой ответ, и отвернулся. Беллатриса захихикала. Я взял крошечную ложку пудинга. Сладкий вкус казался символом этой первой, хрупкой победы. Я был внутри. Я был Слизеринцем. Я был замечен Малфоем и уже стал объектом болезненного интереса Беллатрисы Блэк. Все главные фигуры среди превокурсников скрестили свои взгляды на сироте из магловской семьи. Для остальных это будет знаком держаться от меня на расстоянии пока лидеры не определятся. Игра перешла на новый уровень. Теперь предстояло закрепиться, изучить правила этой новой арены и начать расставлять свои фигуры на доске Хогвартса. Первый ход был сделан. Теперь — следующий. Я откинулся на спинку скамьи, наблюдая за танцем свечей под зачарованным небом Великого Зала. Начало положено, Мракс. Теперь к делу. Пир подходил к концу. Зачарованное небо Большого Зала потемнело до глубокой ночи, усеянной искусственными звёздами. Дамблдор поднялся, произнёс несколько финальных напутствий (включая предупреждение о «Шумящей Топи» на третьем этаже), и зал взорвался последними аплодисментами. — Слизеринцы! Первокурсники — ко мне! — раздался чёткий, властный голос, перекрывающий общий гул. К нашему столу пробирались двое старшекурсников в безупречных мантиях с зелёной окантовкой и серебряными значками старост на груди. Высокий парень, сухощавый, с лицом аскета и холодными карими глазами. Темные волосы зачёсаны строго назад. Движения точные, экономичные. Эдгар Розье. Шестой курс. Статная девица, с каскадом темно-рыжих волос и лицом холодной, классической красоты. Глаза цвета морского льда. Держалась с невозмутимым достоинством. Люсинда Яксли. Пятый курс. — Встать. Чемоданы и клетки — с собой. Не отставать, не толкаться, — скомандовал Розье, его взгляд скользнул по нашей кучке новичков, как скальпель по препарату. — Следуйте за нами. Первое правило Слизерина: внешний вид и поведение — всегда безупречны. Не опозорьте факультет в первый же вечер. Мы потянулись за ними, выходя из шумного зала в прохладную тишину каменных коридоров. Люциус и его свита растворились в толпе старшекурсников, направлявшихся другим путём — они знали дорогу. Беллатриса на прощанье бросила мне ещё один горящий взгляд. Розье и Яксли вели нас быстрым, чётким шагом. Фонари в железных кованых бра горели холодным, зеленоватым пламенем, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, украшенные гобеленами с изображениями змей, морских чудовищ и хитроумных алхимических символов. Воздух становился прохладнее, сырее. Мы спускались. Глубже и глубже. Каменные ступени круто уходили вниз, вдоль стен журчали тонкие струйки воды, а в нишах стояли статуи хитроумных волшебников и гордых саламандр с изумрудными глазами. — Подземелье Слизерина расположено под озером, — пояснила без особых эмоций Яксли, не оборачиваясь. Её голос эхом отражался от влажных стен. — Не пугайтесь сырости. Это часть нашей истории. И нашей силы. Тот кто не может выжить в такой ерунде не достоин носить в себе древнюю кровь. Наконец, мы остановились перед ничем не примечательным участком сырой каменной стены. На нем висел старинный гобелен с вытканной серебром громадной змеей, обвивающей свиток с девизом: «Slytherin: Draco Dormiens Nunquam Titillandus» (Слизерин: Никогда не щекочи спящего дракона). Под гобеленом, в каменной нише, сидела каменная же змея, изваянная с потрясающим реализмом. — Запомните пароль, — сказал Розье, поворачиваясь к нам. Его взгляд выхватил меня, ещё пару новичков. — На эту неделю: «Чистота крови» (Sanguis Purus). Произносите чётко и с достоинством. Не мямлите. Потом базовый пароль сменит главный префект Слизерина и сообщит отдельно. Это