Тропою тёмных начинаний

— Томас, немедленно вставай с постели! — голос матери, острый как её шпильки, пробил последние бастионы сладкого сна, войдя в ушную раковину, словно нож сквозь масло. — Третий раз повторять не стану. Ты меня знаешь! — Знаю, — пробубнил я из-под одеяла, втягивая голову глубже в тёплую, пахнущую сном ткань. — Знаю слишком хорошо. Знаю этот тон и уже заранее преклоняюсь. Но нежный трепет ласковой мама, сегодня явно истончился. Пришлось высовывать голову, как черепахе из панциря под дулом дробовика, и смотреть на недовольную моську маменьки. Она уже стояла посреди моей спальни, отстукивая острым носком туфли по ворсу персидского ковра. Отрывистый, нервный стук. Такт моего неминуемого поражения. Лучи утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь щели в тяжёлых изумрудных шторах, ловили пылинки в воздухе и злорадно играли на её новеньких, невероятно длинных ресницах. Всё в ней сегодня кричало: «Смотрите! Я леди Пинкерс!». Хотелось, ой как хотелось, послать всё в книзлову задницу, занырнуть обратно в тёплые объятия подушек и забыться до следующего лета. Или хотя бы до полудня. Но «поехавшая кукушка маменьки» – это было ещё мягко сказано. За три года, прошедших с того самого первого, рокового похода на Косую аллею, мать буквально заболела этим грёбаным магическим миром. Не просто увлеклась – возвела его в культ, в личную игровую площадку, где правила писала она сама, а все остальные были статистами в её великолепном спектакле. А тут ещё и повод был, покрасоваться. Не просто покрасоваться, а явить миру своё величие. В новой мантии. Сшитой не каким-то там волшебным портным из «Мадам Малкин», нет! Магловскими дизайнерами из какого-то невероятно престижного, невероятно дорогого дома моды. И с россыпью кристаллов Сваровски она обязательно упомянула марку, когда вчера демонстрировала наряд деду, а тот только покорно крякнул за газетой. Кто там зубоскалил, что Малфои бросаются на всё блестящее? Ха! Они просто никогда не были знакомы с леди Пинкерс и её магловским гламуром на службе магического тщеславия. Её кристаллы ослепляли не хуже заклинания. А уж несведущим в делах маглов, магам вообще казалось, что это настоящее добро, а не искусно сделанные блёстки. Потому, выдохнув так, будто из меня выходила последняя надежда на спокойное утро, я проиграл заранее невыигрышную войну со сном. Одеяло со скрипом отпустило меня. Холодок пола под босыми ногами стал ещё одним напоминанием о суровой реальности. К тринадцати я вытянулся достаточно, чтобы в принципе смотреть на маму сверху вниз. Факт, который она явно находил досадным. И всё же высота её шпилек, этих адских сооружений из лакированной кожи, придуманных ради пыток, с лихвой компенсировала мой жалкий природный рост. Сейчас, когда я встал, её взгляд, усиленный безупречным макияжем, снова бил прямо в мои слипшиеся от сна глаза. Она оценивающе окинула меня взглядом, мой растрёпанный вид, старую футболку с выцветшим драконом, и едва заметно поморщилась, будто уловила запах чего-то несвежего. — Десять минут, — отчеканила она, разворачиваясь с таким шуршанием шёлковой мантии, будто это было боевое знамя. — Причёсанный, одетый прилично и внизу. И чтобы твой совиный помёт не валялся на лестнице! Это уже прозвучало из коридора. Дверь захлопнулась с таким же финальным аккордом, как её туфля по ковру. Я стоял посреди комнаты, ощущая себя побитой собакой, которую только что выгнали на мороз. А на стуле, как издевательски яркий маяк, лежал приготовленный с вечера «приличный» костюм. Мамин выбор. Без единого намёка на волшебство, зато очень дорогой и очень неудобный. Ещё одно напоминание, кто тут заправляет цирком. Вздохнув ещё раз глубже, я потянулся к нему. Шоу должно продолжаться. Всё же порой я забывал об этом дурацком парадоксе. Что великому волшебнику (ха, великому – пока только в моих честолюбивых фантазиях и в этом пафосном псевдониме, выцарапанном на обложке старого блокнота) не пристало трепетать перед собственной матерью. А уж ужасному Томасу Реддлу, взявшему себе угрожающее имя Лорд Воландеморт (звучало, конечно, круче, чем «Томми», но пока не внушало ни капли страха, никому из ныне живущих на земле), и подавно. Но потом, как удар ледяной воды в лицо, я резко вспоминал. Вспоминал не о дуэлях с опытными тёмными магами или схватках с гриндилоу в мутных водах Темзы за артефакт Дария Первого. Это всё было в планах, но пока не реализованных в силу возраста и отсутствия у меня союзников, помимо Люца и Фрэнка. Остальные чистокровные воротили нос. А без поддержки Лестренджей я бы в Темзу и блоху не отпустил. Это братцам океан по щиколотку и плавали похлеще любой русалки. Благо Белс их всегда умела образумить, пинком под сраку. Нет. Я вспоминал обо всех тех препирательствах с судьбой, которые сводились, по сути, к препирательствам с жинками ставку. О том, как Гвардия Авроров Министерства, со всем их напыщенным могуществом и арсеналом заклятий, нервно курила в сторонке, наблюдая за разборками в фамильных особняках Пожирателей. Потому что ни одна их спецоперация не могла сравниться по разрушительной силе и тотальному опустошению с тем, что могли натворить три разъярённые бабы на ежемесячном семейном чаепитии. Леди Малфой с её пронзительным визгом, леди Лестрейндж с её ледяными, режущими как бритва, интонациями и, конечно, достопочтенная леди Грейбек – дирижёр этого адского оркестра. Мда… Жизнь, особенно жизнь в этом цирке, научила меня многому. Главный урок: если надо выжить, даже самый отмороженный головорез, самый хладнокровный боевик, каким я себя воображал, моментально превращался в подкаблучника высшего, платинового разряда. Выживание среди дам ставки – великий учитель смирения и понимания. Горького, унизительного, но необходимого принятия того факта, что будь ты самим Мерлином, нет большей чумы, чем взбешённая ведьма с палочной наперевес. Погибать смертью храбрых сейчас, на пороге ванной, из-за несвоевременного подъёма? Я пока не собирался. Не та смерть. Не тот противник. Так что, убедившись, что дверь в коридор плотно закрыта, я лихо показал ей средний палец. Жест, полный бессильной ярости и глумливого презрения к самому себе. И всё же, как загнанная лошадь, потопал собираться. Ванная встретила меня, как предательский союзник матери: вонючим освежителем с навязчивым ароматом искусственной хвои, мамин выбор, конечно, и моей же собственной, помятой, невыспавшейся рожей в огромном зеркале над раковиной. Боже правый. Выглядел я в самом деле как вымотанное, перепачканное дерьмо. Бледный, под глазами фиолетовые тени, будто меня отдубасили, волосы превратились гнездо разъярённой совы. Не надо было, конечно, сидеть до половины пятого утра, уткнувшись носом в пыльный фолиант из фамильной библиотеки Малфоев. «Тёмные Артефакты Аргента: Теория и Практика Создания». Но чёрт побери, дело оказалось чертовски увлекательным! А пометки на полях, оставленные каким-то из почивших владельцев тома, похоже, тем самым Киприаном Малфоем, который сгинул при загадочных обстоятельствах в 1789-м, превращали чтение в