Будешь кусаться — получишь в зубы!

Девушка сидит спиной к ним, совсем не ожидая, что кто-то увидит её такой. Обняв колени и уткнувшись в них лицом, Тав… плачет. Беззвучно, только спина подрагивает – не хочет, чтобы минуту слабости эльфийки застал кто-то другой. – Не вмешивайся, – одними губами шепчет Гейл. Удивительно, как похоже они с Астарионом отреагировали на то, что неофициальная глава их отряда ускользнула из лагеря на ночном привале – волшебник, мучимый голодом, выбрался из своей палатки и заметил уходящую прочь Тав, Астарион же вовсе не спал, коротая ночную вахту. Меньше всего они, конечно, ожидали увидеть… это. Чародейка казалась всем стойкой, сильной духом – самой сильной из них, находящей слова утешение и поддержки для каждого. До них донёсся едва слышный, полный боли шёпот: – Папа!.. Папочка, я так хочу домой!.. Они все были одиночками, все, кроме Тав. Для остальных оставалось загадкой, почему та не обратится к своей семье – по оговоркам эльфийки было понятно, что они её очень любили. Страх девушки из-за возможного обращения в иллитида и причинения вреда родным не казался остальным весомым аргументом, но для Тав, видимо, даже небольшого шанса такого исхода было достаточно, чтобы избегать встречи. – Ты знаешь, что ей всего двадцать лет? Для вас, эльфов, это ведь подростковый возраст. Угукнув, Астарион иным взглядом смотрит на девушку. Нет, он знал, что она молода, но чтобы настолько… Городские эльфы, такие, как он сам, взрослели раньше, но Тав большую часть своей жизни провела в изолированной деревне, где, наверняка, её защищали от любых опасностей. Остаётся только поражаться тому, как хорошо она справлялась со всем, но, видимо, и у неё есть предел. Мужчина сбрасывает с плеча руку Гейла: не крадясь, он подходит к Тав, садится рядом с ней. Эльфийка замирает, после торопливо размазывает по лицу слёзы. Нижняя губа подрагивает, и становится понятно, что девушка едва сдерживается. Будучи не самым эмпатичным существом, Астарион, однако, находит нужные слова: – Поплачь, станет легче, а я посижу с тобой. Тав громко шмыгает носом и, придвинувшись ближе, прижимается к нечеловечески прохладному телу – в нос Астариона ударяет одуряющий запах живой плоти, в которую хочется вонзить клыки, чтобы напиться, чтобы утолить, наконец, этот вечный голод. И он склоняется ниже, почти касается носом чужой шеи, а после обнимает чародейку: ощутив опору она начинает реветь уже навзрыд, хватаясь за одежду Астариона, беззастенчиво ища у него поддержку. Позже, Гейл пожалеет о том, что не он первым подсел к Тав, ведь после не на него был устремлён благодарный взгляд чародейки следующим утром: всего несколько слов, сказанных в нужное время, стали тем, что сблизило её с Астарионом.