Золото и драгоценные камни

      Когда-то эти волосы отливали золотом. Как красиво они сияли на солнце, словно сам их обладатель был слеплен из мигающих солнечных зайчиков. Рацио помнит, как ему нравилась эта улыбка и ему хотелось видеть ее чаще, он прятал от этого мальчишки свои книги, а тот со смехом их искал, а когда находил, сиял еще ярче. В его руках книги превращались в редчайшее сокровище, которое Рацио требовал вернуть, а от него в ответ лишь убегали. И ему приходилось мчаться следом, чувствуя как трава щекочет босые ноги, ветер ласкает лицо, а свобода ласково касается щек. Жаль, правда, что он тогда еще не осознавал, что чувство свободы с ним не разделяли...       Он зарывается в волосы, в которых больше не отражается солнце, они даже не желтые, а бледные, тусклые, цвета больше напоминающего горчицу. В них грязь, перхоть и одним Эонам известно что спутанно в слипнувшихся прядях еще. Но ему не противно, нет, этот человек не может быть ему противен. Он слишком бережно отмывает его волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, лишь замечая, что тот так и не открывает глаз.       — Поиграйте пока вдвоем, — в далеком детстве говорила ему эта женщина, а после уходила с его матерью на веранду. Они пили чай, что-то там обсуждали, если честно, Веритасу было это не особо интересно. Гораздо больше его волновал этот мальчишка.       — Да, госпожа, — он не понимал, почему этот ребенок называет свою мать госпожой. Он был действительно глупым ребенком, раз уж не понимал. Впрочем, что с него взять, ему тогда было всего-то пять лет, кажется.       Рацио винит себя. Винит себя за счастливое детство. Потому что это счастье ему дарил тот, кто не обладал им сам. Ему было скучно с теми, кто должны были быть ему друзьями. Они несли всякий бред, Рацио даже не вслушивался в их слова, проводил с ними нужное по этикету время, а после уходил, прятаться в тени дерева, теряться в строках своих заумных книг. Он не хотел слушать чей отец сколько зарабатывает, кому какое девичье сердце должно будет достаться в будущем и то, какими могущесвтенными и великими они все вырастут. Все их разговоры были одинаковыми, будто снова и снова каждый играл по одному и тому же сценарию.       Но этого мальчишку он мог слушать часами. Этот маленький луч солнца рассказывал о том, как прекрасно голубое небо, что облако над ними напоминает ящерицу, укусившую голубя, что листьями можно забить себе обувь, если стопы стерты в кровь, что корку хлеба можно разделить напополам и тогда ее хватит на два дня...       Скользя сейчас подушечками пальцев по израненным бокам чужого тела, изуродованного порезами, следами сигарет и рванными ранами, Рацио с легкостью прощупывает каждое ребро. И даже с такими касаниями этот человек все никак не очнется. Не откроет свои прекрасные глаза.       Эти глаза горели, словно два драгоценных камня, что переливались яркими цветами на свету. Только его глаза не горели от света, они переливались сами по себе. Такие особенные, такие единственные. Рацио мог смотреть в них вечность, пока они, двое мальчишек, сидя друг напротив друга в библиотеке, читали книжки. Он украдкой глядел на него поверх страниц, пока тот сосредоточенно впитывал в себя строку за строкой, словно голодный зверек, дорвавшийся до еды.       А ведь он и правда был таким. Только с Рацио его пускали в библиотеку. Потому что рабам читать незачем.       Этот ребенок был просто рабом. Его купили, чтобы воспитывать послушную прислугу для госпожи, ее супруга и их будущих детей. Рацио не знал этого, он искренне верил, что это очередное дитя аристократов, только вот настолько особенный, что с ним просто хотелось быть рядом, слушать его и ни о чем не спрашивать, чтобы ни в коем случае не перебить. Рацио мог лишь провоцировать его, играючи поддеть, как это принято среди мальчишек, чтобы слушать, как тот тихонько чертыхается, выслушивать детское негодование, а после получать шутливый удар кулачком в плечо и тут же мчаться следом, потому что он снова убегал. Беззаботное, счастливое детство. Которому свойственно кончаться.       В подростковом возрасте было уже не до этого...       Рацио учился. Много учился. Он путешествовал из города в город, из страны в страну, он учился, становился уважаемым человеком, которому пророчили стать еще более уважаемым господином и великим гением и тот так увлекся тем, чтобы выстроить себе дорогу в прекрасное будущее, что совсем позабыл о мальчишке из своего детства. Единственном, кого маленький Рацио когда-то называл другом.       