дико ржачный квест. Его язвительные комментарии к напыщенным рассуждениям автора типа: «Полная чушь! Пробовал на садовом гноме – получилась вонючая лужа и жалобы соседей!» или «Автор явно не пробовал сам. Идиота кусок из-под кентаврей задницы.» – были шедеврами цинизма. Настоящий предок Люца, только с чувством юмора. Но подростковые гормоны, эти неугомонные варвары в моей крови, брали своё. Им было глубоко плевать, что в теле этого тринадцатилетнего сопляка с прыщами на лбу и тонким писклявым голосом, который я ненавидел лютой ненавистью, сидела душа сорокапятилетнего мужика, видавшего виды в своей первой жизни. Гормонам нужна была энергия, им было наплевать на исторические инсайды и будущее величие. Они требовали сна, еды и других вещей, о которых я старался не думать перед зеркалом, разглядывая своё жалкое отражение. Всё шло своим чередом, медленно, неумолимо подводя к логическому, давно ожидаемому началу. А точнее, к тому самому пафосному пергаментному свитку, украшенному гербовой печатью Хогвартса, который прибыл с совиной почтой вчера утром. Письмо было даже раньше, чем я ожидал. Толще, тяжелее, чернила густые, зелёные, слегка мерцающие. Официальное приглашение «мистера Томаса Марволо Реддла» начать обучение в «престижнейшей школе чародейства и волшебства Хогвартс». — Ага, сто раз она престижная, — фыркнул я вслух, энергично намыливая щёки пеной, которая пахла всё той же проклятой хвоей. — Престижная для кого? Если бы не все эти двадцать восемь семейств «чистой крови», подписавших едва ли не пожизненные контракты на обучение своих чад ещё во времена самих Основателей, хрена лысого в неё кто-нибудь пошёл! Замок-развалюха где-то в шотландской глуши, привидения-зануды, еда, от которой толстеешь, и преподаватели, половина из которых либо выжила из ума, либо помешана на дисциплине, либо сами не знают, чему учат… Да магловский техникум выглядел бы привлекательнее и давал бы больше знаний о магии! И всё же… Всё же вечером мы зачитывали эту пафосную бумагу «всем семейством». «HOGWARTS SCHOOL of WITCHCRAFT and WIZARDRY Директор: Профессор Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина первой степени, Верховный чародей Визенгамота, Президент Международной Конфедерации Магов) Мистеру Томасу Реддлу, Комната на втором этаже, Седьмая дверь по правой стороне, Малая спальня, Особняк Пинкерс, Окрестности Лондона, Имение №6 в тупике. Уважаемый мистер Реддл, Мы имеем честь сообщить вам, что вы зачислены в Школу Чародейства и Волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, найдите приложенный список всех необходимых книг и школьного оборудования. Учебный год начнётся 1 сентября. Отправление «Хогвартс-экспресса» состоится с платформы 9¾ вокзала Кингс-Кросс ровно в 11 часов утра. Дополнительный лист №1. ОБОРУДОВАНИЕ ДЛЯ ПЕРВОКУРСНИКОВ Три комплекта рабочих мантий (простой чёрный покрой). Одна простая остроконечная шляпа (чёрная) для повседневного ношения. Одна пара защитных перчаток (драконья кожа или аналогичная прочная кожа). Один зимний плащ (чёрный, с серебряными застёжками) с прикреплённой именной биркой. УЧЕБНЫЕ ПОСОБИЯ Тысяча магических трав и грибов, Филлида Спор Магические теории, Адальберт Уоффлинг Тёмные силы: руководство для начинающих по самообороне, Профессор Галатея Меримубл ПРОЧЕЕ ОБОРУДОВАНИЕ 1 медный котёл стандартного размера (№2) 1 комплект стеклянных или хрустальных флаконов для зелий 1 телескоп 1 комплект медных весов Разрешённые животные: сова, кошка или жаба. Обратите внимание, что первокурсникам не разрешается иметь собственные мётлы. Дополнительный лист №2 (для маглораждённых и магов, проживающих с маглами-опекунами за пределами барьера) ОСОБЫЕ УСЛОВИЯ Ввиду вашего происхождения и уникальных условий проживания, а также стеснённых финансовых проблем вам предоставляется: Финансирование: Попечительский совет школы в лице главы Абрахаса Николас Малфой одобрил заявку на предоставление полного гранда на обучение, как пострадавшему от неправомерных действий магического опекуна и надзорного ведомства. Вводная экскурсия: По прибытии, до официального начала занятий, вы будете в обязательном порядке ознакомлены с отдельными, обычно зонами территории школы (включая Запретный лес) в сопровождении ответственного сотрудника для изучения всех мест, куда запрещено заходить, а также, где будет располагаться направление движения вне пределов академических стен. Настоятельно рекомендуется иметь при себе соответствующую защитную экипировку. ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ЗАЧИСЛЕНИЯ Пожалуйста, подтвердите ваше согласие принять место в Хогвартсе, отправив обратно с вашей совой не позднее 10 августа: Заполненный и подписанный бланк подтверждения зачисления (прилагается). Копию вашего свидетельства об усыновлении и нахождении в магловском приюте не ранее чем за двадцать дней до рождения. Подписанную копию Обязательства о Неразглашении (Раздел 7 Устава Хогвартса) со стороны маглов опекунов и лиц, связанных с поступлением, транспортировкой, прибытием и содержанием ученика за пределами вверенной территории или доверенных лиц из состава преподавателей. Директор, профессор Дамблдор, выразил желание встретиться с вами лично в начале учебного года, чтобы обсудить ваше поступление и потенциал. Его кабинет будет открыт для вас по предварительной договорённости. Искренне ваша, Минерва Макгонагалл Заместитель директора (От имени Профессора Альбуса Дамблдора, Директора) Приложение: Полный список книг и оборудования. Бланк подтверждения зачисления. Обязательство о Неразглашении. Инструкция по проходу на платформу 9¾. Ключевые контакты в банке «Гринготтс» (счёт № 713). P.S. Настоятельно рекомендуем ознакомиться с базовыми бытовыми заклинаниями, такими как Reparo, до начала учебного года. Знания, полученные из книг, могут пригодиться вам в первые дни после поступления. А также это упростит задачу по социализации и изучению школьных академических дисциплин.» Дед отложил газету с видимым облегчением, тема была безопасной, в отличие от обсуждения новой мантии. Мать восседала в своём новом блестящем одеянии, как королева на троне, сияя так, будто письмо адресовали лично ей. Она декламировала каждое слово с придыханием, растягивая титулы директора и профессоров, словно это была поэзия Шекспира. Тёти, прилетевшие по случаю ежегодного семейного собрания, Марго и Беатрис, приходящиеся кузенам с крупицей дара, матерями, кивали, как мандрагоры на ёлке поддакивая. Попутно рассуждая, куда бы приткнуть моих чудом не убитых, моей же рукой, кузенов. Так чтобы их дар не издох и, возможно, обзавёлся достойными потомками. А я сидел, стиснув зубы, изображая почтительную заинтересованность, но на деле чувствуя лишь тошнотворную смесь смущения и холодной решимости. Хогвартс был не целью. Он был трамплином. Местом, где можно было начать настоящую игру. И первым шагом к тому, чтобы никто и никогда больше не смел заставлять меня вставать рано утром и терпеть запах хвои в ванной. Хотя… Зная мать и всех девиц ставки… Терпеть мне эту сраную хвою и пышные розовые кусты