Кинцуги

это не шутка, тебе не мерещится:

кто-то полюбит все твои трещины

может, с утра, а может, лишь к вечеру

кто-то полюбит все твои трещины

ночью придёт сновидениями вещими

тот, кто полюбит все твои трещины

может, мужчина, а может быть, женщина

та, что полюбит все твои трещины

бюро — трещины

Дедлок не доверяла врачам. Точнее, мало верила в их поголовное и всеобъемлющее человеколюбие; стереотип почти разрушила Сейдж, ангел во плоти, определение слова добродетель — и она же возродила и укрепила его листами бронебойного железа одной только до омерзения сочувственной фразой: — Я могу восстановить твою руку. Дедлок тогда едва подавила желание хрипло, лающе рассмеяться. Вот уж правда — получая чудесные силы, рискуешь однажды заиграться в богиню. А иначе как, как могла женщина, наверняка дававшая врачебную клятву не навредить, абсолютно серьёзно предложить одним взмахом руки стереть все те человеческие жизни — жизни сестёр и учёного — что стояли за тем, чтобы Дедлок сейчас стояла здесь на своих собственных ногах? Не все раны поддаются лечению. Время не лечит шрамы, но учит с ними жить; однако Сейдж выше законов времени — и то, что для Иселин осталось единственной памятью, для неё, кажется, могло стать просто одной из тысяч успешных операций. Выходя, Дедлок захлопнула за собой дверь. И поэтому, впервые увидев Скай на пороге медицинского крыла, она ожиданий не строила. Легко было верить в то, что она, искалеченный, раненый зверь, просто попала под воздействие очередного приступа жалости от очередной целительницы к её персоне, что в конце концов и этой дружелюбной рыжей австралийке (она же из Австралии, да?) наскучат изначально обречённые на провал попытки исцелить её, и она тоже пойдёт дальше спасать других несчастных во имя своих так называемых идеалов, за которыми наверняка скрывается самый обычный человеческий эгоизм. В особо запущенном случае — синдром спасателя. Но по прошествии времени приходит осознание, что Скай на целительницу совсем не похожа. Дедлок не знает никого, в ком бы одновременно умещались ненависть к человечеству за всё, что то сотворило с породившей его планетой, некая отчуждённость по отношению к практически каждому человеку в частности и вместе со всем этим трогательная, самотверженная любовь ко всему сущему. Великая восстановительница бросала всю себя на алтарь будущего природы и людей ещё задолго до Протокола, быть может, даже ещё до Первого Света, прекрасно зная, что по достоинству её жертва никогда оценена не будет. Да и о самом Протоколе мало кто вспомнит даже после снятия грифа секретности. Вероятно, альтруизм Скай стелется гораздо дальше её, Дедлок, понимания. Вероятно, Скай гораздо человечнее умеющей воскрешать людей Сейдж. А ещё… Скай её не жалела. Никогда. Не жалела, даже когда просыпалась по ночам от криков от очередного кошмара из соседнего спального мешка, даже когда, сосредоточенно хмурясь, облегчала своей магией фантомные боли, беззлобно отчитывая Дедлок за то, что та всегда терпела до последнего, прежде чем наконец обратиться к ней за помощью — всё равно, не было того тошнотворно сладковатого сочувствия ни в её словах, ни во взгляде, ни в действиях. Было только понимание — потому что если кто во всём Протоколе и мог понять Дедлок, то только единственная агентка, которая так же, как и она, сознательно и добровольно хранила шрамы на своём теле. Не сразу, но Иселин доверила ей врачевать свои раны — и не только физические. Тёплое сияние способностей Кирры, стекающее с её мозолистых ладоней солнечным светом и летним ветром, и непринуждённое общение прощали ей все неудачи и ошибки, напоминали ей, сросшейся со своим хитиновым бронежилетом закалённой наёмницы, о её человеческом начале; наконец, нужда в обороне отпала — и стало так умиротворяюще спокойно просто быть рядом, дружить с такой удивительной женщиной, прикрывать друг другу спины в бою и пить с ней крепкий травяной чай из одного термоса у походного костра. Этого оказалось достаточно. До какого-то момента. А потом… можно сказать, Иселин просто не повезло. Кирра врезалась ей под дых — всей своей сутью, от начала и до конца. Последнее, что Дедлок планировала в этой, одним днём повернувшейся на сто восемьдесят градусов, новой жизни — влюбляться или, того хуже, заводить отношения. Суровая выдержка, расчётливая осторожность, выверенная рациональность в каждом действии — вот то немногое, что у неё осталось, и за что она собиралась держаться всеми четырьмя тремя конечностями и остатками разума. Но с недавних пор ей приходится, уступая, идти на поводу у чувственной части себя, которая, как оказалось, уцелела, выжила, пока Иселин думала, что давно её похоронила — где-то среди снегов Норвегии, гораздо, гораздо раньше Хранилища. А Кирра её будоражит. Иселин впервые за долгое время чувствует себя живой. И если бы только она сумела доверять до конца — она бы предложила Кирре всю себя: на ладонях, на коленях, в раскрытых руках; смотри же, во все глаза смотри, вот она я перед тобой, настоящая… В какой-то момент Дедлок уже решила было, что это полный провал и ей пора вешать винтовку на гвоздь и уходить на пенсию. Для солдата любые эмоции, кроме гнева — рудимент и атавизм. Но сама по себе Кирра не была провалом. И той ночью, когда Иселин, обессиленная, рыдала в её объятиях, и во все другие дни Кирра, кажется, действительно принимала её такой, какая она есть, не пытаясь починить или залезть ей в душу, чтобы навести в ней порядок — и поэтому проникла туда безо всяких усилий и совершенно естественным образом поселилась там осколком вечной весны. Всё будет хорошо, словно говорили эти невозможные зелёные глаза и весь язык её тела, а если нет — сделаем так, чтобы стало. Вместе. И говоря о языке тела… На Скай было сложно не смотреть. Она была красива какой-то дикой, резковатой, необузданной красотой, и это, должно быть, считалось среди агентов Протокола общеизвестным фактом; Дедлок теперь было трудно судить. Потому что она соврала бы, если бы не признала, что смотрела на Скай совершенно другими глазами с того момента, как между ними что-то изменилось и перешло на иной слой восприятия. С возрастом Иселин осознала, что ей необходимо сначала узнать человека поближе, прежде чем почувствовать влечение; и теперь это ощущалось так, словно кто-то снял с предохранителя шуточный игрушечный пистолет и выстрелом запустил в её голову конфетти всех тех мыслей, которые она старательно запрещала себе даже начинать думать, глядя на Кирру. Вот как сейчас — в поле периферии зрения. Изгибы тела и черты лица Кирры только вблизи мягкие; а в десятке метров расстояния её силуэт — бери и режься. От красивого, чётко вычерченного профиля — к покрытым золотой пыльцой веснушек плечам; а когда взгляд достигает обнажённого рельефного живота — Иселин непроизвольно сглатывает, жалея какую-то секунду, что в тренажёрном зале нельзя спрятать эмоции в плотный тёмный шарф. Облизывает вскользь брошенным взглядом сухие, покрытые ровным загаром мышцы; давится водой и осознанием, что хотела бы видеть их поближе, не скрытыми под одеждой, в любой позе на любой из поверхностей. Под собой или даже над — без разницы; и так же одинаково стыдно признаваться самой себе в самых низменных желаниях. Иселин не позволяет фантазии разыграться прямо сейчас, но и отрицать очевидное глупо: её влечёт. Влечёт идея того, чтобы подойти ближе, притянуть Кирру за талию к себе, зарыться носом в копну волос цвета осенних листьев, вдыхая запах, а затем уже трогать, касаться, зажимать (или даже позволить зажать себя), целовать и любить. Даже если с тем, чтобы произнести последнее слово вслух, у неё до сих пор ещё ничего не вышло, хотя она правда пытается, но… Кирра оборачивается. Машет рукой в приветствии — сегодня они тренируются раздельно — и размашисто утирает полотенцем льющийся со лба пот. Иселин не успевает отвернуться; Кирра в лёгком удивлении вскидывает брови и едва склоняет голову набок, вопросительно наблюдая за ней. Понимание, что её поймали с поличным, обжигает кончики ушей. И прежде чем Скай разрывает зрительный контакт и возвращается к обсуждению кардиотренировок с Харбором, Дедлок замечает в зрачках её глаз то, что подсознательно боялась и одновременно больше всего надеялась увидеть. Взаимность. Почти зеркальное отражение её внутреннего сумбура эмоций, вплоть до интереса: судя по тому, как её взгляд сначала соскользнул на бёдра и тут же взлетел выше, прямо к вороту облегающей тёмно-синей водолазки, а на лице промелькнула едва заметная улыбка, которая, зная Кирру, несёт в себе ровно в два раза больше смыслов, чем Иселин в состоянии вынести. Она прокручивает перед глазами эту улыбку на протяжении всей вылазки в Венецию — так удачно подвернувшейся ей под руку возможности окончательно собраться с мыслями; и в один из вечеров, когда за починкой сенсоров эти самые мысли совершают полный оборот и снова возвращаются к Кирре, Иселин наконец решается. Считает до десяти, до двадцати, до ста; кровь приливает к щекам и стучит в ушах, хотя неловкость и стыд — далеко не те эмоции, которые она привыкла испытывать. А ещё забыла, что нужно делать в таких случаях. Как себя вести. Может, и не знала толком никогда. Стоит признать — она откровенно плоха… в симпатиях и проговаривании чувств вслух. Наверное, это странно для двадцати семи лет, но для человека с её прошлым и карьерой — почти приемлемо. Чтобы отрезвить себя, ей приходится закусить щёку изнутри. Лёгкая боль помогает быстро расставить всё по местам, и очевидным остаётся только одно: да, она действительно хотела бы поддаться. Осмелиться ослабить контроль. Возможно, распахнуть душу. Кирра стоит того, чтобы рискнуть. Иселин делает последний глубокий вдох и, наконец, берёт телефон в руки.