В следующий раз они встретились спустя одиннадцать лет. Когда Рацио уже понимал, кто есть кто. И Авантюрин понимал это тоже. Хотя, вот уж кто-кто, а Авантюрин это всегда понимал.       Авантюрин. Когда-то он искренне считал, что "Тюрин" это лишь ласковое прозвище, дарованное матерью сыну. В свои шестнадцать он наконец понял, что эта женщина никакая не мать. Госпожа. Хозяйка. Настолько любившая дорогие украшения, что даже этого раба назвала словно безделушку. Даже смотрела не как на человека, а на очередное ожерелье, чье существование нужно лишь для того, чтобы украшать облик своих господ.       И их снова оставили вдвоем. Чтобы Авантюрин развлекал Рацио, пока две женщины, что не виделись уже так давно, делились новостями, попивая на веранде чай. Больше не было тех улыбок, не было беготни по траве и пустым коридорам поместья. Больше не сияли эти необыкновенные глаза, а в волосах едва заметно танцевали последние солнечные лучи. Авантюрин, его милый Тюрин, очаровательнейший Рин-Рин, не осмеливался брать в руки книги, не принимал угощений, его запятстья были стерты, а шею прятали бинты. Он лишь послушно присутствовал рядом, отвечал на вопросы, но чаще молчал.       Голубое небо больше не было прекрасным, а облака не напоминали ящериц, покусавших голубей. А спустя семь лет небо стало серым, а облака были похожи лишь на вату. Такую же серую, как и небо.       Это была встреча для личностей выдающихся. Рацио там присутствовал как наследник своего рода и выдающийся молодой ученый, который достиг слишком многого для своих двадцати трех лет. Красивый, умный, богатый, к нему толпами выстраивались отцы и матери, чтобы поведать ему о том, какие замечательные у них дочери. Покорные умницы, изящные леди, скромные будущие жены, которые стайками бродили по садам и сплетничали о том да сем. Рацио слушал их родителей лишь из вежливости, а после так же вежливо им отказывал, ибо единственное, что привлекало его взор, это раб, покорно следующий за своей госпожой. Его притащили как все то же украшение, раб со столь необыкновенными глазами, как же можно не похвастаться таким? Это не просто ожерелье, не просто браслет, истинная ценность с переливающимися камушками. В его глаза смотрели и желали тело. А госпожа, донельзя довольная, лишь обмахивалась веером, пока ее дети, несносные близняшки, бессовестно морали одежду общей семейной зверушки пуншем и кремом от сладостей. Не было их вины в том, что им нравилось смотреть, как мать отчитывает раба, был виноват лишь сам раб, что выставил себя на посмешище, разгуливая по залу в столь непотребном виде. Рацио смотрел на это представление и чувствовал как его тошнит. Но что он мог поделать? Ничего. Ничего не мог.       А то были лишь глупые оправдания. Верно, Веритас? Ты бы мог отдернуть эту даму, хлеставшую свою зверушку ладонью по щеке, оттянуть ее за запястье, ухватить свое солнце, свое сокровище за руку и увести далеко-далеко. Плевать, что скажут, плевать, что подумают. Но он сделал бы хоть что-нибудь.       Рацио проклинал себя подобными словами, ненавидел каждую секунду своего существования последующие три года. Когда узнал о пожаре. Пожар, что унес десятки жизней. Госпожи, ее супруга, ее несносных близняшек, слуг и каждого раба.       Три года он верил, что каждого. И его солнце потонуло в огне.       Круги аристократии позволяют многие узнать, а круги ученых открывают многие дороги. Так Рацио и узнал о подпольном рынке для особенных рабов, которых выкрали, которых подобрали, и их выдающемся товаре на очередной аукцион. В волосах этого выдающегося товара сияет солнце, а в глазах переливаются драгоценные камни. Подпорчен немного шрамами, зато клеймен, манерам обучен, а как на лицо красив, просто загляденье. Рацио не поверил, но надеялся. Даже если надежда погибла три года назад, она снова затеплилась в его сердце, сжимала его в тисках, заставляя теряться в мыслях и забывать слова. Великих усилий ему стоило достать приглашение, он проклинал корабль за медлительность, что, разрезая волны, вез его все дальше. Туда, где едва показались солнечные лучи, о которых он так долго тосковал.       Чтобы не успеть.       Он опоздал. Он прибыл ровно на следующий день после конца аукциона. И все, что ему досталось, это обтертая фотография, с которой ему действительно улыбался Авантюрин. Его милый Тюрин, очаровательнейший Рин-Рин. Он улыбался так, как улыбаются сломанные люди. Смотреть на эту улыбку больно, но он смотрел. Потому что это все, что ему досталось. Но в этот раз... На этот раз он сделает все, чтобы вернуть свое солнце себе. Он найдет его. Обязательно найдет. И в этот раз не будет стоять в стороне.