до гробовой доски. Такая участь любого семьянина. И всё же вариант пристроить кузенов куда-нибудь подальше и лучше навсегда, звучал достаточно заманчиво. Особенно в полумраке овальной гостиной, где портреты предков Пинкерсов смотрели на нас масляными, неодобрительными глазами. Может, они чувствовали, о чём я думаю? Ха. Пусть чувствуют. После того как эти два болвана – Сайрус и Мортимер – лишились шанса унаследовать похоронную империю деда, а старик переписал всё на мою мать, они перестали быть для меня врагами номер «два». Просто назойливые мухи. Первое место в моём личном хит-параде угроз всё так же прочно удерживал Альбус Персиваль Вульфрик Брайан Дамблдор. Этот старикашка манипулятор, Светлый Лорд, мать его за ногу, с его вечно мерцающими очками-половинками и слащавыми лимонными леденцами… Он знал. Я чувствовал это в его взгляде, когда он «случайно» наведался в особняк под предлогом проверки условия проживания несчастного сиротки. Знал, следил и не отпускал руку с пульса. Но поздно спохватился, слишком расслабился и не ожидал, что я начну действовать в десять лет. К тринадцати у меня уже были ручные Малфои, связанные обетом, личный егерь-малефик со знаниями Лютного, как своих пяти пальцев и безграничные денежные финансы прекрасной феи ле Фей, унаследованные ею по ту сторону барьера. А Дамби остался в жопе, далеко позади меня в этой игре. Все эти размышления: о кузенах-неудачниках, о Дамблдоре и его шпионящей кошке, о Хогвартсе, заняли львиную долю вчерашнего дня. Оттого и читал я пыльный фолиант Малфоев до самого рассвета, пытаясь заглушить гудящие, как рой разъярённых шершней, нервы и напряжение. А утренняя побудка от леди Пинкерс превратилась в самую натуральную пытку, усугублённую запахом хвои и видом своего жалкого отражения. Я сполоснул лицо ледяной водой, встряхнулся, будто стряхивая с себя остатки сна и унижения. В зеркале на меня смотрел всё тот же тощий, бледный подросток с тёмными прядями, падающими на лоб. Но в глазах, красных от недосыпа и ярости, уже горела знакомая, ледяная искра амбиций. Искра, которая однажды должна была разгореться в очищающее пламя. Которая превратила одинокого сироту в могущественного Тёмного лорда. Шоу начиналось. Пора было облачаться в этот проклятый «приличный» костюм, тёмно-синий, с дурацким галстуком-бабочкой, который душил, как петля. Завтрак в столовой с видом на ухоженный, но бездушный сад прошёл относительно спокойно. Относительно, потому что главным действующим лицом был поверенный, мистер Гравантах, гоблин с лицом мокрого пуделя и речью, текущей, как патока. Он, явно согласившийся продать душу за право угождать «несравненной леди ле Фей», как он настойчиво величал мою мать, разглагольствовал за столом. Тётки Марго и Беатрис, намазанные штукатуркой, как пряники глазурью, слушали, разинув рты. Дед, напоминающий каменное изваяние с запором, облачённое в дорогой халат, лишь крякал в такт, его глаза блуждали где-то в ином месте и решали куда более значимые вопросы. Гравантах расписывал, как лучше «поступить» с остальными наследниками семьи Пинкерс – то есть с моими несчастными кузенами. — Перевод средств на содержание в строго оговорённых пределах, разумеется, – вещал гоблин из банка, поправляя пенсне. — А обучение… Подумываем о Дурмштранге. Суровый климат, железная дисциплина… Или, на крайний случай, магический лицей в Норвегии. Главное – дистанцироваться от… Хм… Активных семейных дел и привычного образа жизни. Чем дальше и чем сложнее будет обучение, тем полезнее это станет для них в будущем. Я сидел, отодвинув тарелку с ненавистным овсяным комом полезного английского традиционного завтрака, и лишь скривился, словно у меня половина челюсти разом заболела от этой лицемерной болтовни. Но промолчал. В этом вопросе я, в общем-то, с поверенным был согласен. Подальше от Англии. Подальше от меня. И слава богу, если их на чужбине и прикончат. Остальное — прорвёмся. На крайний случай я всё же грохну кузенов сам, чисто, тихо, без свидетелей. Чтобы под ногами не путались в самый неподходящий момент. Эта мысль согревала душу куда лучше овсянки. К одиннадцати утра, после бесконечной возни с моим проклятым костюмом и маминых последних наставлений, мы с ней всё же добрались до цели нашего паломничества. Дырявый котёл ни капельки не изменился за эти три года. Всё та же дверь, всё тот же мусорный бак. Время словно замерло у него под боком и не собиралось возобновлять свой скоротечный бег. Ну, хоть что-то должно быть постоянным в штормовом море безумия, азарта и игры на выживание. Хоть какая-то адекватность в этом дурдоме. Паб встретил нас не просто затхлым воздухом древнего пограничья, он им дышал, пах и расцветал. Воздух был густым, как бульон, и состоял из десятков ароматов: прокисшего эля, табачного дыма, жареного мяса, сомнительной свежести, влажной шерсти и чего-то ещё, остро-металлического, похожего на кровь или ржавчину. Но сквозь эту вонь, как луч света сквозь грязное стекло, пробивалась искрящаяся субстанция, сама магия. Она висела в воздухе мерцающей пылью, дрожала в отблесках тусклых ламп на потолке с паутиной, пульсировала в заговорщицком шёпоте у дальних столиков и в настороженных взглядах посетителей. Здесь сидели не магловские пьяницы, а свора волшебников всех мастей: пахнущие травами травники с грязными ногтями, бородатые торговцы с мешками, издававшими странные шорохи и писки, парочка мрачных типов в поношенных мантиях, чьи глаза слишком быстро скользнули по моей матери и её ослепительной мантии, полной кристаллов, а потом задержались на мне – оценивающе, холодно. Мать втянула ноздри, будто почуяв нечто ниже её достоинства, но подбородок держала высоко. Её мантия, казалось, светилась изнутри в этом мраке, как аномалия. Но, кажется, за три года уже даже пришлые привыкли к закидонам леди Пинкерс и не обращали на маглу никакого внимания. Звёздный час уже не будоражил умы пьянчуг, разве что, самого Тома. Мы окунулись в этот кипящий котёл пограничья, и дверь с визгом захлопнулась за нами, отрезая от сырого лондонского утра. Егерь у двери, гора мышц с лицом, изборождённым шрамами, и дубинкой, похожей на обрубок дуба, кивнул матери с каменным выражением лица. Она прошла мимо него, как королевская яхта мимо утлого рыбацкого судёнышка, её каблуки стучали по липкому полу. Я шагнул следом, чувствуя, как десятки глаз впиваются в спину. Шоу, как я и думал, уже приелось, но каждый раз вызывало неподдельный интерес. Что же ещё выкинет ненормальная магла, запавшая в душу половине Косой аллеи. — Мадам Пинкерс! — Голос, маслянистый и подобострастный, разрезал гул переулка ровно в тот момент, когда мы миновали каменную кладку, отделявшую вонючую магловскую подворотню от искрящегося хаоса Косой аллеи. — Не соблаговолите ли зайти к нам на полчасика? Новые ткани для гробов привезли прямиком из самой Индии! Это воистину восторг! Шёлк, сотканный слезами священных кобр под луной Ганга! Парча, в которой нить чистого золота сплетена с волокнами… э-э-э… особой прочности. Такого изыска ещё никогда не было! Покойник в таком – просто