Мрачной юности адреналин

      Вова продолжает щелкать семки. Уселся, блять, ногами до пола не достает. Зато рожу серьезную строить мы умеем. Не смотрит даже в его сторону, будто Кащей и взгляда виноватого не достоин. Повел пацанов, отпиздил с ними разъездовских — без него бы не посмели, не рыпались бы. А тут — авторитета нового нашли.       Смешно.       Но Кащей быковать на людях не хочет. Вова такое все равно не воспримет, особенно теперь, после войны, откуда приехал, кажется, забыв о своем месте напрочь. Либо и правда не помнит, как раньше подзатыльники от Кащея получал, либо делает вид; смотрит постоянно так, что кажется — в равные метит.       — Здесь сиди, — Кащей говорит это тихо. Толкает Вову обратно, к его ящику злополучному, и пригвождает взглядом. — Вернусь — поговорить надо. Разобраться.       Вова сразу в защиту — и взгляд холоднеет, и челюсти напрягаются. Но кивает отрывисто и садится обратно, смотрит коршуном за тем, как все выходят. Остается один в пустой качалке — это на самом деле не необходимость, могли бы после отшивания вдвоем вернуться, и все.       Но Кащей хочет, чтобы он помариновался в ожидании неизвестного.       Когда возвращается, Вова все там же. Словно и не двигался. Но семки уже не щелкает, только нервно мнет пальцы, лежащие на коленях. Кащей оглядывает его критичным взглядом — сука, и за ним пацаны пошли. Неужели правда лидера видят? В нем?       Вова дергается от звука захлопнутой двери, вскакивает с ящика.       — Где все? — он спрашивает почти требовательно.       Все еще строит из себя не пойми кого. Но видно — один на один с Кащеем он уже не так уверен и не так спокоен. И правда промариновался, кажись, во нервный какой! Это отзывается внутри злым удовлетворением.       — Ай-йй ты мой хороший! — Кащей ржет ровно три секунды — потом резко останавливается, серьезнеет, переключает эмоции, как по щелчку. — Не ссы, Вовик, нам они не нужны.       — Это почему? — сухо спрашивает Вова.       Кащей подходит ближе. В обманчиво дружелюбном жесте закидывает руку на чужие острые плечи, притягивает к себе поближе так, что Вова наверняка чувствует его дыхание на своей щеке. Морщится даже — ну, хоть в сторону рожу не отвел.       — А че мне, с пацанов спрашивать за то, что ты хуйню делаешь? Или как? — спрашивает Кащей проникновенно, а руку убирает с Вовиного плеча — но только для того, чтобы резким, дерганным движением сгрести за шкирку и впихнуть, не жалея сил, в комнатку рядом.       Вова не ожидает. От того и спотыкается, почти падает на диван, только и везет, что успевает вовремя локти выставить. Вскакивает с него обратно, и Кащей с бушующей в венах кровью замечает хмурую рожу и сжатые в кулаки руки.       Он улыбается, мол, ну, давай. Что ты там хочешь — делай.       А Вова сразу — будто шарик, иглой проткнутый. Сдувается, хоть и выглядит все еще злым, но больше — потерянным, непонятливым. Он плохо представляет, в какую сторону может пойти диалог. Кащея это веселит почти до смеха.       — То, что мы… — он останавливается. Исправляет ошибку: — Что я пацанов на Разъезд повел. Это потому, что ты нихрена бы не сделал.       — А ты спрашивал? — Кащей закуривает. Открывает новую бутылку ловким движением, пока Вова следит, не скрываясь, за его руками.       Он игнорирует вопрос. Только фыркает откровенно насмешливо.       — Пацаны много чего за два года рассказали. Ты ни в чем не разбираешься и за своих не стоишь вообще. С Разъездом… да, хуйня вышла, — Вова признает с усилием, почти цедит сквозь зубы. — Но это же потому, что ты не авторитет больше. Не уважают тебя. И ты сам заслужил такое отношение…       — Выпьем? — Кащей перебивает, протягивает бутылку вперед, сует ее Вове почти под нос. Пойло крепкое, этого — развезло бы за стакан.       — Не пью, — он слегка теряется от резкого вопроса.       — А, — Кащей понимающе кивает. — Молодец какой, а.       А потом снова толкает его на диван. Снова резко, снова неожиданно, снова успешно — Вова падает, но вскочить, как парой минут ранее, не успевает, Кащей наваливается сверху. Телом сковывает чужие движения, а пальцами зажимает нос; Вова сначала не понимает, походу, что он хочет, но рот все равно упрямо держит закрытым. Параллельно пытается брыкаться, дергает неловко руками. Выдерживает едва минуту — позорно открывает рот, почти задыхается облегчительным кислородом.       Кащей дает ему фору в пару секунд и вливает пойло. Помимо глотки оно льется по щекам и подбородку, но похуй. Похуй. Мелькает тупая мысль — сука, жалко, слизать, что ли. Представляет, как удивится Вова, и ржет, льет дальше, пока тому не приходится наконец-то проглотить.       — Су…ка!       Вова закашливается, тяжело дышит — так же, как огонь в груди, расползается румянец по его скулам и краснота под глазами. Кащей даже залипает.       — Ты ебанутый, — выплевывает Вова. Все хочет сказать что-то еще, но никак не может отдышаться.       — Ты, Вова, оборзел в конец, — Кащей сокращает расстояние между ними почти до минимума. — Знаешь, как у меня в детстве было?       