От: Дедлок

Кирра, твоё персональное расписание на сегодня ещё в силе? Сейдж не назначала тебе дополнительных тренировок?

От: Дедлок

Нам нужно кое-что обсудить.

От: Дедлок

Не представляю возможным дальше игнорировать то, что я испытываю по отношению к тебе.

От: Дедлок

Потому что

От: Дедлок

Потому что я запуталась. И, признаюсь, имею крайне слабое представление о том, как правильно к этому подступиться. Как не… остановиться в моменте.

От: Дедлок

fæn

От: Дедлок

почему это так сложно

От: Дедлок

Мне действительно очень комфортно с тобой. Просто быть с тобой, без физической близости, но учитывая характер того, что я всё чаще представляю у себя в голове думая о тебе и о нас, я

[Вы удалили данное сообщение]

От: Дедлок

…

От: Дедлок Я буду у себя после десяти вечера.

От: Дедлок

Просто зайди ко мне, пожалуйста.

***

Сначала Кирра не верит. Несколько раз переспрашивает, а потом мокнет под душем и долго моет руки. От предвкушения сводит живот, она постукивает пяткой о кафель и плещет в лицо холодной водой, но всё равно дико волнуется. Что может пойти не так? С Иселин — всё. Это не совсем ПТСР, но бесконечное минное поле из флешбеков; тут нельзя быть резкой, нельзя переть напролом, как она привыкла, одно неосторожное слово, движение, шаг в сторону с протоптанной тропинки доверия — и вскрывшиеся раны снова исчезнут за пуленепробиваемой бронёй. По этой тропе Кирру ведёт охотничье чутьё, и она вслепую нащупывает путь, кроме жизненного опыта слушая лишь почти безупречную врождённую интуицию. Та, пристально глядя на неё отражением в зеркале, ироничным оскалом усмехается в лицо: «Вперёд, Фостер. Ну, смелее, неужели ты испугалась?» Нет, сейчас ей не страшно. У Скай были разные люди, и мужчины, и женщины, но интимная близость была обычным удовлетворением потребности, тем единственным исключением в её моральном компасе, где она всё-таки ставила своё удовольствие выше чужого — и без какого-то глубокого смысла. Без особой заботы о партнёре и какой-либо эмоциональной вовлечённости в процесс. Последняя попытка — почти неправда, почти бред из фазы быстрого сна, давно забыто, стёрто годами и уже никогда не всплывёт. А вспоминаешь — сразу зажмуриваешься, мотаешь головой и сжимаешь кулаки. Йору никогда не умел обсуждать чувства, не хотел, сбрасывая колючую скорлупу, обнажать свою суть. Не знал, что говорить, и тогда. Зато, как оказалось, прекрасно знал и виртуозно умел исчезать наутро, не отпирая дверей и всё ещё не говоря ни слова. Что у них было — да почти ничего и не было, были только пара найденных в тумбочке презервативов и в кровь искусанные губы. И случайная, почти отчаянная, замешенная на безбашенной юности и страхе неизвестного двух завербованных практически в одно время радиантов-одиночек, связь. Которая разорвалась сразу же, стоило им приглядеться друг к другу чуть ближе. После этой ситуации Скай уже окончательно убедилась в том, что… да, так бывает. Не все люди рождаются с нуждой в своей второй половинке. Хоть кто-то же должен быть целым, чтобы сосредоточиться на спасении мира хотя бы во благо тех самых неполноценных людей. Впрочем, её, предпочитающей свою стаю оживших деревянных фигурок общению с кем-либо ещё, такой расклад вполне устраивал. А потом она встретила Дедлок — и всё изменилось. Не физически, морально, потому что её чуть ли не впервые настолько сильно потянуло к самому человеку, к личности, к Иселин. Словно эмоции, копившиеся где-то глубоко внутри целые годы одиночества, наконец нашли выход в том, как Иселин смягчалась по отношению к ней — постепенно, настороженно, но неизбежно подпуская к себе ближе. Кирра не спешила. Выжидала, привыкала, принимала. И совершенно точно впервые в жизни готова была загнать все свои плотские и не очень желания куда подальше. Даже несмотря на то, что иногда хотелось уже лезть на стену от того, что вроде как встречаться, иногда спать в одной кровати и даже время от времени целоваться с женщиной, буквально выглядящей как земное воплощение скандинавской богини (даже если она сама никак не хочет этого признавать), но не заходить дальше этого ощущалось совершенно невозможным. Но Кирра твёрдо не хочет настаивать и торопить события. В этот раз её желания совсем ничего не значат; пусть это станет инициативой Иселин, и тогда она с удовольствием ответит всей своей взаимностью. Так, как это стало её инициативой сегодня. Хотя даже если не стало бы, если бы Иселин больше никогда не подняла эту тему — в этом не было большой беды, и это тоже в своём роде было чем-то совершенно новым. У Кирры такого ведь ещё ни разу не было — чтобы желание эмоциональной близости с кем-то брало верх над желанием близости физической. Иселин хотелось любить. Об Иселин хотелось заботиться — не в привычном понимании слова, стальные охотницы выживают даже посреди мёртвой снежной пустоши — а просто быть рядом и иногда напоминать друг другу, что они всё же в первую очередь люди, а не оружие. Загвоздка заключалась в том, что Кирра нуждалась в Иселин не меньше, чем Иселин в Кирре. Потому что ещё никто и ни разу одним только своим присутствием не давал ей ощущения, что она может всё. Вот вообще всё. Что быть собой достаточно. Что не надо прыгать выше головы, тренироваться до изнеможения, выжимать до последней капли себя и свои силы и наступать на горло себе и своей независимости в нелепой попытке вписаться в коллектив. Не нужно даже заполнять тишину — с Иселин было так же уютно молчать, как и ворошить былое и настоящее за разговорами. Думать о себе в самую последнюю очередь Кирра привыкла давно. Обязывало сначала осевшее грузом на плечах рвение защитить и сберечь, которое впоследствии после подписания контракта ещё и ощутимо прибавило в весе. Но впервые в жизни желание любить, беречь и всячески защищать диктовал ей не зов долга с одним-единственным аргументом «надо», но собственное сердце. И что было ещё неожиданнее — ей захотелось стабильности. Ей, одиночке по натуре, понадобилось вдруг быть уверенной в том, что в любой ситуации и обстоятельствах, что если у неё вдруг иссякнут силы бежать по жизни вперёд и по вертикали путеводным светом для других, рядом окажется чьё-то крепкое плечо, окажется кто-то, кто безусловно будет на её стороне, что бы ни случилось. Иселин на эту роль подходила идеально; она уже была такой, когда они не то что ещё не встречались, даже толком дружить не начали — так только, едва-едва перешли уровень дружелюбных друг к другу коллег. Вспомнить, к примеру, тот случай, когда Дедлок, увидев, в каком состоянии Скай спускалась по трапу среди других агентов после едва не проваленного задания, молча помогла ей опереться на себя, повела за собой в свою комнату и, не терпя слабых возражений, принялась обрабатывать ей раны — требующие к себе немедленного внимания и в то же время недостаточно серьёзные, чтобы беспокоить хлопочущую у трупов Сейдж. Кирра тогда упрямилась и протестовала, только чтобы позже, гораздо позже, с удивлением осознать, что наедине с Иселин она может, наконец, если и не закончить свой бег, то хотя бы замедлить шаг или и вовсе ненадолго остановиться. Расслабиться. И впервые в жизни почувствовать под рёбрами не только потребность оберегать, а ещё и мимолётную возможность оказаться по другую сторону баррикад. Оказаться той, кого оберегают. И если бы Кирра верила в судьбу — решила бы, что их с Иселин, таких беззащитных в своей силе, способных помочь кому угодно, помочь друг другу, но только не самим себе, свела вместе именно она. Её собственные шрамы давно зажили. Теперь же она готова была стать тем целительным бальзамом, который заживил бы Иселин её душевные раны, той силой, которая помогла бы ей преодолеть такую вздорную, такую неправильную ненависть к себе. И, если понадобится, любить её за обеих. Вот такого не было. Ни с Йору — с Йору, говоря откровенно, было никак — ни с кем-то до него. Иселин, она ведь… Кап. Другая. Так не похожа на других. Кап. Так похожа на неё. Кап. С последней каплей Кирра возвращается в реальность, выключает кран и выпрямляется. Секундная дилемма — выйти в одном полотенце или всё-таки одеться, выбрать второе, послать