конфетка! Мистер Уэлж, седовласый паук в паутине самого престижного магазина тканей «Шёлк и Савана», расположенного в сердце магического Лондона, а не на этой окраине, вынырнул из тени витрины «Ткани и фурнитура», заставленной рулонами бархата и парчи, мерцавшими даже в сером свете лондонского утра. Он сложил ладони, как в молитве, а его глаза, маленькие и острые, как булавки, сверкнули алчностью. Мать остановилась, её ослепительная мантия с кристаллами бросила блики на мокрую булыжную мостовую. Она не удостоила ткани взглядом, но подбородок её поднялся чуть выше – лесть всегда действовала. — Мистер Уэлж, вы льстите, — произнесла она с лёгкой, холодной улыбкой, от которой торговца чуть не перекосило на месте. — Но сегодня мы здесь совершенно по-другому, не терпящему отлагательств, вопросу. Старичок наклонил голову, изображая предельное внимание и огорчение. Его седые усики дрогнули. Его взгляд скользнул по её безупречному виду и задержался на мне, оценивая мой вымученно «приличный» костюм с бабочкой, который уже казался мне саваном. В глазах Уэлжа мелькнуло нечто – не то любопытство, не то сожаление. — Чего же приключилось, мадам Пинкерс? — осторожно пробормотал паук. — Неужто неприятности? — Тома пора собирать к школе, — объявила мать, и её рука, тяжёлая и властная, легла мне на плечо, и я почувствовал, как все мышцы под ней напряглись, будто под ударом, а пальцы впились в ткань пиджака. — Ох-ох-ох! — Мистер Уэлж схватился за сердце с таким театральным вздохом, что я ожидал увидеть у него в руках веер. — Как время-то летит! Неужто мальцу уже тринадцать? Кажется, только вчера… — Он махнул рукой, отгоняя воспоминания, которые ему, вероятно, и не снились. — Тогда да, это дело святое! Лучше поторопиться, мадам, ей-богу! А то скоро всякий сброд налетит. Каждый год одно и то же. Проклятое 1 сентября. Грязные полукровки с их вонючими жабами, вырожденцы из трущоб, кричащие младенцы на руках у истеричных мамаш… Тьфу! Приличному человеку даже показываться в этой толпе оборванцев не следует. Просто неприлично! Пятно на репутации! Я смотрел на его тонкие, желтоватые губы, шевелящиеся в потоке презрения, и чувствовал, как внутри меня закипает знакомое, тёмное вещество. Этот старый гробовщик считал меня «приличным»? Ха! Он и представить не мог, какие мысли о его драгоценных тканях и клиентах роились в голове моей матушки. Мысли, которые заставили бы его поседеть окончательно. Они всё инструмент, ступенька, лишь нужная вещь в бесконечном плане, идущем далеко за пределы обыденности. — Мистер Уэлж, — голос матери звучал как стальной клинок, обёрнутый в шёлк, — я приятно впечатлена вашим беспокойством о репутации. Но думаю, нам всё же стоит поторопиться с покупками до того, как эта самая толпа, как вы изволили выразиться, налетит. В её улыбке не было ни капли тепла, только расчёт и вежливое отстранение. Она давала понять, что его советы не нужны, но его услуги могут ещё понадобиться. Когда-нибудь. Может, для её собственного савана из слёз кобры. Но, леди Пинкерс, собравшаяся помирать, переполошит обе стороны Лондона, поставив на грань истерики всех, кто не сможет вовремя спрятаться. Что поделать. Наследие горячей русской крови, громкий титул и хладнокровный расчёт, никогда не были так гармонично переплетены, как в ней. — О, да-да, конечно, мадам Пинкерс! — мистер Уэлж мгновенно сник, как проколотый воздушный шар, учтиво, почти до земли, поклонился, его седые волосы мелькнули передо мной. — Не смею задерживать! Удачи в сборах, юный мастер Пинкерсу! Он кивнул мне, и в его взгляде я прочитал ту же смесь подобострастия и смутной тревоги, которую он не испытывал перед моей матерью. Старикашка интуитивно чувствовал, от кого исходила большая угроза и опасность. Пусть не мог дать ей правильное определение, пусть лишь осознавал масштаб щекочущих нервов. Но раскрывать раньше времени, всему Лондону, что наследник Реддлов вернулся и вернулся с невиданной доселе мощью, я не собирался. Потому наш собеседник юркнул обратно в тёмную пасть своего магазина, затерявшись среди гробовых шелков. Мать сняла свою цепкую руку с моего плеча, словно сняла драгоценный экспонат с полки. Мы продолжили наш путь вглубь Косого переулка. Воздух густел с каждым шагом: запах волшебных зелий смешивался с вонью гниющих грибов из соседней лавки, сладковатый аромат свежеиспечённых сливочных пирожков боролся с едким дымом из паба. Над нашими головами висели вывески, скрипящие на ржавых цепях, а под ногами булькали лужи неопознанного цвета. Толпа уже начинала прибывать. Первые робкие семьи с первокурсниками, зажавшими клетки с совами, осторожно пробирались сквозь суету. Мать шла, высоко неся голову, её кристаллы ловили любой проблеск света, отбрасывая радужные зайчики на грязные стены. Она парила над этим миром, как инопланетный корабль. А я шагал следом, чувствуя, как взгляды торговцев и прохожих скользят по нам. По её ослепительности и по моей скованности. Но внутри, под маской «юного мастера Пинкерса», холодная искра амбиций разгоралась ярче. Этот «сброд», этот хаос, эта самая жизнь переулка – вот где была настоящая сила. Не в гробовых шелках мистера Уэлжа. Так что Косой встретил нас полным ходом своего предосеннего безумия. Воздух гудел, как гигантский улей: визг сов, перебранка торговцев, взвизгивания первокурсников, которых тащили за руки родители, грохот падающих ящиков и вечное шипение зелий из открытых окон аптеки «Скрюченный котёл». Запахи смешались в один одуряющий коктейль: сладкая патока из кондитерской «Сладкое королевство» боролась с едким дымом драконьего навоза от торговца удобрениями, аромат свежего пергамента из «Чернильных вихрей» перебивался тошнотворной вонью гниющих кореньев мандрагоры из соседней лавки. Мать, сияющая в своей кристальной мантии, плыла по этому хаосу, как лебедь по помойке. Я следовал за ней, чувствуя, как липкая грязь с мостовой прилипает к подошвам моих новых, жмущих туфель. Первый круг, школьного ада: «Боргин и Бёркс». Маман даже не взглянула на мрачную витрину с запылёнными черепами и окровавленными кинжалами. — Не смотри туда, Томас, — бросила она через плечо. — Место для отбросов и неудачников. Но я увидел. В полутьме за стеклом мелькнуло что-то знакомое. Тот самый кубок с рубинами из пометок Киприана Малфоя в книге! Он лежал среди прочего хлама, будто ждал. Моё сердце ёкнуло, но мать уже тянула меня дальше, к сверкающему фасаду «Мадам Малкин: Мантии на все случаи жизни». Внутри пахло дорогими тканями, пылью и самодовольством. Мадам Малкин, пухлая фея с измерительной лентой, летающей вокруг неё, как змея, бросилась к нам. — Леди Пинкерс! — швея уже скользила руками по моим плечам, щупая кости, а мать вежливо кивнула, величественно опускаясь на бархатный пуфик. — Какая честь! Для юного джентльмена, конечно? Хогвартс? — Три комплекта, все чёрные, из лучшей шерсти, не дешёвый мусор, и строго без украшений, — подчеркнула она, будто делая мне одолжение. — Школа есть школа. Мадам Малкин заверещала о «классике» и «традициях», а я стоял, как манекен, пока она щупала и