Мрачной юности адреналин

      Вова плохо помнит, как все началось. Он вообще сейчас мало что осознает; не остается ничего, кроме пульсирующего в ушах шума и рук Кащея, его прицеленных ударов. Сцепились — почти из-за ничего, Вова вышел подышать, курил возле качалки, Кащей зачем-то выполз за ним наверх. Стоял рядом, ничего не говорил, но смотрел в своем привычном стиле, гадко — и уже это Вова посчитал за провокацию.       О том, как чуть ранее Кащей бросил ему вызов, взял на слабо, выпихнул на ринг на заведомо проигрышный спарринг, сейчас напоминает лишь саднящая губа и уязвленное самолюбие. Оно — не затыкается ни на секунду, но Вова душит, давит в себе неумение проигрывать; это по-детски, это какая-то хуйня. Понимает — если бы это не Кащей был, он бы так и не реагировал.       И все равно не может отказать себе в том, чтобы разбить лицо Кащея. Согнать ударом самодовольную спесь, заставить опуститься приподнятые в очевидной издевке уголки губ. Смотри, мол, Вовик, растерял навыки, нагнули за десять секунд.       — Ниче себе, — Кащей реагирует с задержкой, дотрагивается большим пальцем до губы и смотрит в недоверчивом веселье на то, как на нем отпечатывается кровь. Вова уже жалеет о сделанном.       А потом Кащей бьет его в ответ. И для сожалений не остается места — Вова ловит удар, утягивает Кащея за собой; вокруг темно, они катаются на снегу, как малолетки. Кто сейчас выйдет — глазам не поверит; Кащей не дерется, Кащей — обычно — только бьет. Отвешивает в наказание за проебы. Но не барахтается на земле, перехватывая чужие руки, не дышит тяжело и не дергается от завалившегося за шкирку снега.       Вова проигрывает — второй раз за день. Забывает о том, что устал, что не отдыхал еще с поезда, что Кащея недооценивать — та еще ошибка. Тот и не машет кулаками на потеху публике, не выходит на ринг, только смотрит с животным азартом; но удар у него поставленный, нависает сверху, бьет под дых так, чтобы Вова больше не позволял себе заблуждаться.       Вова закашливается, жадно ловит морозный воздух, игнорирует металлический привкус во рту и чужие руки, пригвоздившие его запястья к снегу. Для пацана поза — унизительная, для Вовы, с учетом того, что он все еще помнит и хранит в голове — откровенно вызывающая. Кащей наклоняется над ним, с носа у него прямо на Вовины щеки крупными каплями падает кровь. Тот отворачивается, зарывает половину лица в снегу, даже это лучше, чем…       — В глаза мне смотри, — говорит Кащей.       И Вова слушается скорее автоматически, скорее по привычке, чем специально.       — Че, Вов, в себя поверил? — Кащею плевать на то, что у него из носа хлыщет, на лопнувшую губу и на холод. Он не отпускает рук очевидно поверженного Вовы, растерявшего весь свой пыл, и не скатывается на снег рядом.       Вова снова закашливается, от мороза руки начинает противно щипать, но это теряется на фоне того, как сильно сжимает их Кащей. Как будто ему не хватило этой их скомканной драки, чтобы выпустить пар. Вове он напоминает бомбу с отсчетом в секунды. Раз, два, три-       Кащей передвигает одно из колен, ставит его между Вовиных ног. Подвигается ближе, давит на чужой пах, рот кривится в торжествующем, почти хищном оскале, на зубах размазывается кровь. Вову от его вида пробивает мурашками. Освещенный фонарями сверху, он выглядит почти демонически. Страшно и красиво. Вова отчаянно отгоняет от себя последнее.       — А ты не поменялся, смотрю, — Кащей ржет, давит коленом сильнее, на грани боли. Вова бы свел свои, да не может. Остается только сжимать зубы и отчаянно кусать щеки изнутри. И радоваться, что мороз берет его постыдно заалевшие скулы на себя. — Вов, ну это же неправильно. Так нельзя. Не по-пацански. А?       Вова морщится — Кащей цитирует его слова двухлетней давности, глумится, и не пытаясь скрывать. Мстит.       — А там как было, а, Вов? — имеет в виду — на войне. — Моджахедам тапки лизал — хуй не вставал?       Кащей ржет, довольный собой. У Вовы внутри все бурлит — кровь, злость, неясная обида, еще что-то, о чем он не хочет думать.       — Пошел нахуй, — он сплевывает вбок смесь слюны с кровью.       Кащей опускает голову ниже, их лица — друг к другу почти впритык. Носы почти соприкасаются. Тяжелое горячее дыхание Кащея опаляет губы.       — Обидно, наверное, слушай, Вов, — его улыбка кривая, злая. Вова не может перестать смотреть. — Два года на войне не помогли нихуя. Все так же хочется колени раздвигать за то, что по роже дают. Ты поплачь, полегче станет.       «И мне понравится» — Вова мысленно заканчивает за Кащея.       Но Вове не хочется плакать. А чего ему хочется — он никогда не скажет вслух. Он может только смотреть на окровавленные губы и тяжело дышать. Кащей ловит его взгляд, но отстраняется; из них двоих он единственный, кажется, помнит о том, где они находятся, и о том, что кто угодно в любой момент может выйти наружу.       Когда Кащей наконец отпускает его руки и встает, Вова не может понять, что чувствует. Облегчение — от того, что тот больше не читает его насквозь, не цедит с насмешкой унизительные слова прямо в лицо. Стыд — от собственного стояка, от того, что Кащей заметил. Разочарование — от того, что все закончилось на словах.       — Позорище, Вова, — Кащей не протягивает ему руку, ржет с хрипотцой, смотрит вниз. Вова не спешит вставать и не спешит смотреть в ответ. — Кошки в течке себя приличнее ведут.