Кинцуги

Не успев ещё даже раскрыть глаз, Иселин уже растерянно хмурится, потому что тут же осознаёт две вещи. Первая — то, что ей совсем ничего не снилось. Обычно к ней приходили если не кошмарные сны, то грузные и тяжёлые, с неясной четвероногой тенью, неизменно мелькающей на горизонте. После таких снов легче включаться в состояние боеготовности и рабочий настрой — этому способствует желание как можно скорее проветрить голову. А сейчас в ней спокойно, ясно и тихо, и из этого вытекает вторая вещь: Дедлок по-настоящему выспалась. Утро заползает в нос запахом свежего, наскоро перестеленного ночью постельного белья, целует в щёки дуновением ветра из приоткрытого окна. Иселин переворачивается с одного бока на другой и обнаруживает ещё кое-что — пожалуй, самое важное. Спящая Кирра прижимается щекой к её спине и, закинув на неё ногу, обнимает её рукой. На размеренных выдохах льнёт ближе всем телом — и да, она обнажённая по пояс. В одних только хлопковых пижамных штанах, потому что, как объяснила ночью сама Кирра, спать в футболке вовсе необязательно, когда можно спать без неё. Целая череда маленьких больших открытий заставляет непроизвольно задержать дыхание. И, наверное, Иселин готова пролежать целую вечность и ещё совсем чуть-чуть вот так, в состоянии анабиоза, поделённого на двоих; сонного оцепенения, отлитого в янтаре, цвет которого обретают волосы Кирры, когда в них путаются солнечные лучи. Прямо как сейчас. Поэтому она позволяет себе полюбоваться Скай ещё немного. Тем, как непривычно расслаблены мимические морщинки на обычно таком живом на эмоции и таком безмятежном сейчас лице. И тем, как смешно она, всё ещё не просыпаясь, морщит нос и съёживается под одеялом, когда тепло в виде Иселин уходит от неё, садясь на кровати и делая мысленную пометку отрегулировать температуру в комнате на несколько градусов теплее. Иселин хочется её целовать. Но ещё больше — не хочется будить. Поэтому она с неохотой, но всё же выбирается из крепких объятий и неслышно направляется в душ. Холодная вода смывает остатки сонливости и позволяет Иселин наконец-то открыть глаза, тщательно себя осмотреть и неожиданно надолго зависнуть на своём отражении. Если у неё и были какие-то сомнения по поводу реальности произошедшего, то теперь они точно улетучиваются. Убрав с лица растрёпанные волосы и собрав их в пучок, она вглядывается в зеркало пристальнее. Склонив голову набок, касается шеи и задумчиво скользит пальцами вниз к ключицам, ощущая под подушечками укусы и синяки. Следы сиренью цветут на коже, благодаря услужливой памяти каждый обретает имя — прошепченное ночью ласковое слово. Их так много, и всех их оставила Кирра. Это даже приятно в какой-то степени… …и красиво. На губах появляется рассеянная улыбка, а в груди — ощущение, которое она ни одним определением не может описать. Оно странное и щемящее, оно во всей ней отзывается: лёгкостью в животе, слабым покалыванием на кончиках пальцев и абсолютной кашей в голове. Перед глазами замелькали смазанные вспышки-эпизоды вчерашней ночи, заставляя тереть щёки ледяной водой, чтобы хоть чуть-чуть унять зуд незваного смущения, пока Иселин пытается вспомнить, когда в последний раз у неё такое было. По всему выходило, что… никогда? Когда она, обмотав тело полотенцем, выходит из душевой, то обнаруживает, что Кирра уже проснулась и смотрит на неё, не сводя глаз. Ещё сонно щурясь, но с улыбкой и так нежно и совершенно влюблённо, что Иселин потерянно застывает в дверном проёме, а новообретённое ощущение переполняет грудную клетку и грозится пролиться сквозь рёбра пылающе рыжим звёздным огнём. ты тоже это чувствуешь? для тебя это тоже — впервые? Вопрос уже почти срывается с её губ, но вместо этого она вдруг произносит