измеряла. В зеркале отражалось моё лицо – бледное, с тенью презрения. Без стразов… Как унизительно. Моей иронией можно было хоронить. Мысленно я уже видел эти мантии горящими в камине. И всё же стойко выдержал все злоключения, позволяя спектаклю абсурда идти по накатанным рельсам. Это всё было нужно. Без вопросов и промедлений. Просто потому, что иначе грош цена моим актёрским талантам. Второй круг: «Шаманские танцы с палочками Олливандера». Маленькая, пыльная лавка. Запах старого дерева, пыли и чего-то… живого, трепещущего. Мистер Олливандер, с огромными бледными глазами, похожими на лунные диски, появился из-за горы узких коробочек так тихо, что мать вздрогнула. Он замер, будто слушая тишину. Мать нервно поправила край сползающей с плеча мантии и вздохнула. — А, не могу признать вас, мадам, — прошелестел он, и его взгляд скользнул по её мантии без интереса и утонул в моих глазах. — А вас, юный мистер Реддл, я ожидал. Ожидал… Но не думал, что вы в самом деле рискнёте прийти. Ведь ваши предки… — Нам нужна палочка для Хогвартса, качественная, — сказала мать, словно заказывала трость. — И желательно прямо сейчас! На пустой трёп у нас нет времени. — Палочка выбирает волшебника, мадам, — мягко поправил Олливандер, а его пальцы, длинные и цепкие, уже скользили по коробкам. — Вот… Кипарис и сердцевина из хвоста румынского гребнехвоста. Мощная, но не ваша. — Он протянул мне палочку. Я взял. В пальцах вспыхнуло тепло, но тут же погасло, оставив ощущение пустоты. Олливандер забрал её мгновенно. — Нет… Не она. Тогда… Граб. Волос вейлы. Необычно… Палочка в моей руке завибрировала, издав слабый свист, но Олливандер покачал головой: — Интересно… Сильная связь, но не полная. Не гармония. — Его глаза сверлили меня. — Что-то особенное… Ага! — Он исчез в глубине лавки и вернулся с коробкой, покрытой тонким слоем пыли. – Тис. Тринадцать с половиной дюймов. Жёсткая. Сердцевина… — он приоткрыл крышку, и по лавке пробежал ледяной ветерок, — перо феникса. Редчайшая комбинация. Попробуйте. Я взял палочку. Её… Ту, которая меня погубила и воскресила. Я знал каждую щербинку на ней, каждый заусенец. Пока ещё идеально отполированная и новенькая. Без следов чар. Мои пальцы сомкнулись на ней, мана скользнула внутрь сердцевины, и мир взорвался. Золотисто-красные искры вырвались из кончика, осветив пыльные стены ярче тысячи кристаллов матери. По моей руке пробежала волна чистой, неистовой силы. Она пела в моих жилах! Олливандер не просто улыбнулся – его лицо озарилось странным, почти пророческим светом. — О да… — прошептал он. — Очень необычная палочка. Очень могущественная. Тис… Древо смерти и вечности. И феникс, чья жизнь бесконечна в цикле возрождений. Интересное предзнаменование, мистер Реддл. Очень интересное. Помните – великие дела требуют великих инструментов. И великой осторожности. Вам надо помнить историю ваших предков, дабы не совершить те же самые ошибки, что и ваши предшественники на этом пути. Мать фыркнула, не поняв намёка, и поспешила расплатиться. Я же сжимал свою родную палочку, чувствуя её пульсацию как второе сердце. Предзнаменование… Да. Он понял. Этот старик с бесцветными глазами понял больше, чем кто-либо до сих пор. Словно ему были веданы тайны палочек, они рассказывали ему про своих хозяев. А может, и рассказывали. Раз я вернулся назад во времени, почему бы и другим не обладать скрытыми талантами. Третий круг ада стал: «Облуоркс Книги и Свитки». Хаос книг, горами громоздящихся до потолка. Запах старой бумаги, кожи и чего-то сладковато-гнилостного от заброшенного раздела «Запрещённая литература», отгороженного лишь хлипкой верёвочкой. Мать вручила список продавцу-гоблину с лицом, как у сморщенного гриба, и тот начал швырять учебники в нашу тележку с убийственной точностью. — «Тысяча магических трав»… «Магические теории»… «Тёмные силы: руководство для начинающих»… — последнюю книгу торгаш швырнул с особой силой, — экземпляр без шепчущих закладок, как просили. Хотя с ними веселее. Я схватил учебник Квиррелла. На обложке ухмылялся жалкий человечек. «Для начинающих»… Оскорбление. Но внутри… Я знал, там были основы. Фундамент, на котором можно построить нечто большее. Идеальный инструмент, ещё не сошедший с ума в Албанских лесах, ещё не тронувшийся головой фанатик, жаждущий вечной жизни и могущества. Правильный боевик с недостатком магических сил. Идеальный сосуд для лепки. Мать, тем временем, разглядывала витрину с пафосными фолиантами в золотых переплётах. — Может, возьмёте «Искусство изысканного проклятия для светских раутов»? — предложил гоблин, потирая руки. — Очень популярно у определённых кругов. — Не думаю, что это уместно для первокурсника, — холодно отрезала мать, но её взгляд задержался на книге, а я поймал себя на мысли, что имя автора – Э. Некрон – звучало знакомо. Четвёртый круг этого бесконечного ада представлял собой: «Скрамдарнор и Сыновья: Аптекарские Принадлежности». Теснота, давка, вонь! Сотни склянок, пучки трав, сушёные глаза тритонов и корни мандрагор, орущие в ящиках. Рай для Снейпа, который мог тут сидеть часами, и мой личный, топовый кошмар из голливудских ужастиков. Мать, морщась, отдала список прыщавому помощнику. — Медный котёл, размер 2! Флакон для зелий, небьющееся! — кричал он в толчее. — И настойка валерианы для нервной дамы! Добавил он по своему разумению, кивая на мать. Она побледнела от ярости. Пока маменька выясняла отношения, я замер у полки с ингредиентами для сложных зелий. Порошок рога единорога… Клыки василиска, подделка, конечно, но всё же завораживало… Язык амфисбены… Мои пальцы сами потянулись к кошельку. Но тут мать схватила меня за руку. — Не задерживайся, Томас! Это место для прислуги и алхимиков-неудачников. Твои зелья будут варить в Хогвартсе из качественных ингредиентов. А пока перекусим. Она протащила меня мимо кричащих мандрагор, чьи вопли сливались с рёвом толпы. Мы вывалились из душной лавки, обременённые покупками. Мать поправила мантию, сбитую толкотнёй. К тому месту, с которого начался наш поход. Дырявый котёл встретил нас всё тем же сбродом. У входа в паб нас ждал поверенный, приставленный директором банка, для почётных клиентов, бледный как мел, и двое грузчиков-троллей с огромными ящиками. — Всё упаковано и готово к отправке в Хогвартс, мадам Пинкерс! — отрапортовал Дарханах. — И… э-э-э… ваши кузены, Сайрус и Мортимер. Они… э… выразили желание попрощаться с кузеном Томасом перед отъездом. Из-за спины гоблина вылезли двое жалких, перепуганных вида фигур в роскошных мантиях. Но им это явно не помогало. Магия их пугала и страшила, они не доверяли ей и делали хуже себе. Мои кузены, редкостные кретины, но не хотелось бы, чтобы их прикончили в первый же день. Это будет неинтересно. Дарханах нервно теребил краешек рукава, Мортимер пытался улыбнуться, вышло жутко, Сайрус, остался обычным говнюком, коим всегда был. — Томас, старина… — начал Сайрус, но покосился на тётку и придержал язык, не желая связываться с моей матерью. — В Дурмштранг едем, кажется, это так называется… — выдавил Мортимер. — Холодно там, говорят… А