отражение к чёрту, вытереть взмокшие ладони о бёдра, глубокий вдох, и она готова покорять горы. Точнее, одну конкретную. — В следующий раз спим у меня, — говорит она, тщательно закрывая за собой дверь. Почему-то в ней всегда просыпалась излишняя аккуратность, стоило ей хоть на долю секунды ощутить себя не в своей тарелке. — У тебя пиздец как холодно. — Не ворчи, — Дедлок благодарно подхватывает отвлечённую тему. — Сейчас согреемся. Наверное, надо было зажечь свечи?.. — Иселин, — у Кирры неожиданно получается уместиться на самом краешке прогнувшегося матраса. — Ты не обязана, помнишь? Не заставляй себя делать то, чего не хочешь, или то, к чему не готова. — Я не заставляю, — Иселин отрицательно качает головой. Зелёные глаза смотрят на неё спокойно, внимательно, в упор, и под ними попытка неловко бравировать тает сама собой, как и любая, даже самая сдержанная из её масок. — Я правда хочу попробовать. С тобой. Я хочу… И замолкает, не договорив. Мысли мельтешат в голове, будь Иселин сейчас хотя бы вполовину такой же сильной, как на поле боя — она смогла бы поймать за хвост хотя бы одну и выложить всё как есть, смогла бы сказать что-то вроде: хочу тебе доверять. хочу быть ближе. хочу больше этого не бояться. Она смогла бы даже ляпнуть прямолинейно-пошлое хочу тебя, но снова, снова слова ещё на полпути рассыпаются бесполезными бусинами букв, и ей остаётся только пристыженно молчать и сверлить глазами стену, подтянув ноги к груди. — Эй, посмотри на меня… Всё хорошо. Давай… давай договоримся так, — в реальность её возвращает ладонь, накрывшая колено мягко и ободряюще; точь-в-точь так же, как Кирра сейчас старается подбирать слова. — Мы просто попробуем. В твоём темпе. И если я что-то делаю не так, то ты меня останавливаешь, и на этом точка на сегодня. Идёт? — Идёт, — эхом соглашается Иселин. — Просто попробуем. И следом: — Выключишь свет? — Конечно. Тихо щёлкает выключатель, и за запертой металлической дверью всё наверняка по-прежнему, идёт своим чередом: живёт мир, живут люди, живёт Протокол; и даже если через десять секунд обратного отсчёта обрушится планета, будет поглощена зеркальным двойником без остатка, к ним это не будет иметь никакого отношения. Что бы сейчас ни случилось там, снаружи — они останутся здесь, в прохладной темноте комнаты, в абсолютном вакууме их личного маленького мира, поставленного на паузу. Полумрак хоронит минуты. Экран на стене поставлен на режим обычного вида из окна, в нём отражается небо — тихое, необычно безоблачное, полное звёзд, какого уже почти не увидеть с Земли, застланной световым шумом мегаполисов; но сегодня будто сама природа с небесным сводом сговорились за их спинами, решительно весь мир сделал им такую поблажку — подарил нечестный, читерский вечер. Ночь. Скай мерещится — что это, если не хороший знак? Слышится выдох. С таким встречают верную смерть без патронов в магазине или готовятся рассказать самую личную тайну. — Готова? — вполголоса спрашивает она, вдыхая ртом горячий, один на двоих воздух. Тихое «угу», шуршание простыней, и крошечный мирок снова приходит в движение. У Иселин губы сухие и жёсткие, её пальцы гладят шею, притягивая ближе, действуя первой, но она прихватывает мягкие и горячие, тронутые тонким шрамом губы так осторожно, словно не целовалась никогда в жизни. Кирра отвечает, касаясь ладонью щеки и вслепую, по памяти обводя на ней пальцем четыре симметричные точки татуировки. Даже поцелуй — уже другой. До сегодняшнего дня это всегда были маленькие шажки на ощупь в темноте, поцелуи-проверки всё сильнее размывающихся границ между ними, карандашными заметками на полях — что можно, что нельзя. Были и вытекающие из первых поцелуи-вопросы: что сделаешь ты, если я сделаю так? Этот же больше напоминает шёпот, робкий и полный страха. Потому что Кирра соврала отражению. Потому что ей тоже страшно, потому что любовь сама по себе настолько страшная штука, которая приходит, когда ей вздумается, наплевав на свистящие в воздухе пули, и забирает своё, вынимая из груди сердце и вкладывая в чужие руки, мол, бери, делай с ним, что только захочешь; твоё оно теперь. Безраздельно. Но Кирра боится не этого. Сейчас, когда между ними не осталось ничего, кроме двух тонких слоёв ткани, её пугает немаленькая вероятность того, что даже такая могущественная вещь, как любовь, окажется слабее всех тех жизненных обстоятельств, которые они скопили шрамами на телах за столько лет своих жизней. Иселин говорит прямо ей в губы, даже не отстраняясь: — Дай мне минуту. Скай удивлённо наблюдает за тем, как она хватается за воротник пижамной рубашки. Но проходит минута, вторая, а Дедлок не двигается с места, опустив глаза и сжав ткань в пальцах с такой силой, с которой утопающий хватается за спасательный круг. — Хочешь, я её сниму? — вырывается у Кирры. Она мысленно отвешивает себе подзатыльник — сама же не хотела ни в чём торопить — но к её удивлению, Иселин, коротко кивнув, соглашается. Их губы снова соприкасаются, едва-едва, отвлекая их обеих; Иселин, прикрыв глаза, скромно целует каждый уголок губ по очереди, потому что если она сейчас сосредоточится на том, что именно Кирра делает с её одеждой, то точно тронется рассудком. А пока целуешься — можно не думать. — И правда прохладно, — рассеянно отмечает она, неловко оглаживая чужое плечо. Кирры физически не хватает на ответ — она обращает внимание на обнажившийся разлёт ключиц, соединяющихся в округлую впадинку, в которую взгляд влипает моментально и безнадёжно, а это она расстегнула только две верхние пуговицы; руки дрожат и не слушаются, а в горле стоит ком, но вот она наконец справляется, побеждает оставшиеся три-четыре-пять, рубашка послушно следом открывает и грудь, и живот, и заметный напряжённый пресс, и стекает по рукам вниз, и всё, больше ничего не остаётся. По крайней мере, выше пояса. Только в этот момент Кирре в глаза бросается отсутствие на Иселин лифчика. Отрезала себе путь к отступлению?.. Иселин медленно ведёт плечами, пытаясь привыкнуть, стараясь найти, куда себя деть. Вздыхает шумно, так, словно не рубашку сняла, а сбросила змеиную чешую, пока Кирра так же шумно сглатывает и молча убирает руки, не смея ни отвести глаз, ни опустить их ниже, как бы предательски ни съезжал взгляд. Это приятно, это окрыляет — осознание, что та самая колючая, не подпускающая к себе никого и на снайперский выстрел Дедлок очень медленно, ещё сомневаясь, но всё же ей открывается, вместе со всеми своими шрамами. Шрамы… Только теперь Скай удаётся их рассмотреть как следует. Лунный свет рассеянно ложится на спину и плечи Иселин, выхватывая из темноты сине-зелёные разводы, щупальцами расползающиеся от исполосованного рубцами левого плеча по телу и шее. Те, что тянутся к сердцу, мерцающе, едва заметно светятся под бледной кожей. Это сама смерть течёт по венам Дедлок циановым цветом; та самая, что тогда, в Хранилище, сумела подкрасться вплотную, отравить радианитом кровь, но всё равно осталась ни с чем; Кирру завораживает, гипнотизирует её бессильное свечение. Вот она, красота — в преодолённой, отвергнутой смерти. Залюбовавшись, она молчит, кажется, слишком долго; от отсутствия реакции Иселин нервно сутулит плечи, машинально прикрываясь рукой. Она без протеза — и это оголяет её куда больше отсутствия рубашки и белья. — Не надо, — Кирра мягко, но настойчиво убирает чужую руку, оставляя мимолетный поцелуй на шершавых костяшках. — Не прячь их. Ты очень красивая с ними. Как цветок. От её слов Иселин напряжённо застывает, и спустя два удара сердца кивает самой себе, словно на что-то решаясь. Кирра внезапно робеет, когда её руку не отпускают, а перехватывают за запястье и тянут назад, на себя, укладывая её ладонь на своё левое плечо. — Ты можешь… можешь потрогать, — глухо произносит Иселин, с заметным усилием, не глядя в глаза. — Они не ядовитые. Не бойся, — пытается подбодрить слабой улыбкой, но не получается; страх всё ещё опутывает обеих липкой паутиной. Оцепенев, Кирра перестаёт даже дышать — лишь бы не спугнуть. Лишь бы не разорвать по ошибке вместо паутины тончайшую серебряную нить доверия. Ей, в самом деле, стоило