простое: — Доброе утро. Проснулась? — И между прочим, без тебя. Ты меня бросила, — Скай изо всех сил старается сделать обиженное лицо, но её выдают притаившиеся в зеленых радужках смешинки. Зацепившись весёлым взглядом за те же отметины, что Иселин оценивала в зеркале пятнадцатью минутами ранее, она, на первый взгляд совершенно не в тему, добавляет: — Мы теперь как акулы, знаешь. Дедлок приподнимает брови: — Акулы? Кирра слишком охотно поясняет: — Самец и самка активно кусают друг друга во время спаривания. — …Å herregud, — Иселин не находит, что вообще можно на это ответить, поэтому только испускает тяжёлый вздох и закатывает глаза. — Лучше скажи, который час. — Девять, кажется. — Fæn, — она разочарованно-удивлённо озвучивает вслух мысль, которая приходит к ним обеим одновременно, — мы пробежку проспали. Проспали. Так непривычно ощущается на языке — на своём собственном, а не с уст того же Гекко или, допустим, Джетт. Просыпаться минута в минуту — первый же навык, вбиваемый в новобранцев армией. — Сегодня разрешаю пропустить, так уж и быть, — но Скай, традиционно встающая раньше всех будильников, этим утром тоже не хочет выбираться из-под одеяла. — Ночью неплохое кардио получилось. И почему-то она сразу же отводит глаза в сторону, зелень которых подёргивается лёгкой задумчивостью, словно глупая шутка наконец всколыхнула тот молчаливый вопрос, который висел в воздухе с самого момента их пробуждения. нам нужно это обсуждать? И в этом смятении Иселин видит ту самую, такую целительскую готовность попрать, принести в жертву все свои чувства и отступить. Притвориться, что все ночные признания были ничем иным, как послеоргазменной блажью, что это всё было случайностью и моментом, что сейчас они встанут с кровати, заберутся назад в броню своих кодовых имён и номеров и продолжат существовать рядом друг с другом в непонятных границах передружбы-недолюбви, и… Всё, хватит, думает она, отгоняя рукой ворох непонятно откуда взявшихся дурных мыслей, наконец опускается на кровать и ложится рядом, обнимая Кирру со спины. Боязнь любить наконец исчезла; и если этой ночью они бросались в чувства с головой, обнажая не только друг друга, но и свои уязвимости, то сейчас наступает тот самый момент, чтобы принять их в себе, словно облачиться в новый доспех крепче прежнего. — Я от своих слов не отказываюсь, elskede min, — мазнув губами по виску, твёрдо говорит она, подкрепляя свои слова и намерения в хорошем смысле мёртвой хваткой объятий, захочешь — не уйдешь. Хорошо, что Кирра не хочет; благодарно выдыхает, заметно расслабляясь и неловко ворочаясь в кольце рук. — И всё-таки я перестаралась, — виновато тянет она, когда снова обращает внимание на разукрашенные ею же плечи и шею Иселин, и ни черта ей, естественно, не стыдно, в глазах даже проскальзывает намёк на какую-то довольную гордость; тем не менее, она быстро говорит: — Я их вылечу, мне только нужно сходить к себе за… — Не нужно, — Дедлок мягко прерывает её оправдания; тихо, но не шёпотом, потому что к разговору во весь голос не располагает сама атмосфера — полусонное, тёплое марево комфорта. — Не надо это лечить. Мне нравится. Акулы… так акулы. На родине она относилась к философии хюгге со скепсисом, считая её чем-то вроде маркетинговой выдумки для туристов, не более. Наслаждение моментом и простыми радостями жизни, значит? А она и вправду наслаждается, пока Скай, устроившись у неё на плече, проигрывает борьбу с сонливостью. Хорошее настроение пузырится внутри, как шампанское, и требует неслыханных ранее глупостей — обниматься, целоваться и не думать о том, что уже завтра снова нужно будет брать в руки винтовку и возвращаться в круговорот бесконечной войны — естественное состояние для них