мать от радости едва не взбесилась. Я посмотрел на них. Ни тени былой спеси. Только страх и зашуганность сдавшейся жертвы. То самое «подальше от Англии». Мысль о том, чтобы их грохнуть, внезапно показалась излишней. Слишком мелко. Слишком легко. Пусть мёрзнут. А если вдруг наберутся ума… Можно будет рассмотреть их кандидатуры. В ставке всегда не хватало рук. — Удачи, — бросил я ледяным тоном, даже не кивнув. Их лица исказились обидой и облегчением. Мать жестом отпустила их, как назойливых мух. Она обвела взглядом Косой переулок – грязный, шумный, наполненный «сбродом», который она презирала. Но в её глазах горело торжество. Её игра, светлое будущее величие семьи Пинкерс – был тут, на самой ладони и играли незамысловатым блеском фальшивых бриллиантов на её мантии. Она положила руку мне на плечо снова, демонстрируя собственность всем вокруг. — Ну вот и всё, Томас, — тихо выдохнула мать. — Путь к твоей новой жизни начинается прямо сейчас. Помни, что мы за своих порвём и никогда не опустимся ниже своего достоинства. Играй, весь этот мир лишь одна огромная игровая площадка. Тут правят деньги, авторитет и власть. Чем сильнее ты станешь, тем проще тебе будет поставить этих жалких людишек на колени. — Да, мам, я не опозорю фамилию Пинкерс, — выдохнув, кивнул ей со всей страстью и уверенностью, что у меня были. Я смотрел не на неё, а поверх голов толпы. На дальнем конце переулка, в тени арки, ведущей к Лютному, стояла высокая, худая фигура в нелепо пёстрых мантиях и очках в форме полумесяца. Пронзительно-голубые глаза под густыми бровями смотрели прямо на меня. Мне не нужно было видеть их, чтобы знать о том, что происходило на том конце аллеи. Знакомый, всевидящий, невыносимо знающий взгляд цепко следил за нами. Холодная искра внутри меня вспыхнула в яростное, ледяное пламя. Шоу, матушка, только начиналось. И главный зритель уже прибыл. Я медленно, едва заметно, кивнул в его сторону. Тень в арке не дрогнула. Но я знал, он видел. Игра по-настоящему началась. Я сжал в кулаке тонкий кончик древка нелегальной палочки. Скорее инстинктивно, нежели осознавая, к каким последствиям мог привести сделанный мною жест. Мамины пальцы впились мне в плечо, как когти хищной птицы. Её напряжение повисло в воздухе, густом от запаха жареных колбасок и магической пыли. Но я уже не слышал её ответ, всё моё внимание было сконцентрировано лишь на том конце аллеи. Весь мой мир сузился до той арки у Лютного, до высокой, чуть сутулой фигуры в нелепейшей мантии лимонно-жёлтого цвета в ядовито-фиолетовой цветочек. Дамблдор… Он был тут собственной персоной. Он не двигался. Стоял, будто вросший в каменную кладку, его руки были спрятаны в широких рукавах. Но эти глаза… Пронзительно-голубые, за стёклами очков в форме полумесяца. Они смотрели не просто на меня. Они видели. Видели костюм, сковывавший движения. Видели палочку, чью рукоять я сжимал так, что костяшки побелели, ощущая её жгучую, манящую мощь. Видели мать, её кристаллы, её властную руку и, возможно, видели ту ярость, которая клокотала у меня в душе. Видели холодную ярость, бушующую под тонким слоем подростковой угловатости. Видели Тома Марволо Реддла, а не «наследника Пинкерс». — Томас? — мать дёрнула меня за рукав, её голос прозвучал резко, вырывая меня из ледяного столкновения взглядов. Она последовала за моим взглядом, её собственный, острый и привыкший оценивать, скользнул к арке. — Что ты уставился? Там же ничего… Какой-то странный тип… Пойдём, у нас ещё есть планы на сегодняшний день. Твой багаж уже на пути в Хогвартс. Осталось только дождаться начало учебного года. А пока займёмся более полезными вещами. Она замолчала. Её брови чуть сдвинулись. Она почувствовала. Не увидела Дамблдора – он растворился в тени так же внезапно, как появился, оставив лишь ощущение щемящей пустоты и неразгаданной угрозы. Но она почувствовала напряжение, исходившее от меня, как электрический разряд. Мать повернула меня от арки, её движение было резким, почти грубым. Её кристаллы зазвенели, бросив на грязную стену напротив ослепительный блик, который тут же погас, поглощённый серостью. Мы двинулись обратно, к выходу из Косого переулка, к воротам, ведущим в скучный магловский мир. Поверенный засеменил следом, бормоча что-то о «безупречной организации» и «гарантиях доставки». Грузчики-тролли с грохотом потащили последние ящики в сторону переулка, где, видимо, ждал транспорт. Шли мы молча. Хаос Косой аллеи, ещё недавно казавшийся мне кипящим котлом возможностей, теперь резал слух. Визг сов, торговая ругань, громкий смех какой-то ватаги подростков в уже купленных мантиях. Всё это звучало фальшиво и раздражающе. В носу стоял тот же коктейль запахов, но теперь он был отвратителен. Сладкая патока – приторной, дым – удушающим, гнилые коренья – напоминанием о тлене. Я чувствовал на спине невидимый груз. Взгляд Дамблдора. Он был тяжелее всех покупок, вместе взятых. — Вот видишь, — заговорила мать, когда мы миновали последние лавки и приблизились к каменной арке, отделявшей волшебство от обыденности. Её голос снова зазвучал самоуверенно, она уже отряхнулась от мимолётной тревоги. — Всё прошло гладко. Никакого этого сброда толком и не видели. И экипированы ты по высшему разряду. Не то что эти… Она презрительно махнула рукой в сторону семьи, только что входившей в переулок: отец-магл в растерянности озирался, мать-ведьма нервно поправляла очки на носу у долговязого, испуганного мальчишки с клеткой, в которой билась рыжая сова. Она остановилась перед самым выходом, повернулась ко мне, блокируя путь. Её глаза, такие же холодные, как мои амбиции, но лишённые их глубины, впились в меня. — Помни, Томас, ты – Пинкерс. Ты – особенный. И вести себя должен соответственно. Никаких глупостей, никаких сомнительных знакомств. Сосредоточься на учёбе. На будущем. Наше будущее. План идеальный, мы три года его разрабатывали. И этот путь… Он тернист и долог. Но Абрахас прав: в этой жизни ничего не даётся просто так. Я смотрел на неё. На её безупречный макияж, на сияющую, такую чужеродную здесь мантию, на губы, поджатые в тонкую линию ожидания. И снова ощутил пульсацию тисовой палочки в кармане. Тис – древо смерти и вечности. Феникс – символ возрождения. «Великие дела требуют великих инструментов. И великой осторожности.». Уголок моих губ дрогнул. Не улыбка. Скорее тень чего-то безжалостного, что зрело в глубине. — Не забуду, матушка, — произнёс я голосом, ровным и холодным, как сталь. — Я никого не разочарую тебя, ведь именно я начал эту игру, и я собираюсь её продолжить. Я сделал шаг вперёд, не в сторону магловского Лондона, а сквозь неё, мимо, к выходу. Её рука, привыкшая держать, осталась висеть в воздухе на мгновение, прежде чем она поспешила последовать за мной. Мы вышли из-под каменной арки. Влажный, пропитанный магловской пылью воздух Лондона ударил в лицо после магической духоты. Грохот автобусов, крики прохожих – всё казалось плоским и убогим. Но в моей груди бушевало пламя. Не просто амбиций. Ярости. Решимости. Я держал в руке палочку, которая могла переписать будущее, и