бы устыдиться сейчас своих огрубелых, мозолистых пальцев, испугаться причинить ещё больше боли, прикоснувшись к оголённой коже чересчур сильно. Но она прикасается — бережно, почти благоговейно; очерчивает рельеф ключиц, слегка гладит по лопатке, проводит всей ладонью по тому, что осталось от руки ниже плеча, предусмотрительно не спускаясь до конца. Ещё никогда ей не было настолько непривычно и боязно вот так трогать тело другого человека. Бледный мрамор кожи с малахитовыми прожилками радианита ещё никогда не казался настолько истерзанным, настолько хрупким — и настолько же великолепным в своей непоколебимой уязвимости. Но она и не сдаётся; смелея с каждой секундой, упорно гуляет касаниями там, куда пока разрешили и пустили, обводит подушечками контуры каждого рубца, каждого неонового перелива, изучая и запоминая. Рядом слышится только неровное, встревоженное дыхание. Иселин прямая до сведённых лопаток, напряжённая, как натянутая тетива; ресницы дрожат, желваки ходят, а на левой щеке оживает радианит, выдавая её с головой — ей очень страшно, очень близко, очень, чрезмерно, слишком интимно и доверительно; ей всё это даётся крайне тяжело, но она всё-таки не отступает, переступает через себя, и Кирре очень хочется с очередным прикосновением шепнуть ей что-то вроде я так тобой горжусь, но любые слова сейчас кажутся совсем не к месту. Что-то совершенно невообразимое творится в эту густую, без единого облачка звёздную ночь. Кирра задерживает взгляд на маленьких очаровательных родинках, тут и там рассыпанных по телу ещё одним узором, который тоже теперь хочется выучить наизусть, зацеловать, мазнуть языком по каждой тёмной точке, слизать и попробовать на вкус — нормально ли это? Вряд ли; она с трудом осознаёт, что именно с ней происходит, но сейчас ей мерещится, что эти родинки вместе с зеленоватыми волнами шрамов складываются во что-то невероятно красивое; словно звёздное полотно раскинулось на этих широких бледных плечах — сколько же они пережили, сколько на себе выдержали? Когда тёплые пальцы касаются шеи, Иселин вздрагивает с резким выдохом — и Кирра тут же отводит руку. — Больно? Дедлок пару секунд не шевелится, прислушиваясь к ощущениям, и медленно качает головой. — Скажи честно, — шёпотом спрашивает она, сквозь комок в горле. — Противно? — А должно? — абсолютно серьёзно, без капли усмешки, Скай так же шёпотом отвечает вопросом на вопрос. — Мне совсем не важно, какие они, Иселин. Не важно, что они означают — силу, слабость, твои ошибки или твои успехи. Они часть тебя. Я люблю тебя вместе с ними, такую, какая ты есть. Понимаешь? От душного, тяжёлого, налившегося обоюдным волнением, словно грозовая туча, сгустившегося воздуха в комнате её буквально потряхивает, поэтому у неё немного дрожит голос; но вот Иселин перед ней зачем-то нервно, хрустнув позвонками, трёт шею — и внутри Кирры что-то с таким же хрустом трескается. Лишая возможности ошарашенно переспросить, она подаётся вперед, практически утыкаясь в шею носом; аромат чужой кожи, покрытой мурашками и лёгкой испариной, опьяняет, и она несмело, пробующе касается губами самой широкой размытой линии на плече, мгновенно вспыхивающей в ответ ярким цианом, ещё одним поцелуем поднимается по ней к шее и наконец — даже не целует, а едва клюёт в щёку. Выдыхает. Отстраняется. И молниеносно сработавший рефлекс — не словами, а действием доказать, как сильно она любит, как яростно она отрицает всю эту ненависть и вину, которую Иселин питает к себе — так же молниеносно отключается, оставляя Кирру наедине с последствиями. — Что ты делаешь?.. Растерянный хриплый вопрос — обухом по голове, автоматной очередью в ушах — заставляет опомниться, и стоит Кирре резко отстраниться, то тут же «прости» — беспомощное, жалкое — встаёт ей поперёк горла. На мгновение они встречаются взглядами — зрачки Иселин, взъерошенной, онемевшей, расширены до предела в странной смеси смущения, ужаса и надежды. Потрясённая откровением, она молчит; молчит и Кирра. Кажется, даже само время в этом абсолютном молчании застывает и покрывается тончайшей корочкой инея. К горлу подкатывает горькая тошнота. Внутренности сплетает тугим морским узлом. Кирра боится смотреть в эти глаза второй раз — боится найти там брезгливое отвращение или презрение к предательнице. И пугает больше всего то, что всё это будет абсолютно заслуженно. Надо же было так всё испортить, Фостер, бьётся в голове. Пощёчина — меньшее, что ты сейчас заслужила, идиотка, что ты натворила?! Неосознанно, Кирра прижимает пальцы к губам. Даёт Иселин возможность остановить: нервно рассмеяться, разозлиться, впасть в ярость, всё-таки дать ей как минимум пощёчину, наконец. Разочароваться в ней. Или хотя бы отгородиться вежливым и предостерегающим «это было лишним» и «не вздумай продолжать». Но никаких возражений нет. А значит… значит, вздумать можно. В горле резко пересыхает. — Стой, — осипшим вдруг голосом говорит глупость, Иселин же и так стоит; сидит перед ней в самом возможном уязвимом положении, и совсем не торопится вставать и снова закрываться в свой защитный ледяной бронежилет. Неосязаемый, приросший намертво к телу; но почти физически он ползёт циановыми трещинками, прозрачными дрожащими бликами радужек прямо у Кирры на глазах, и только поэтому она продолжает, — стой, подожди, могу я?.. Вопрос безумный совершенно, и задавать его — всё равно что приставлять к своему виску револьвер с пятью пулями в барабане, если только не ещё безумнее; ведь смертоноснее неосторожного слова и опрометчивого действия может быть только свинец, а хуже пули может быть только молчание. Доверие — добровольно вложенный в чужие родные руки пистолет. Их пальцы находят друг друга, переплетаясь, чисто интуитивно, всё ещё без единого произнесённого вслух слова; в пальцы Иселин просунута холодная рукоять, пока пальцы Кирры перемещают дуло от виска к сердцу и рисуют на собственной груди мишень, выстрели, оттолкни меня, скажи хоть что-то, давай уже, стреляй, ну! только не молчи. я переживу даже пулевое, если оно от тебя. Ответ — движение головы, разбитый выдох, спуск курка; такой же сумасшедший и настолько тихий, что обеим кажется сначала лишь осечкой, слуховой галлюцинацией. — Да, — громче повторяет Иселин, с запозданием понимая, что больше не боится. Доверяет до абсурдного, до чёртиков, до солнечных зайчиков на снегу, до пули в аорте и до последнего шрама на теле. Не будет боли. Не будет одиночества — для них обеих. Для них, переломанных, расколотых, испещрённых прошлым изнутри и снаружи, но всё ещё живых, остался только один исход. — Да, — из-за тяжёлого дыхания первое «а» выходит смазанным, задыхающимся, поэтому Иселин повторяет снова, ещё громче, твëрже, бесстрашнее, отчаяннее, — да, можешь. Поцелуй меня, Кирра. Пожалуйста. Просьба — выстрел. Ровно в сердце. …и пуля оказывается холостой. Эмоции заслоняют рассудок, Кирра уже не думает, не может думать ни о чём, она тянется в порыве сделать единственное, что ещё приходит сейчас ей в голову — отдать всю любовь, что плещется в груди, весь жар, которого точно хватит на них обеих с головой. На эту ночь, на завтрашнее утро и ещё на парочку жизней. Лёд мгновения под весом обвалившихся пуленепробиваемых барьеров разбивается вдребезги. И всё, что происходит дальше, пролетает перед глазами чередой вспышек, как комета, оставляющая за собой яркий пылающий хвост. Кирра хочет прижаться губами к родинке над ключицей, но чужая ладонь вовремя ловит её за затылок, сжимает, тянет ближе, и целует она в итоге смазанно и куда-то мимо, всё в ту же щёку, а в следующую секунду по её нижней губе уже проходятся языком и оттягивают зубами. Иселин напирает отчаянно, зажмурившись, смаргивает с глаз солёное и впивается в губы с судорожным, жадным, почти истеричным вдохом — ей кажется, что она никогда до этого не дышала. Медь волос, больше не стянутая резинкой, свободными влажными волнами струится по плечам, манит вплести в себя пальцы; повинуясь зову, она чувствует чужие руки на собственных плечах, ползущие то выше, то ниже, исследующие и дрожащие от радостно пульсирующего на краешке разума понимания — можно, можно, можно, теперь