Он привстает. Вова — сразу за ним, пытается вскочить, свалить подальше, но Кащей сжимает чужие плечи достаточно крепко, чтобы ему тяжело было двинуться. Они пихаются почти по-детски и бьют друг друга локтями, но Кащей находится в более удобном положении.       В конце концов у него получается насильно перевернуть Вову так, что тот утыкается лицом в неприятную обивку дивана. Коленом упереться в спину, рукой — крепко за макушку, другую ногу — в пол, для равновесия.       — Когда я хуйню делал, — продолжает Кащей. Он сам уже запыхался. Но тяжело вздымающаяся спина Вовы под его коленом ощущается лучше, чем что-либо другое. — Когда батю не слушался, в школе окна разбивал… Приходил домой — а мне он говорит: «Ты охуел, Паша! Снимай штаны», и я уже тогда понимал, что пизда мне.       От звука расстегиваемого ремня Вову панически дергает.       — Ты че… Кащей, сука… Пусти, не смешно нихуя!       — Кто смеется, Вова?       На самом деле — Кащей и правда смеется. Его душит неуместным весельем. Раньше так надо было, вон, как пересрался Вовик.       Одной рукой неудобно. Кащей убирает ладонь с чужих волос, распрямляет кожаный ремень, складывает вдвое, на пробу — бьет воздух с характерным громким хлопком.       — Не смей, — предупреждает Вова, стараясь звучать угрожающе, но голос его предательски срывается под конец. Нервничает, сучонок.       — Раз тебя папа, Вова, не воспитал, и ты по-людски не умеешь, — Кащей давит коленом сильнее. — То это все, что мне остается. Сам вынудил.       Размахивается ремнем настолько, насколько может позволить неудобная поза — и опускает на скрытую брюками задницу Вовы.       Реакция яркая. Вову будто током бьет, он шипит в диван, сосредоточенно сдерживая болезненный вскрик, а пальцами сжимает покрывало до побелевших костяшек.       — Считай, — весело говорит Кащей. — Иначе не засчитывается.       — Пошел нахуй, — сдавленным от злости и боли голосом огрызается Вова.       — Тогда ноль, — он пожимает плечами.       И бьет еще раз. Снова — по тому же месту, может, сантиметром выше.       — Ноль, — издеваясь, повторяет он. Еще. — Ноль, — еще, — опять ноль, — еще, — Володя, ну как же так! Снова ноль! Ты же так ничему не научишься!       С его обзора видно только уши Вовы. Заалевшие от стыда, красные, как спелый помидор. Он молчит, и Кащей представляет себе его лицо: наверняка кусает сейчас нижнюю губу от бессилия. Это…       Нет. Похуй.       — Один, — Вова сдается, но его голос так очевидно дрожит от чистой, искрящейся ярости, что Кащей снова смеется.       — Ну вот! Видишь, процесс воспитания уже запущен, — горло отчего-то сушит уже у самого Кащея, фраза под конец выходит скрипучей. — Уже успехи делаешь!       Вова не реагирует. Ничего не отвечает. Молчит все так же, дышит со срывами в диван, на секунду Кащей думает — блять, ревет что ли? Но нет.       Оставшиеся девять ударов так и проходят — Кащей бьет и обязательно комментирует, а Вова — только считает. Большего себе он не позволяет. Со стороны видно, как его стыд сжирает изнутри, как он хочет, чтобы все это просто закончилось.       — Десять, — он выплевывает последнее на выдохе и замирает, весь каменеет. Ожидает, когда наконец сможет встать.       На мгновение мелькает мысль — а что, если не отпускать? Посмотреть на реакцию? Что делать будет? Что говорить?       Но дурман неуместного веселья уже потихоньку сползает, и Кащей убирает колено и отступает от дивана. Наблюдает, как в замедленной съемке, за тем, как Вова быстро, стремительно встает. Он все еще спиной к нему, а когда оборачивается — Кащей не успевает рассмотреть лицо. Видит только, что оно красное до жути, когда получает острый кулак в челюсть.       Как будто он не ожидал, что так будет. Ну, конечно. Такое унижение для Вовы — полный пиздец. Зашквар похлеще чего угодно.       Они катаются по полу, пихают своими телами и так хлипкий столик, упираются ногами в стены. Но Кащей снова побеждает. В Вове — высокопроцентное пойло, с его комплекцией и фактом, что не пьет особо — развезло быстро и сильно, движения слабые, часто промахивается.       Поэтому и лежит теперь на спине, пока Кащей — на нем, пригвождает к полу запястья.       — Второй заход нужен? — он даже не злится. Челюсть — и та почти не болит.       Кащей с жадностью рассматривает лежащего под ним Вову. Его заалевшие до неправильного, слишком яркого оттенка скулы, красные, истерзанные губы, блестящие глаза. От злости и от…       — Да ладно! — он ржет почти истерично. — Батюшки! Мой ты хороший! Настолько понравилось?       — Пусти, сука, — Вова почти хрипит.       Кащей наклоняется ближе, едва не касается губами его уха.       — Сука, Вова, тут только ты.       Когда встает — Вова выметывается из качалки так быстро, что Кащей даже стакан себе налить не успевает. Оборачивается уже тогда, когда хлопает с громким звуком входная дверь.       Пиздец. Ну и дела.       В следующий раз, когда Кащей видит Вову в качалке — тот избегает ебучего ящика и просто стоит, опираясь на стену.       То-то же.