для нашей же безопасности. Не забывайте смотреть на доску объявлений каждый день, чтобы не стоять под дверью, ожидая пока вас впустят. Он повернулся к стене и чётко произнёс пароль. Каменная змея в нише ожила на мгновение, её изумрудные глаза сверкнули. Стена бесшумно раздвинулась, открывая арочный проход. Слизеринская гостиная была подавляющим. И восхитительной. Мы вошли в длинную, низкую комнату, вырубленную в скале под озером. Сводчатый потолок поддерживали резные каменные колонны, стилизованные под змей. Стены, облицованные темно-зелёным камнем, отсвечивали влагой. Огромные окна из толстого, волнистого стекла открывали вид на таинственные глубины Черного озера: проплывали стайки серебристых рыб, колыхались гигантские водоросли, мелькнуло что-то огромное и тёмное. Зеленоватый свет, проникающий снаружи, смешивался с мягким сиянием серебряных ламп в форме сплетённых змей и тёплым огнём большого камина, выложенного из черного мрамора. Камин был пуст, но над ним висело огромное, слегка зловещее полотно: портрет самого Салазара Слизерина — худого, с длинной седой бородой, пронзительными холодными глазами и тонкими губами, сложенными в выражение величайшего превосходства. Его взгляд, казалось, следил за каждым вошедшим. Мебель — тяжёлые, резные дубовые кресла и диваны, покрытые темно-зелёным бархатом и серебристым шёлком. Ковры с замысловатыми змеиными узорами. Повсюду — книги в кожаных переплётах, шахматные столики с фигурами из малахита и серебра, глобусы с незнакомыми континентами. Воздух пахнул сыростью озера, старым пергаментом, дорогим воском и холодным камнем. Здесь царила атмосфера древней власти, утончённого заговора и ледяного комфорта. Первокурсники замерли, разинув рты. Даже я забыл, что уже видел это в прошлой жизни, очарованный видом из окна. Я ощущал пульсацию магии сильной, древней, чуть темноватой. Моё место. Близость крови Слизерина. Настоящий дом… Мой дом! — Это ваша общая гостиная, — объявила Яксли, её голос слегка смягчился, потеряв равнодушие и отчуждённую холодность, но оставался безупречно вежливым и домашним. — Здесь вы можете отдыхать, учиться, общаться. Пароль меняется раз в две недели, объявления вывешиваются здесь. — Она указала на доску из черного мрамора рядом с камином. — Правила просты: тишина после десяти, никакой магии вне учебных целей в гостиной без разрешения старосты, уважение к старшекурсникам и традициям факультета. Можете забыть об этой чуши, которую вещают вам на остальных факультетах. Наше единственное правило: не попадаться! Вы можете делать всё что угодно, колдовать, веселиться, устраивать вечеринки. Но никто за пределами нашего подземелья ни должен об этом узнать. Накосячите немедленно сообщайте старостам, мы найдём решение. Змеи своих не предают. Тут каждый сам за себя, но в нашей крови единство и власть. Могущество и связи — наши главные помощники. — Теперь о спальнях, — вступил Розье, достав пергамент. — Первокурсники распределяются по комнатам произвольно, по четыре человека. Список. Следите за своими вещами. Он начал зачитывать. Имена сливались в моих ушах. Я ждал своего. Оценка потенциальных соседей была критически важной. Кто станет ресурсом? Кто — угрозой? Кого можно игнорировать? — Ваши вещи уже доставлены. Дверь с номером. Пароль для входа в саму комнату — «Асфиксия» (Asphyxia). Запомните. Я внутренне усмехнулся. «Асфиксия». Мило. Намёк на озеро над головой или на участь тех, кто подведет факультет? — Остальные — по списку. Комнаты по коридорам «Змеиный Клык» и «Глубокая Вода». Изучите гостиную, но не шумите. Отбой через час. Завтра — расписание на столах к