уже точно можно, можно совершенно везде и по-всякому. Нужно. Теряя равновесие, они заваливаются на расстеленную кровать: Дедлок — спиной вперёд, чувствуя прохладу простыней, и Скай, опираясь на руки, нависает над ней и снова тянется за поцелуем. — Ta den av, — ворчит Иселин ей в губы, требовательно, почти обиженно; проглотив непонимающее «а?» на выдохе, дёргает за ворот майки и всё-таки, с трудом вспомнив слова, поясняет, — я тоже хочу… видеть. О таком Кирру дважды просить и не нужно. Торопливыми движениями она выпутывается из одежды, от волнения чуть не рвёт майку и, наконец, не глядя бросает её на пол, выпрямляясь и позволяя жадно себя разглядывать. — Нравится вид? — спрашивает игриво и вдруг неожиданно для себя же самой — замолкает. Кирра не делила свои шрамы на достойные и недостойные, красивые и некрасивые; она вообще никогда о них не думала в подобном ключе, пока Иселин не завела тот самый разговор. И пусть всего долю секунды, но в глубине души ворочается опасливое стеснение. Ей ведь, несмотря ни на что, до стандартов красоты тоже далеко; на загорелой коже живого места нет, рубцы и мускулы одни, что если она всё-таки недостаточно хороша, что если, что- — Ты великолепна, — подушечки пальцев, чуть жёсткие и прохладные, осторожно трогают её талию, поглаживают выше тазовой кости, скользят вниз, уже смелее сжимают бедро. Обводят историю, написанную следами от пуль, ножей и когтей на её мышцах — поджарых, вырубленных топором, словно Кирра вышла из той же древесной породы, что и её неутомимая стая. — Så nydelig. Такая красивая… И замирают, улавливая паузу. Иселин любопытно склоняет голову набок и просевшим голосом зовёт неожиданно мягко: — Иди ко мне?.. Больше Кирра не сомневается. Опускается ниже и — целует шрамы: чувственно, вдумчиво, обожанием по каждому сантиметру, ласково промазывая шершавые контуры языком. Норвежский лес вспыхивает и горит на рецепторах, оседая там сладкой тлеющей горечью, пока неуёмные руки сами двигаются ниже, беспорядочно, но медленно, словно всё ещё не до конца веря в полученную только что вседозволенность. И вот что кажется Иселин удивительным: неестественное радианитовое уродство, как она привыкла его звать, покрываясь поцелуями, словно переставало им быть. И никакие исцеляющие силы были тут ни при чём, уродство рассеивалось лишь от одной только безграничной нежности в каждом прикосновении тёплых губ. Кирра привычно пахнет полевыми цветами со свежей древесной стружкой и совсем непривычно — одолженным мятным гелем для душа. Кирра лежит на ней, полуобнажённая, грудью к груди, пахнет её же гелем для душа, целует её в больше не обезображенные шею и ключицы, и это ощущается гораздо интимнее секса и гораздо сильнее слова. Осознание реальности момента сваливается к Иселин солнцем в ладони — и у неё щиплет в носу, а сердце, дважды перекрутившись, колотится где-то в горле. Не выдержав, она зажимает себе рот ладонью. Почему-то хочется и расплакаться, и рассмеяться одновременно, пока прикосновения Кирры растекаются по её ранам расплавленным золотом. Иселин что-то читала об этом; кажется, так реставрируют посуду японцы, смешивая клей с золотой краской. Что же получается, и она сама сейчас — склеиваемая заново чашка? Забавная мысль щекочет мозг изнутри, поцелуи щекочут кожу снаружи — и сначала у Иселин всё же вырывается лёгкий смешок, затем второй, а затем ещё и ещё, пока её не разбирает смехом окончательно, заставляя сильнее вжаться затылком в подушку и больше открыть шею. Кирра, заражаясь от неё, хихикает тоже. — Что смешного? — шёпотом спрашивает Иселин, поворачивая голову и кончиком носа касаясь её виска. Ей не видно, как Кирра улыбается, но это и не нужно — она уже знает эту улыбку наизусть: — Ты первая начала, вообще-то. Чего смеёшься, м-м? — Ничего. Просто… — Дедлок заправляет ей за ухо выбившуюся огненную прядь, на миг задержавшись полусогнутыми пальцами на щеке. — Мне хорошо с тобой, — подумав, добавляет она немного застенчиво. Ей сейчас и правда хорошо. Давая доступ к своим ранам, она уже окончательно решалась пустить Кирру в своё сердце, и эта откровенность наконец разрушает в пыль последний из щитов, что Иселин так старательно возводила вокруг себя все эти годы. — И мне с тобой. Хочешь продолжить? — Кирра, отсмеявшись, интересуется ненавязчиво, трётся носом о щёку, целует в уголок припухших губ, шумно дышит в висок; чувствует кивок головой и полушутя командует: — Тогда расслабляйся и ни о чём не думай, поняла? Я о тебе позабочусь. Иселин, чёрт возьми, не понимает; тут же обрывает смех и растерянно хмурит брови. Видимо, у неё все написано на лице, потому что Кирре всё ещё весело: та прыскает, уперевшись лбом в её лоб, но всё-таки позволяет утопить себя в новом поцелуе — кусачем и пылком. Дедлок, сильная, матёрая, обученная целоваться исключительно грубо и хищно, настолько привыкла начинать не с себя, раскладывать кого-то на жёсткой казарменной койке и совсем забывать в процессе о собственном удовольствии, настолько привыкла контролировать всё от и до, что эта просьба — расслабиться и просто наслаждаться — в первое мгновение кажется дикой. Такого у неё никогда не было. У неё никогда не было Скай. Не было Скай, поцелуи с которой цветочной сладостью распускаются на языке, заставляя сердце менять ритм, которая дарит их снова и снова, склоняясь и блестя глазами — в них искрит и пузырится восторг от того, что они смогли, сумели преодолеть ту грань, дорвались наконец до того, чего им обеим так долго хотелось. — Я хочу позаботиться о тебе. Сделать тебе приятно, — снова спрашивает она, теперь уже серьёзным, но всё ещё мягким шёпотом, который отдаётся эхом у Иселин в груди и сворачивается там тёплым клубком. — Можно? Ведь у неё не было Скай, которая трогает и целует её кожу с таким совершенно незнакомым трепетом; которая будто не ждёт от неё чётко посчитанного и выверенного взамен — и от этого у Иселин мурашки по телу пробегают, словно в ознобе, и ни один из инстинктов абсолютно не понимает, как на вот такое, непонятное, реагировать. Эхо одного из них, впрочем, всё ещё воет зверем едва слышно где-то на задворках сознания — надо оскалиться, ударить, оттолкнуть, загрызть, чтобы и вспоминать не смела о всех увиденных слабых местах, чтобы никогда больше не приближалась; но Дедлок впервые в жизни этот вой игнорирует, позволяя себе наполниться чужой нерастраченной нежностью до краёв, впервые в жизни разрешая кому-то что-то большее, чем просто ласки. Ведь у неё не было Скай, которая всё это знает по себе; которая тоже носит на теле шрамы и тоже всю жизнь приручает зверей в собственной голове; наконец, не было Кирры, которая вместе с одеждой сняла с неё и страх и прямо сейчас просто показывает, каково это — не только любить, но и быть любимой. Иселин выдыхает: да, kjæreste, можно — и наконец отпускает себя. Тянется изучать тело Кирры в ответ, чья красота так и льнёт к пальцам сама: резкими линиями, бугристыми рубцами, россыпью веснушек; пока сама Кирра льнёт носом под подбородок, пытаясь надышаться, наглотаться жжёной хвои, губами к шее, развязно прихватывая кожу у самого угла челюсти, неловко помечая мраморную бирюзу багрово-красным, оставляя жадные следы; изгоняя из Иселин все мысли, кроме одной, самой безрассудной и дерзкой: что, пожалуй, она и в самом деле может быть всего этого достойна. Хочется смеяться. И… много чего ещё. Напряжённый пресс неизбежно притягивает взгляд, и она проводит по нему всей ладонью, почти собственнически, с нажимом; мышцы под ней разгорячённые и твёрдые, словно гранит, впитавший полуденное тепло — обжигают, согревая. А Кирре, кажется, снова весело — усмешка с едва слышным «смелее» разбиваются о губы Иселин напротив, пока она перехватывает её ладонь и сама тянет выше по телу, подначивая, подталкивая, сжимая свою грудь чужими пальцами. К её огромному облегчению, дальнейшие инструкции не требуются — Дедлок, улавливая ни разу не двусмысленный намёк, увлечённо сминает и гладит каждую по очереди единственной рукой, размякая от того, как идеально они помещаются в её ладонь, и как довольно Кирра урчит ей в чувствительное место