всех. Но это всё потом, не сейчас; сейчас существует только этот момент и ничего больше. Почему-то вспоминается самое начало. То, как внезапно оказалось волнительно обнажать имя. Представляться не своим позывным, не пытаться из последних сил держать ледяную маску, а вскрыть, как тайну: «Иселин. Иселин Солем». И продолжения никакого нет. И то, как внезапно оказалось приятно — когда в ответ она, улыбнувшись, сказала обращаться к ней тоже по имени. Не сказала, не указала — попросила, не забыв ввернуть смешливое «говорила же тебе, подруга, давно пора. Так гораздо проще. И приятнее.» И это действительно оказалось до смешного просто. Древние скандинавы верили, что в именах заключается сила; а его произнесение дарует безграничную власть над человеком, возможность наложить проклятие и причинить ему непоправимый вред. Конечно, это не больше, чем мифы. Но, наверное, с этого и начинается влюблённость — когда ты чувствуешь, что твоё имя в безопасности во рту у этого человека. — О чём думаешь? — хрипло окликает её Кирра спустя пару минут или пару часов. — Я? Я не думаю, — отзывается Иселин эхом, — я смотрю. — Н-да? — зевок. — На что? — На кого, — поправляет она. — На тебя. — И что я? — Женщина, которую я люблю, — неспешно объясняет Иселин, рассеянно накручивая рыжую прядь на палец. Да, она любит, и признаваться в этом вслух с каждым разом всё легче. — Красивая. Почти голая. В моей кровати. Что может быть лучше? Кирра поднимается и садится, потягиваясь. Тонкое одеяло цепляется за её плечо, повисая на манер римской тоги — пробивающийся сквозь имитацию жалюзи свет солнца рисует нимб за её головой, делая её ещё больше похожей на божество. Если бы Иселин могла зазернить, запечатлеть в янтаре какой-то визуальный образ из воспоминания, она бы выбрала именно этот — и обязательно вместе с ощущением горящих ушей от вида красных полос и почти незаметных следов от зубов на мощной загорелой спине. Не рассматривать не получается. Но пока что по ней пробегает только внезапная прохлада, когда жар чужого тела безмолвно ускользает, и она, приподнявшись на локтях, смотрит с непониманием, почти что волнением: — Я… что-то не то сказала? Кирра оборачивается через плечо, и на её лицо вновь возвращается веселье — широкой улыбкой и паутиной морщинок в уголках глаз. — Бо-оже мой, — растягивает она гласные, — я что, только что услышала флирт? От тебя? — Я просто констатирую факты. Кирра ухмыляется — совершенно по-лисьи. Конечно, она вовсе не хитрая и не скользкая, как издавна принято думать про лис, но что-то неуловимо лисье в Кирре точно есть — и это остаётся для Иселин задачкой со звёздочкой, которую под силу разгадать только ей. Или же не разгадывать вовсе. Удивительно, как один человек может сочетать в себе принципиально разные качества. Казалось бы, только что Скай прятала от неё глаза, переживая, что после всего, что было, её сейчас возьмут и отвергнут (как ей вообще могла прийти в голову такая глупость?), а теперь уже всё возвращается на круги своя, к привычным подшучиваниям. — Всё-таки ты забавная, Исе, — подтверждает Кирра её мысль, — А дразнить тебя ещё веселее, уж больно быстро ведешься. — Du er… — Дедлок падает обратно на кровать, еле сдерживаясь, чтобы не запустить в Скай ближайшей подушкой. — Просто замолкни уже, ладно? Комната взрывается отдохнувшим, искренним смехом. Всë же у них выходной — событие редкое. А такой выходной у них двоих и вовсе впервые. Пожалуй, всё-таки можно немного расслабиться. И попытаться принять до конца новую реальность, в которой Кирра перед тем, как тоже уйти в душ, медленно и тягуче целует её, а после душа роется в её шкафу и натягивает на себя серо-голубую футболку на размер больше. Да, пожалуй. К ней можно привыкнуть.