завтраку. Не опаздывайте, — заключила Яксли. — Доброй ночи. И добро пожаловать в дом Салазара Слизерина. Старосты удалились в сторону своих, видимо, более приватных разговора и подготовке к первой вечеринке года. Первокурсники зашевелились, робко разбредаясь по гостиной, разглядывая окна в озеро (где мелькнуло что-то щупальцеобразное), портрет Салазара (его взгляд, казалось, преследовал каждого), тяжёлые фолианты в резных шкафах. Воздух густел от сырости и запаха старого пергамента. — Комната два… — пробормотал Крэбб, вертя в руках жужжащую игрушку (теперь я разглядел — миниатюрный золотой снитч, бьющейся о невидимые стены). — Пойдём, Пинкерс? — Его маленькие глазки беспомощно метались между мной и удаляющейся спиной Люциуса. — Томас, — поправил я его автоматически, делая шаг вперёд. Холод камня под тонкой подошвой ботинка был ощутим даже сквозь ковёр. — И да. Пора осматривать новые владения. Кэрроу, ты с нами? Я кивнул в сторону молчаливого союзника Малфоя, который уже стоял у входа в коридор ведущий к спальням мальчиков, его узкое лицо было обращено к нам, как радар. Кэрроу молча кивнул, поворачиваясь. Мы пошли следом, Крэбб засеменил позади. Коридор освещался всё теми же зеленоватыми лампами-змеями, чьи каменные пасти извергали призрачное пламя. Стены здесь были грубее, неотёсанное, покрыты скользким налётом конденсата. Вода сочилась по швам кладки, журча тонкими ручейками в желобках у пола. Воздух стал ещё холоднее и солонее — дыхание самого озера. На массивных дубовых дверях с железными скобами и петлями-змейками виднелись серебряные цифры. Мы нашли двойку. Я чётко, с лёгким ударением, произнёс: «Асфиксия» (Asphyxia). Дверь бесшумно отъехала вглубь стены, открывая щель темноты. Спальня встретила нас волной прохлады и потрескиванием огня в небольшом камине из чёрного камня. Компактная, вырубленная в скале, она дышала подводной тайной. Каменные стены, грубые и влажные на ощупь, сводчатый потолок, низко нависавший над головами. Единственное круглое окно с толстым, волнистым стеклом — иллюминатор в чёрные бездны озера. Четыре кровати с высокими дубовыми спинками, украшенными резными змеиными головами, стояли вдоль стен, словно саркофаги. Они были застелены безупречно: темно-зелёный бархат, серебристый шёлк, тяжёлые стёганые одеяла. Каждая кровать — с массивной тёмной ширмой из чёрного дерева и плотными занавесями для полного уединения. У каждой — дубовый сундук (мой дорожный кофр уже стоял у кровати в дальнем углу, подальше от двери и окна), строгий письменный стол с серебряными чернильницами в виде кобр, и книжная полка, пока пустая. Над камином висел небольшой, но детализированный гобелен с гербом Слизерина: серебряная змея на изумрудном поле. Люциус Малфой не удостоил процесс выбора кровати даже секундой раздумий. Он плавно направился к кровати напротив входа, у стены без окна — позиция командная, контролирующая вход. Сбросил мантию одним элегантным движением, бросил её на сундук. Его безупречная серая школьная форма под мантией выглядела дорогой и безукоризненной. Он сел на край кровати, смерив комнату холодным взглядом хозяина. Кэрроу молча проследовал к кровати слева от входа, рядом с окном. Его взгляд скользнул по стеклу, за которым проплывали тени, затем по моему кофру, моим часам. Он поставил свою скромную сумку на сундук и подошёл к огромному окну, занимающему одну треть стеры, прильнув к холодному стеклу, словно разгадывая тайну глубин. Его поза была сосредоточенной, аналитической. Крэбб замер на пороге, словно кролик перед удавом. Его взгляд метнулся от кровати Люциуса (нет, туда нельзя!) к кровати Кэрроу (тоже страшно), к оставшейся кровати справа от входа, рядом с моей. Он нерешительно поплёлся к ней, роняя свой потрёпанный чемоданчик с глухим стуком. Его жужжащий снитч вырвался и с тихим пингом ударился о потолок, прежде чем он судорожно поймал его. Мои вещи ждали у кровати у дальней стены, подальше от двери и окна, напротив Люциуса. Стратегически выгодно: обзор на вход и на Малфоя, спина прикрыта стеной. Я подошёл к своей кровати, поставил клетку с Хелен на стол. Сипуха ухнула тихо, низко и предостерегающе, её огромные круглые глаза пристально смотрели на Люциуса, затем на Кэрроу. Птица чувствовала магию, чувствовала угрозу. Кэрроу, не отрываясь от окна, хмыкнул — коротко, без эмоций. Крэбб наконец-то оторвался от места и начал судорожно копошиться со своим чемоданом. Люциус потянулся, его движения были грациозны и ленивы, и прошептал что-то на изысканном старофранцузском. Звуки были мягкими, но наполненными властью. Над дверью, где висел небольшой портрет надменного волшебника в парике XVII века, изображение вдруг фыркнуло, разразилось тихим, высокомерным смешком и растворилось за пределами холста, оставив лишь пустую рамку. Люциус позволил себе едва заметную улыбку удовлетворения. Я отдёрнул тяжёлый бархатный балдахин своей кровати. Пространство внутри было уютным, капсульным, пахло свежим льном и сухим дубом. Я сел на край, ощущая приятную прохладу ткани под ладонью и упругость матраса. За окном проплыла огромная, неясная тень, заслонив на мгновение зеленоватый свет и заставив Кэрроу инстинктивно отшатнуться от стекла. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая прыгающие тени на каменные стены. Подземелье. Спальня. Соседи: тупица Крэбб (легковес, пустое место), наблюдательный жулик Кэрроу (острый ум, потенциально полезен, но опасен), и главный павлин Слизерина, Люциус Малфой (ключ, опора, будущий лучший друг и правая рука или самая скользкая гадина из всех, кого я знал). Не самый дерьмовый вариант мне попался. В первой жизни со спальней было совсем туго — сопливые идиоты или запуганные мыши. Тут соседство оказалось перспективнее. Выгоднее. Гостиная Салазара в паре шагов за дверью. Игра стоила свеч. Дамблдор — далеко наверху, в своих башнях света. Первый день завершён вполне успешно и с минимальными потерями. Можно было готовиться ко сну, чтобы завтра начать настоящую работу. Я встал, снял мантию, аккуратно повесил её на резную вешалку у изголовья кровати. Пальцы скользнули по гладкой ткани, проверяя карман — палочка на месте. Завтра начнутся уроки. Начнётся настоящее проникновение в сердце магии, оценка преподавателей и вербовка первых, осторожных сторонников среди однокурсников поменьше калибром. Но сейчас… Сейчас можно позволить себе минутку покоя. Ложусь на спину, глядя в темноту под балдахином. Зеленоватый, мерцающий свет озера рисовал на каменном потолке тающие узоры — танцующие змеи, спирали, лица древних волшебников. Гулкий скрежет камня где-то в стене напоминал о массе воды над нами. — Спокойной ночи, — бросил я ровным тоном в пространство комнаты, не ожидая и не желая ответа. — Ага, спокойной, Крэбб гаси свет, — кинул Кэрроу из полутьмы своего балдахина. Ответа не последовало. Лишь тихий щелчок магии Крэбба, ровное потрескивание огня, да далёкий, приглушённый удар о стекло иллюминатора — обитатель глубин пробовал на прочность нашу крепость. Хелен в клетке тихо щёлкнула клювом и напомнила мне о том, что завтра стоило вернуть её в совятню и позволить жить вольной жизнью, а не в круглых прутьях. Я закрыл глаза, слушая дыхание замка. Спокойной ночи, Хогвартс. Скоро мы станем ближе. Гораздо ближе.