за ухом в знак полного одобрения. Разрешение кусаться обсуждается где-то между — и пометки на полях превращаются в знание. Так, Кирра узнаёт, что если чуть небрежно сжать зубы на подставленной шее и тут же зализать боль языком, Иселин вздрогнет, прижмёт её за затылок вплотную к коже и издаст что-то удивлённое, но очень похожее на стон — низкий, вибрирующий, первый за вечер; эта отдача и самой Кирре неожиданно по грудной клетке бьёт, и весь воздух из лёгких вышибает, и — честное слово, ей бы самой тут сейчас ненароком не лопнуть, не взорваться от эмоций. А если уж и взрываться, то Иселин ни в коем случае не задеть. Вот только ей всё равно мало — крепкими ладонями она шарит по ярко выраженным косым мышцам, разгоняя мурашки, липнет животом к животу, когда Иселин выгибается ей навстречу, на месте усидеть не может, вьётся ближе и дальше, ниже и выше; поцелуи ложатся мазками на губы, неторопливыми укусами перетекают под челюсть, потом снова на шею, плечи, а после — сердце Дедлок на этом моменте заходится в престиссимо — на грудь. Нежность — можжевеловый цвет, одичалая, грубоватая и одновременно мягче розовых лепестков; Кирра целует соски, лижет, неосторожно кусает чуть ниже них, лижет снова, безмолвно извиняясь, между пальцев зажимает и крутит так, чтобы Иселин точно так же скручивало в спираль от контраста. Кирра вся целиком — контраст. Кирра — чистейшая горная вода, живое альтруистичное пламя походных костров; ластится, жжётся, танцует по коже, отдаётся целиком и этим же и наслаждается; поймать бы это пламя, согреть о него руки, успокоить, никогда не отпускать. Приручать не нужно — мягкий, как вода, неукротимый огонь уже давно приручился сам. — Красавица моя, — шепчет, влажными губами касаясь ложбинки. — Просто невероятная, правда. Самая красивая на свете. Во всём этом — словах, касаниях — сквозит талая искренность; у Иселин алеют щёки, и она невольно начинает верить. — Перестань. Это смущает, — тем не менее, до сих пор тихо и ровно возражает. — К тому же… — её губы трогает слабая, осторожная улыбка, пока она пересчитывает пальцами чужие рёбра и позвонки, пробегается касаниями по созвездиям веснушек и росчеркам застарелых шрамов. — Я вовсе не такая красивая, как ты. — Серьёзно? Только это смущает? — она не слышит — чувствует — как Кирра усмехается ей в кожу; коже горячо, а в голове ещё горячее. — Забавная ты. Иселин бы возмутиться и с этим утверждением поспорить, но она замолкает на вдохе, теряется совершенно, потому что Кирра вдруг поднимает на неё взгляд — странный; кажется, затуманенный и возбуждённый, но на деле вокруг зрачков лишь чистейшая изумрудно-летняя листва — и то самое обезоруживающее своей искренностью восхищение, но теперь лишь в сантиметре от прямого орлиного носа — почти невыносимо, но так хорошо, что Иселин сдавливает коленями её талию ещё сильнее и притягивает к себе ещё ближе. И пока она не может вспомнить, чтобы кто-то хоть когда-то смотрел на неё вот так, Кирра не припоминает никого, на которого бы ей хотелось так смотреть. — Знаешь, у тебя глаза так светятся… вау, — роняет она невпопад, всматриваясь; бирюза расплескалась по голубым радужкам неравномерно, правому глазу необычного блеска досталось совсем немного, но кто сказал, что ассиметрия не притягательна? — Никогда ничего подобного не видела… Ты удивительная, Иселин. Самая-самая красивая. И даже не смей начинать со мной спорить. С широкой и хитрой улыбкой она наблюдает за тем, как под хмурое мерцание радианита на покрасневших скулах бесконечная вереница стадий принятия неизбежного факта сокращается ещё ненамного, и добивает: — А ещё самая очаровательная, когда смущаешься. И снова не давая времени возразить, очень вовремя пропускает ладонь под поясницу и нагло прикусывает кожу на ребрах, так, что у Иселин что-то содрогается нитью по самому позвоночнику и новой вибрацией в горле. Скай восхитительно сильная; Дедлок выше почти на целую голову, чуть крупнее и шире в плечах и ничуть не уступает ей в рабочем весе в спортзале, но пламя перекидывается на неё и селится в лёгких от того, что Кирра, покрывая поцелуями пресс и кожу ниже пупка, держит её так трепетно, словно она и вправду треснутая фарфоровая чашка. Словно для неё она совсем ничего не весит. Скай, наверное, может носить её на руках. Нет, не так: она может и будет носить её на руках, лишь стоит ей, Дедлок, того захотеть. И в моменте она готова поклясться — она бы доверила рукам Кирры держать и носить её всю жизнь. Вслух, конечно, Иселин этого никогда не скажет — слишком нелепо, слишком наивно, совершенно не по статусу ей о подобном даже задумываться. Но задвинуть эту мысль подальше за периферию тоже не получается, потому что думать её украдкой, гладя и придерживая чужие плечи и спину, почему-то очень приятно, и тревожно-трепетное ощущение, которое возникает под раскалёнными ладонями, хозяйничающими по её груди и позвонкам, щекотным тянущим теплом разливается ниже по животу и бёдрам. Иселин отчаянно хочет больше. Иселин хочет сгореть. — Кирра, — хрипит она зацелованным голосом, мучительно краснея, потому что привыкла похожие мольбы слышать, но не умолять самой; более того, умолять она ненавидит, но сейчас эта самая просьба, максимально от мольбы далёкая и максимально близкая к ней же, кажется единственно верным действием. — Пожалуйста, прикоснись ко мне. Неловко зажмурившись, она только чувствует, как Кирра после удивлённой заминки вдруг сползает всем телом рядом на кровать и жмётся под бок. Гладит по лицу, зарывается в пушистые пшеничные волосы, обводит большими пальцами скулы и выдыхает в самые губы хрипло: — Отлизать тебе? — от неожиданности и внезапного всплеска фантазии одновременно Иселин чуть не подбрасывает на месте, потому что вопрос Кирры вообще не вяжется с тем, как безумно бережно она гладит её щёки и смотрит в глаза. — А можно? — вопроса глупее в этой ситуации, кажется, и не придумать. — Всё можно, — но Кирра не осуждает, только улыбается по-ребячески, смешливо и легко, потому что диалог выходит совершенно абсурдный, и они обе это прекрасно осознают. Впрочем, над влюблёнными не смеются. — Серьёзно, всё что хочешь, — и Иселин тоже фыркает, закатывая глаза: — Тогда не надо. Просто… ну, ты знаешь. Подтянувшись на единственной руке, она помогает избавить себя от остатков одежды; и когда Кирра, тоже стянувшая с себя всё лишнее, наконец опускает ладонь между её ног, Иселин, ахнув, захлёбывается в забытых, а потому особенно ярких ощущениях. Мозг, чересчур сосредоточенный на стрельбе, бойне и бесконечной борьбе за жизнь подобные мелочи из памяти выкидывает, забывает; а тело неожиданно и вопреки всему — помнит. Тело дрожит и покрывается потом, стремится прильнуть как можно ближе. Телу просто необходимо получить больше — внизу живота нестерпимо вязко и жарко, потому что сейчас — уже сейчас, да? Но — нет. Скай медлит. Почему-то продолжает ласкать бёдра, живот, кружить пальцами вокруг и размазывать влагу, и Дедлок, уже почти не помня себя и своё смущение, трётся о чужую руку, срывается на протяжный стон, зовёт по имени, царапая шею ногтями. — Helvete, если ты сейчас остановишься, я… — шипит она сквозь зубы раздражённо, с родной уже сталью в голосе. — Хочу тебя. Очень сильно, — сталь рассыпается перьями, желание обнажено и оформлено в слова, и таких интонаций в голосе, проникновенно-нежных и просительных, Иселин сама от себя даже никогда не слышала, не говоря уже о Кирре. Словно очнувшись от транса, та потрясённо моргает и наконец замечает на себе просяще-дикий взгляд голубых глаз, бешено сверкающих неоновой окантовкой радужек, и выдохнуть вслух получается только невнятное ругательство, когда до неё наконец доходит факт просьбы — и того, как легко скользят её пальцы. Кирра гулко сглатывает, виновато закусив губу. Ругает она, конечно, только себя; не в её характере и кинках заставлять умолять и выпрашивать, и ей даже немного за это сейчас стыдно, но у неё есть единственное железное оправдание: она просто не может перестать смотреть. Растрёпанные взмокшие волосы, цветущие по всей шее засосы и быстро вздымающаяся грудь, такая же искусанная и зацелованная — Иселин вся перед ней, открытая, распятая на белоснежных простынях, во всех смыслах обнажённая и невозможно прекрасная. Кирра даже может почувствовать себя скульптором: высеченное в мраморе звёздное небо под её руками и губами превращается в настоящее произведение искусства. Наверное, до неё никто и никогда не видел стальную охотницу настолько откровенной и ранимой. Она даже может собой гордиться — Иселин такая из-за неё. Иселин такая для неё — повёрнутая на контроле, сейчас она, кажется, выбирает не контролировать ничего. Выбирает довериться ей до конца. В других обстоятельствах Кирра бы довольно усмехнулась, отпустила какую-нибудь дурацкую шутку, чтобы подразнить. Но не сейчас. Не когда подушечки пальцев покалывает от предвкушения, и в то же время — от страха не оправдать это сумасшедшее в своей полноте доверие. Она хочет Иселин, до голода, до тремора, до безумия, но ещё сильнее она хочет, чтобы Иселин было с ней хорошо — а значит, она сделает всё идеально. — Чёрт, чёрт-чёрт-чёрт… прости, милая. Я засмотрелась, — тихо оправдывается она. — Так я могу?.. — на всякий случай уточняет одними губами, находя умоляющее согласие в глазах напротив. И только после этого в бессчётный раз накрывает её губы своими, проглатывая с них глухой стон, пока в этот же момент входит одним пальцем, медленно-медленно, позволяя Иселин привыкнуть, а себе — осознать. — Тебе хорошо? — с трудом отрываясь от поцелуя. Ответом ей служит быстрый кивок. — Или ещё один? Дедлок кивает второй раз, рвано дышит, почти в кровь искусывает сжатые в тонкую линию губы, почему-то запрещая себе сейчас стонать в голос; Скай снова скользит в неё уже двумя пальцами и, стараясь отвлечь от совершенно ненужных сейчас мыслей, каждую секунду, с каждым осторожным движением шепчет ей на ухо что-то успокаивающе тёплое, неразборчивое, бессвязное. Дедлок словно впервые в жизни по-настоящему слышит своё настоящее имя — растекаясь по оболочке её мозга, оно вдруг оказывается таким смолисто-тягучим на слух, насыщенно-сладковатым, терпким, и льётся, как льётся хмельной вересковый мёд, льётся, перетекая через стоны: Иселин, Иселин, Иселин. — Как тебе хочется? — тяжело дыша, Кирра выговаривает вопрос почти по буквам. — Расскажи мне. Иселин задыхается. — Я… Ей хочется всего и сразу, хочется впитать в себя такую яркую, такую живую, кипящую жизнью Кирру, чтобы та въелась жидким пламенем прямо ей под кожу — и в то же время хочется рассыпаться бесплотным звёздным инеем, раствориться в её сильных и трепетных руках. Поэтому она подаётся ей навстречу с одним лишь полусловом-полувсхлипом: — Быстрее. И цепляется одними ногтями за рельефную спину, оставляя красные линии поперек белесых шрамов. Попытки направить, объяснить вслух, как и где ей нравится, теряются в прерывистых выдохах, да и переводу с норвежского поддаются не сразу, но когда у Дедлок наконец выходит, Скай, ничего больше не спрашивая, подчиняется. Не подчиниться невозможно, когда в её ладонях, пульсируя, тают арктические ледники и струятся по пальцам горячими каплями. Откликаются короткими гортанными стонами и мелкой дрожью на каждое малейшее движение, на каждое ласковое слово, произнесённое самым тихим шёпотом. В её ладонях Иселин — живая, настоящая, чувственная, без всей присущей обычно строгости и колючести — и это, кажется, осознать невозможно в принципе. Вероятно, от этого впору немного сойти с ума. Кирра едва ли может противостоять. Да и нужно ли? — Вот, значит, как тебе нравится, да?.. Прекрасная моя, хорошая, нежная такая, — вместо этого она топит Иселин во влюблённом бреду и похвале; шепчет потерянно-очарованно, с придыханием, массируя клитор большим пальцем в такт остальным внутри. — Чувствительная очень, отзывчивая… Нежная-нежная-нежная. Я и не… Кто бы мог подумать, а?.. Слова ложатся на кожу Дедлок мурашками; она вдруг вслушивается, вдумывается в шелест слов, их смысл преодолевает, наконец, языковой барьер, и- Пятна от радианита разгораются, проступают чётким контуром, а мутный, невменяемый взгляд, которым Иселин смотрела куда-то сквозь, стекленеет от замешательства на грани с шоком. — Hva… hva faen sier du?.. — мозг отказывается функционировать, потому что пальцы, не жалея, двигаются в нужном, правильном темпе; клокочущий в горле вопрос вырывается наружу сиплым стоном, и глаза Иселин закатываются. Её накрывает всем спектром эмоций, трясёт и мечет, практически размазывает по постели с надрывным вскриком. От переизбытка ласки, ощущений, всего она почти плачет, судорожно хватается за простыни, плечи, руки, щёки, всаживая короткие ногти до алых полумесяцев на коже и, кажется, распадаясь даже не на атомы — на кварки. Что Кирра имела в виду? Да, она и правда сейчас безумно, почти до стыдного чувствительная, словно симфонией раскалённых касаний с неё умело и ласково сняли испещрённую шрамами кожу, оставили лишь кости и нервы — оголённые пульсирующие струны, на которых Кирра может сыграть всё, что только захочет. Иселин позволит ей что угодно, пока в голове вместе с бетонными стенами рушатся дурацкие нордические установки, что быть слабой, мягкой и податливой — значит быть неуверенной в себе жертвой с самого дна пищевой цепи. И только уместившись целиком у Кирры между пальцами, Иселин наконец понимает кое-что важное: пусть податливая, пусть размякшая, пусть у неё сейчас перед глазами туман, а с приоткрытых губ вместе со слюной стекают жалкие всхлипывания, сегодня она вовсе не слабая, а самая любимая и желанная. Не охотница — и не добыча. Но — хорошая и нежная? Это разве тоже о ней? Это вообще может быть о такой, как- — Я буквально слышу, как ты думаешь, — расфокусированный взгляд, как за последнюю опору, цепляется за рыжее пятно взлохмаченных волос и по-доброму смеющиеся зелёные глаза. В расфокусе Кирра ещё крышесноснее. Возобновляя замерший темп и прикусывая очаровательно покрасневшее ухо, она лижет мочку, снова целует шею и линию челюсти, солёные и немного липкие от испарины. — Слишком много думаешь. И слишком громко. Расслабься, ну… Дыши. Ты отлично справляешься. Лава мешается с кровью и бежит по капиллярам под оглушающе громкий стук сердца. Снова ласковое воркование куда-то на ухо и куда-то в скулу, Иселин уже мысленно умоляет, чтобы Кирра наконец заткнулась и не замолкала никогда, но тут без всякой подсказки пальцы внутри внезапно сгибаются — и обрывают последние связи с разумом. Острая вспышка удовольствия тут же выжигает из черепной коробки все слова, они сливаются в жалобный бессвязный скулёж сквозь зубы, и, о боже, как же Иселин не хватает второй руки, которой можно трогать и касаться ещё больше. Кирра буквально везде, снаружи, внутри; Кирры так много — и в то же время так мало стальных мышц, перекатывающихся под всего лишь пятью пальцами, мало жаркого дыхания, обжигающего и так горящую от поцелуев и укусов шею, мало даже приятного чувства заполнившейся внутри пустоты, поэтому она рывком прижимает Скай к себе, рокочуще выстанывая той во влажное плечо, пытаясь прильнуть ближе, слипнуться кожей, стать одним. А Кирре слишком волнительно и хорошо от всего происходящего, от того, как ярко реагируют на её слова и касания, от восхитительно приятно саднящих царапин на спине и мокрого, горячего напряжения вокруг пальцев, чтобы она задумывалась о точном определении собственных чувств; но окончательно ей срывает крышу только тогда, когда с хриплым мычанием её ощутимо сильно кусают в плечо и снова оставляют на спине красные следы от ногтей. Тело прошивает крупной дрожью, она, прикрыв глаза, поддается, пока чужое удовольствие выплавляет её собственные кости. У Кирры были и девушки и парни — но Иселин, доводящей её саму до точки кипения только лишь своим существованием, своим состоянием неконтролируемого хаоса, у неё точно ещё не было. Время и пространство размываются, но в какой-то момент в белый шум в ушах Кирры наконец просачивается низкое рычание, сбивающееся на неразборчивое всхлипывание на норвежском. Кирра, конечно же, ни черта не понимает. Ей и не нужно понимать, не нужно думать — ей нужно чувствовать. Так, как она чувствует сейчас: безошибочно, мощно, горячо, вязко и