знал всё, что произойдёт в ближайшие тридцать лет. Переписать всё. И первый акт в Хогвартсе уже ждал на платформе девять и три четверти. Я не оглянулся на Косой переулок. Я смотрел вперёд, в серую мглу Лондона, уже видя за ней очертания древних башен замка. Замка, который станет моей ареной. Моей вакханалией изо лжи, пороков и обманов. Я настоящий Тёмный лорд и свой второй шанс не просру за здравие. Моей ступенью к власти, перед которой померкнут и кристаллы леди Пинкерс, и проницательный взгляд Альбуса Дамблдора, будут все шахматные фигуры, расставленные на доске. Мы уже почти миновали зловещий фасад «Энгельсон-тарк» на обратном пути к машине. Мать шла уверенно, её наряд отбрасывали презрительные блики на запылённые витрины с магловской одеждой и всякой бутафорией. Я шёл следом, пальцы, бессознательно сжимая и разжимая пустой карман, где лежала лишь горсть конфет, нужных для успокоения нервов. Но мой взгляд, будто прикованный невидимой нитью, снова и снова возвращался к входу в Дырявый котёл. Словно я что-то забыл. Очень важное и очень нужное. Я морщил лоб и силился вспомнить. Пока не мелькнула шальная мысль, о которой я едва не забыл. Кубок. Небольшой, из тусклого, но, несомненно, драгоценного металла. Два рубина, как капли запёкшейся крови, вправленные в изящные ручки. Он был грязным, поцарапанным, забытым. Но в пометках Киприана Малфоя на полях «Тёмных Артефактов» о нём говорилось с почти религиозным трепетом: «Сосуд Хельги Хаффлпафф… Потенциал неисчерпаем… Хранитель сущности предметов…». Моя кровь стучала в висках громче криков торговцев. Мать уже взяла меня под локоть, чтобы ускорить шаг мимо этого «места для отбросов». Это был мой последний шанс. — Матушка… — голос мой звучал необычно тихо, почти робко. — Что, Томас? Поторопись, сегодня на восемь ещё назначена встреча с риелтором, нам надо подобрать квартиру поближе к этому месту и квартире леди Малфой, — она сморщила нос, глядя на струйку чего-то тёмного и вязкого, текущего по асфальту. — Матушка, — я повторил громче, слегка натянув её руку, заставив замедлить шаг. Я указал подбородком на витрину. — Нам надо вернуться. Кубок… Я едва про него не забыл. Она остановилась, повернулась ко мне, её брови взлетели к идеально уложенным волосам. — Что? Томас, ты с ума сошёл? — её голос зазвенел, как разбитое стекло. — Я же сказала… — Стоп! — я вложил в слова всю силу убеждения, какая была в моём распоряжении – не приказ, а умоляющую настойчивость, смешанную с искусственно подогретым восхищением. — Видите рубины? Чистейшая вода! И форма… Она явно древняя, благородная. Совершенно не вязалась с тем хламом в витрине. — Я сделал паузу, ловя её взгляд, зацепившийся за блеск камней. — Похоже на работы гоблинов Золотого Века магической артефакторики. Такие вещи принадлежат музеям или очень древним семьям. Но не валяются в пыли, среди ножей для потрошения! Артефакт такого уровня… Его явно выкинули по незнанью. Скорее всего, кто-нибудь из наследников-маглов не оценил подарка предков. Я видел, как в её глазах мелькнул огонёк. Огонёк тщеславия и азарта коллекционера. Она презирала бессмысленные траты, но рациональное накопление… И мысль о том, что она, леди Пинкерс, может вытащить шедевр из этой грязи за бесценок… — Гоблины Золотого Века? — маман прищурилась, пристальнее вглядываясь в дверь Дырявого котла. — Ты уверен? — Время не щадит даже шедевры, матушка, — парировал я быстро. — Тогда возвращаемся, — заключила она. — Возможно… Возможно, ты прав, Томас. Это инвестиция. И действительно, Пинкерсы найдут лучшее применение для таких артефактов, чем грязная помойка. Очень хорошо. Зайдём. Но быстро! Я не могу пропустить встречу, а у тебя вечером преподаватель по скрипке. Дверь в «Боргин и Бёркс» скрипнула, как костяная челюсть. Запах ударил в нос – смесь старой крови, ржавчины, пыли и чего-то сладковато-гнилостного, как разлагающиеся пергаменты. Внутри было темно и тесно. Полки громоздились до потолка, заваленные черепами неведомых существ, скрученными жезлами с треснувшими навершиями, связками сухих когтей и банками с мутными жидкостями, где плавало нечто, напоминающее глазные яблоки. За прилавком, покрытым глубокими царапинами и тёмными пятнами, стоял сам мистер Боргин. Человек, похожий на большую, лысую жабу в засаленном фартуке. Его маленькие глазки-бусинки скользнули по матери с плохо скрываемым презрением к её кристаллам, а потом уставились на меня – оценивающе, с хищным интересом. — Мадам, юный сэр, — прошипел он, обнажая ряд жёлтых, острых зубов. — Чем могу угостить? — Этот кубок, — мать указала перстом в витрину, стараясь не прикасаться к стеклу. — Вон тот, с рубинами. Сколько? Боргин лениво поковылял к витрине, его взгляд скользнул по указанному предмету. — А-а… Этто… — он почесал грязным ногтем жирный подбородок. — Интересная штучка. Очень старая. Очень особенная. — Его глазки блеснули. — Для знатоков. Пятнадцать галлеонов. Мать фыркнула так, что даже пыль на ближайшем черепе слетела. — Пятнадцать? За этот потрёпанный старый металлолом? Вы смеётесь? Пять! И то только потому, что рубины ещё могут сойти за настоящие и быть переделаны в прекрасную пару серёжек. Торг начался. Я стоял в стороне, стараясь не дышать слишком глубоко, но мой взгляд не отрывался от кубка. Теперь, вблизи, я чувствовал его силу. Слабую, едва уловимую вибрацию. Не тепло, а скорее тягу обладать и пожирать. Как слабый магнит. Или зов. Он лежал среди мёртвого хлама, но в нём была жизнь. Спящая, искажённая, но жизнь. Киприан Малфой не врал. — Восемь галлеонов, и ни кнатом больше! — отчеканила мать, доставая из сумочки кошелёк с таким видом, будто совершает акт величайшей благотворительности. — И упакуйте его прилично. Я не понесу эту вещь голыми руками. Боргин буркнул что-то невнятное, но кивнул. Восемь галлеонов за потенциальный крестраж или артефакт, поглощающий смертельные проклятия – это было надувательство чистой воды. Старого идиота обобрали до нитки. Даже первоначальные пятнадцать галлеонов это лишь сотая часть от его настоящей стоимости. Он достал кубок из витрины, грубым движением, смахнул с него паутину тряпкой, которая сама нуждалась в стирке, и сунул в серый бумажный пакет. — Ваш «шедевр», мадам, — процедил он, протягивая пакет. Мать взяла его кончиками пальцев, как берут что-то заразное, и тут же протянула мне. — Неси, Томас. И не урони. Хотя… — она усмехнулась, — если уронишь, возможно, это даже к лучшему. Но раз уж мы заплатили… Я взял пакет. В тот момент, когда мои пальцы сжали бумагу, ощутив под ней прохладу металла, по моей руке пробежал отчётливый, электрический толчок. Сильнее, чем от палочки у Олливандера. Горячий и ледяной одновременно. Он пронзил плоть, коснулся самой кости, дошёл до того холодного, ненасытного места внутри, где жила сама магия. И в этом месте что-то откликнулось. Тихий, древний шёпот. Обещание. Я не уронил пакет. Я сжал его крепче, чувствуя, как моё сердце бьётся в унисон с этой странной вибрацией. Кубок был моим. Он выбрал меня. Или я выбрал его. Разницы уже не было. — Счастливо оставаться, — бросила мать Боргину, уже поворачиваясь к выходу. — Надеюсь, больше нам не придётся посещать ваше заведение. Мы вышли на относительно свежий воздух Косого переулка. Мать вздохнула с облегчением. — Ну, вот и всё. Надеюсь, ты доволен своей удачной покупкой, хотя восемь галлеонов… — она покачала головой, но в глазах светилось удовлетворение от удачной сделки. — Этот идиот даже не понял, что его развели, как маленького. Нам достался артефакт за цену новой пары туфель. Какой вопиющий обман. Ладно, поспешим, скрипка милый, она тебя ждёт. Я шёл за ней, крепко прижимая серый пакет к груди. Сквозь бумагу я чувствовал пульсацию кубка. Он был больше, чем артефакт. Он был началом пути к ответам, которых мне так не хватало в первой жизни. Маленьким камнем в фундаменте моего бессмертия. И пока мать думала о каминной полке и зависти приглашённых на торжественное открытие особняка Пинкерсов в магическом Лондоне, я уже видел, как этот тусклый металл, очищенный и наполненный моей сущностью, будет сиять в темноте, храня частицу моей души. Вечно. Лимузин плавно отъехал от бордюра рядом с Дырявым котлом, оставляя за спиной магловскую суету Лондона и магическую вонь пограничья. Затонированные стёкла отсекли внешний мир, создав капсулу холода, кожи и дорогого парфюма матери. Я откинулся на сиденье из чёрной кожи, содрал с шеи душащую бабочку и швырнул её на сиденье рядом. Шёлковый мешочек с палочкой лежал у меня на колене, а серый пакет с кубком я поставил на пол, аккуратно прижав ногой. Безопасность прежде всего. — Ну вот, — мать устроилась напротив, её браслеты на руках тихо позванивали при движении. Она достала компактное зеркальце, проверяя безупречность макияжа. — Довольно продуктивный день, не находишь, Томас? Хогвартс может начинать бояться. Ты экипирован достойно. А Пинкерс при деньгах и средствах… Врагу не пожелаешь. — Да, матушка, — мой голос звучал ровно, устало. Но внутри бушевал холодный восторг. Жизнь, чёрт возьми, налаживалась. План, набросанный Малфоем, обретал плоть и кровь. Сосуд Хельги Хаффлпафф, потенциал неисчерпаем, пожиратель истинных сущностей вещей… Он был у меня! И палочка… Тис и феникс. Моя родная, с которой я прошёл сотни дуэлей и сражений. Орудие власти. Оружие Тёмного Лорда Воландеморта! Хогвартс больше не игровая площадка Дамблдора, а арена для сражения между Светлым и Тёмным лордами. Всё сходилось, как шестерёнки в безупречном механизме. И не было в этой внезапной, идиллической картине ничего прекраснее улыбки матери. Искренней? Нет. Но удовлетворённой. Удовлетворённой мной, этим безумным днём и перспективами будущего. Пока она видела в кубке лишь безделушку для камина, а в Хогвартсе – ступень для нашего величия, я держал в ногах ключ к бессмертию и в кармане – оружие для его завоевания. Её улыбка была моей лучшей наградой. Дорога через магловский Лондон была родной и привычной. Серые фасады, грохот трамваев, крики газетчиков – фон моей прошлой, маленькой жизни. Лицо к стеклу, я наблюдал, как мелькают огни фонарей, отражаясь в лужах на асфальте. Вибрация двигателя, монотонный шелест дворников, убирающих мелкий дождь, тёплая духота салона и сладковатый запах материнских духов… Это был наркотик для измотанных нервов. Пульсация кубка у ног казалась теперь лишь отголоском могучей древней магии, чей шёлковый путь я невольно проходил второй раз. Сила дремала рядом. Моя сила. Веки налились свинцом. Я прикрыл глаза, позволив голове откинуться на подголовник. Сознание поплыло в тёплую, тёмную воду. Не сон даже, а забытьё, где образы Косого переулка, сверкающих рубинов и лунных глаз Олливандера смешивались в причудливый калейдоскоп. Очнулся я резко, от прикосновения. Прохладные, тонкие пальцы матери коснулись моей щеки. Я вздрогнул, инстинктивно отпрянув и хватаясь за палочку. В салоне было темно, двигатель заглушён. Мы стояли у парадного входа особняка Пинкерс. — Дома, соня, — её голос прозвучал неожиданно мягко. — Всё хорошо. Вылезай. Особняк встретил нас гулкой, благословенной тишиной. Ни визга тёти Марго, ни ледяных интонаций тёти Беатрис, ни даже кряканья деда за газетой. Родня, наконец, убралась восвояси, унося с собой свою суету, зависть и ненужные советы. Воздух в холле, пахнущий полировкой и дорогими цветами, казался чище и свободнее. Даже портреты предков на стенах больше не казались жуткой мазнёй. — Я устала как собака, — заявила мать, сбрасывая мантию в руки молчаливого дворецкого, появившегося из боковой двери. — Приготовь мне ванну, Аннабель. С лавандой. И ни кому не беспокоить. Отнеси свою находку в комнату. И не разбрасывай вещи. Потом со всем разберёмся. Надо успеть закончить дела! Она поплыла вверх по мраморной лестнице, её шпильки цокали по ступеням – отрывистый, угасающий марш победительницы. Я стоял внизу, слушая, как звуки её шагов растворяются в глубине особняка. Каждый из нас разошёлся по своим делам, чтобы коротать эти последние, томительно долгие дни до отправки в Хогвартс. Её дела – это ванна, недвижимость, похоронный бизнес и, возможно, мечты о моём будущем величии, отражающемся на ней. Мои дела… Мои дела были куда интереснее. Кубок. Палочка. Книги Малфоев. Но… Я посмотрел на часы в холле. Массивные, позолоченные. Время. Чёртово время. Внезапно, как холодная вода, на меня обрушилось воспоминание. Скрипка. Урок. Сегодня. Последний перед отъездом, но тем не менее. Ха! Скрипка была пыткой. Деревянной коробкой, издающей визгливые стоны под моим смычком. Но мать была непреклонна. «Послушный мальчик» должен был играть. Я вздохнул так глубоко, что у меня закружилась голова. Гнев, острый и бесполезный, кольнул под рёбра. Ничего. Ещё две недели. Всего две недели, и этому аду придёт конец! Я схватил пакет с кубком и потащился в свою комнату. По дороге миновал закрытую дверь в музыкальный салон – оттуда уже доносились нетерпеливые шаги старого маэстро, вечно недовольного и пахнущего камфарой. В комнате я аккуратно поставил пакет с кубком на письменный стол. Снял душный пиджак, расстегнул воротник рубашки. Подошёл к пакету, медленно развернул серую бумагу. Там лежал он. Потрёпанный, тусклый, покрытый вековой пылью и грязью «Боргин и Бёркс» — артефакт невероятной мощи. Но рубины, даже под слоем забытья, горели. Тёмным, глубоким, почти живым огнём. Я протянул руку не касаясь. Чувствовал его. Тот же электрический толчок, та же вибрация, зовущая и пугающая одновременно. Он был голоден. Голоден до сущности. До моей сущности. — Скоро, — прошептал я, глядя вглубь кровавых камней. — Скоро мы начнём. Но сначала… Из угла комнаты, где валялся кофр, будто в ответ, послышался едва уловимый, жалобный скрип дерева. Напоминание о долге. О маске. О настоящей жизни Томаса Пинкерса, которая теперь не игра, а реальность. Я резко развернулся. Лицо стало каменным. «Послушный мальчик» должен был идти. Идти и мучить струны, пока мать нежится в ванне с лавандой, а древний сосуд Хаффлпафф ждёт своего часа на столе. Две недели. Всего две недели. А потом Хогвартс. Потом – настоящая жизнь мага. Музыка власти, боли и бессмертия. А эта жалкая скрипка… Её время истекало.