ярко. — Тише, тише, я знаю, сейчас… — невнятно бормочет, собственный голос похож на каплю пота на кончике носа — дрожит и срывается вниз. Сама она, кажется, давно уже прыгнула за горизонт событий обеими ногами; дело осталось за малым — подтолкнуть. — Я тебя поняла. Она снова сгибает пальцы, толкается чуть сильнее, дальше, слегка надавливает ещё одним, наконец чувствует судорожное сжатие мышц, дрожь, вдох — и перед глазами Дедлок, словно сквозь вату в ушах услышавшей собственный громкий выдох, бирюзовой акварелью в воздухе разливается северное сияние. И на бесконечный миг всё перестаёт существовать. Её стирает из мира, тащит по осколкам реальности, по битому стеклу, сжигает дотла и развевает по ветру её пепел, чтобы вернуть новой, склеенной по трещинам, словно рождённой заново. Когда Иселин приходит в себя, то первые секунды просто ощущает, как Кирра рассеянно водит пальцами по её животу, явно любуясь ею — потрясённой, совершенно беззащитной, её немного усталым лицом, с погасшими шрамами, которые сейчас, исходя из её прошлых наблюдений, должны были побледнеть и превратиться в едва заметные пятна под кожей. Её хриплый вздох вспарывает повисшую тишину, и Кирра, приподнявшись на локте, тут же обеспокоенно склоняется над ней: — Ты как? Взмокшей ладонью Иселин касается лица Скай, убеждаясь, что она настоящая, и только потом абсолютно искренне сознаётся: — Bedre enn noen gang. — Ни черта сейчас не поняла, если честно, — Кирра вопросительно сводит брови к переносице в попытках перевести ответ самостоятельно по подрагивающим ресницам и крыльям орлиного носа. — Что это значит? Эй, это не ответ! — она успевает только возмущённо воскликнуть, когда Иселин в приливе каких-то лихих подзабытых эмоций вдруг подминает её под себя и на бок, сдавливая в крепких медвежьих объятиях, и мимоходом кусает без нажима в ключицу — маленькая месть за оставленные засосы. — Beklager, solstråle, — машинально бормочет она, всё ещё переводя дыхание. — Издеваешься?! — Извини, извини, — ласковый поцелуй во влажный висок тут же искупает вину. — Это значит невероятно. Самое лучшее, что у меня было, — последняя фраза уже тонет в рыжих спутанных волосах. — Ладно, теперь поверю, — всякий раз, когда Кирра улыбается, то словно светится изнутри, как самый яркий, ярче любых звёзд, солнечный лучик, спустившийся к Иселин с самих небес. Её личный путеводный свет. — Устала? Хочешь сейчас чего-нибудь? Наконец собравшая себя из мелких-мелких частичек пепла обратно Дедлок вдруг ясно и чётко ощущает, что речь сейчас совсем не о втором раунде или чём-то в этом роде. Одно её слово, и Скай сделает для неё буквально всё, что угодно. Останется, уйдёт, вернётся, прыгнет в бездну без парашюта, сразится со стаей радиворов голыми руками, бросит к её ногам обе Земли… …словом, всё то, что Иселин готова совершить для Кирры сама. стоит только попросить. Повернувшись на спину, Иселин поднимает руку, чтобы укрыть их обеих одеялом, но та едва ли готова её слушаться; по телу на смену приятной истоме растекается свинцовая свобода, придавливая её к кровати двумя-тремя тоннами металла. Вообще-то она очень выносливая, как и положено рядовому солдату, но это обычно. А сейчас совсем не обычно, и нет даже желания покурить после секса, что тоже своего рода что-то совсем из ряда вон выходящее; хочется только обниматься, лениво и долго, хочется учиться быть нежной — только для Кирры. Иселин усмехается себе под нос и устало выдыхает. Определённо самый странный и счастливый вечер в её жизни. — Просто полежи со мной, — иссякших сил хватает только на то, чтобы не уронить, а мягко опустить ладонь на рыжую макушку и немного погладить, прочёсывая пальцами длинные спутанные пряди. Лунный свет стекает по ним бесплотным шёлковым водопадом. — У тебя такие волосы красивые, знаешь, — случайный комплимент стоит ей слишком больших усилий; она устаёт ещё на середине фразы, — когда распущенные. И глаза… Подобравшись поближе, чтобы снова лечь сверху, Кирра мурлычет, по-кошачьи ластясь к ладони: — Я никуда не уйду, — за игривой несерьезностью прячется вполне серьёзное обещание. — Никогда не уйду. За кого ты меня принимаешь, а? Иселин верит, теперь уже безоговорочно, и забавно морщится, пока Кирра неторопливо выцеловывает её лицо, там, куда ещё не дотянулась: кончик носа, татуировка на правой щеке, прикрытые веки, рассечённая бровь. Она подставляется, старается так же беспорядочно отвечать, но, разморённая и ослабленная, сдаётся через пару минут. — Подожди, — замирает неожиданно под поцелуями, приоткрыв один глаз. — А ты? — Ничего не надо, забей вообще, — появившийся на щеках Кирры густой румянец можно разглядеть даже в полумраке. — Всё в порядке, правда. Отдыхай. Альтруистка, мелькает у Дедлок среди мыслей. Она слабо улыбается, пока их обеих снова обволакивает безмятежная, спокойная тишина. У неё ещё будет время возвратить удовольствие. Теперь — точно будет. Закрыв глаза, Кирра крепко обнимает её за зацелованные плечи и прижимается к левому пылающей щекой. А Иселин скользит по её расцарапанной лопатке онемевшими подушечками и, сонно разглядывая потолок, снова думает. Только теперь уже о том, что здесь, сейчас, рядом с Киррой, в её объятиях, чувствует себя не просто безмерно хорошо, а… как будто ещё и очень правильно. На своём месте. Вес тела Кирры дарит ощущение покоя и некой защищённости от всего мира. Перебирая рыжие пряди, Иселин думает о том, что, наверное, лишь по воле холодных далёких звёзд им выпал единственный на миллиард шанс на то, чтобы встретить в этой жизни друг друга, поломанных и израненных. И ещё один шанс — единственный на бесконечность — на то, чтобы взамен вместе обрести что-то гораздо большее. Наверное, это большее и есть счастье. Наконец восстановив контроль над телом, она находит чужую ладонь и переплетает их пальцы. Нужные слова на этот раз приходят на ум сами. — Jeg elsker deg, Кирра. Я люблю тебя, — порывисто шепчет она, коротко касаясь губами их соединенных ладоней. — Люблю больше всего на свете. Спасибо, что приняла меня. И… прости, что так долго. И улыбается от того, насколько легко оказалось это сказать. У Кирры, которая никогда раньше не думала, что способна испытывать такую дикую, абсолютную эйфорию от простого первого признания, вдруг тоже снова начинают дрожать руки и оживают бабочки в животе. От того, как Иселин на неё смотрит, она млеет и, похоже, влюбляется ещё раз. Раскрасневшаяся, с блестящими внимательными глазами, Дедлок вглядывается по-своему серьёзно, словно пытается разгадать тайну мироздания, спрятанную за веснушками и янтарными крапинками в светлой зелени радужек; разгадывает — и улыбается теперь так мягко и расслабленно, что Скай ненароком кажется, что её убить должны за то, что она всё-таки осмелилась, продралась сквозь колючие ледяные шипы, заглянула за все возможные границы и в конце концов увидела там что-то такое, что никому и никогда, даже самой себе, не показывают — чуткость и нежность за толщей льда, хрупкий цветок в горных снегах. Но никто её, конечно, не убивает, совсем наоборот — горный эдельвейс робко опускают в её ладони, словно говоря: держи его, храни его, вместе с моим сердцем. И какой бы суровой и неприступной Дедлок ни была всё остальное время, того, что Скай увидела — ей позволили увидеть — этой ночью, ей уже точно никогда не забыть. Как будто бы она собиралась забывать, а не оберегать свою самую большую победу, свою лучшую из всех возможных случайностей. в своём сердце, которое точно так же бьётся в ладонях из плоти и стали. — Я тоже, — Кирра целует их всё ещё переплетённые пальцы в ответ. Кажется, на них капают слёзы. — Тоже тебя очень сильно люблю. Спасибо, что открылась мне, ласточка. Этого стоило ждать. Они смеются, всхлипывая и глупо улыбаясь в поцелуи, дышат и чувствуют сердцебиения, очерчивают пальцами и губами шрамы на коже друг друга, окончательно ставя точку в вопросе безусловного доверия. …Иселин, обессиленная и залюбленная, наконец засыпает, пока её всё ещё влажные волосы заботливо убирают с её лица. Кирра, перед тем, как уснуть самой, смотрит на неё ещё долго. И никак не может насмотреться.