Золото и драгоценные камни

      Он никогда не мечтал умереть. Он просто жалеет, что однажды родился.       Он не думал о смерти, когда под самым носом воняло раскаленным железом. Он ничего не видел, он не мог шевелиться, его то ли держали чьи-то руки, то ли его просто привязали, обмотав лицо тряпкой. Он помнил лишь как кричал, а в голове не было ни единой мысли. От запаха паленого мяса его тошнило.       Вот и сейчас. Правда, он даже не кричит больше. Даже когда его раздевают, когда мнут его руки, ноги, бедра, шею. Трогают волосы, зажимают соски, касаются ягодиц и разводят в стороны ноги, царапая кожу ногтями, вжимая его тело в холодный пол.       Он не думал о смерти, когда однажды хозяин ударил его о перила головой за то, что он нечаянно споткнулся на лестнице. Падая, он зацепился носком туфли о последнюю ступеньку, порвал обувь и помял ковер. Это была единственная его пара обуви, совсем старая, изношенная. Он долго пытался перевязать ее то шнурком, то кусочком ткани, лишь бы те не развалились. Ночи в зиму были холодными, без обуви никак, а ноги его и без того все время мерзли. Он подкладывал себе сухие листья, чтобы было хоть немного мягче и теплее.       Сухие губы покрывают поцелуями его ключицы и лицо. Он чувствует вонь чьей-то печени, она словно заживо гниет внутри чужого тела. Ему говорят, что он красивый, целуют, пачкают вязкой слюной, хвалят его за послушание и глумливо хохочут словно стая гиен, неловко переступающих с лапы на лапу, не знающих, как бы пристроиться удобнее. В его вену входит игла.       Он не думал о смерти, когда ножницами ему протыкали ладони эти несносные близняшки, не думал о смерти, когда госпожа хлестала его ладонями по щекам снова и снова, не думал о смерти, когда хозяйская ступная вдавливала его тело в землю на потеху детворе и соседям. Он не думал о смерти.       Он всего-лишь никогда не понимал, зачем вообще родился. И даже когда выжил в пожаре, он все еще не понимал, почему же он единственный отделался лишь парой уродливых ожогов.       Весь его мир — это сплошное черное полотно на котором периодически мелькают особенно яркие пятна воспоминаний. Он не пытался намеренно сохранить какие-то обрывки, они сами мелькали, вспыхивали перед глазами, словно огоньки, а после затухали вновь. Смазанные лица, глухие голоса, острые прикосновения. Глубоко в душе его затаился маленький человечек, что не шевелился и на разговарил, не оглядывался и не дышал. Он лишь сжимался в малюсенький комочек и зажимал ладонями уши. Ничего не слышать, ничего не видеть, ничего не чувствовать. Утонуть в темноте на веки вечные и больше не видеть эти пятна, не привыкать к тому, что его глаза должны все это видеть, уши все это слышать, а тело терпеть всю эту боль. Просто лежать, считать секунды и мелко вздрагивать каждый раз, когда слишком близко звучали чужие шаги.       Авантюрин жалел, что при рождении открыл глаза. Жалел что заплакал, что задышал. Жалел, что познал вкус жизни, пришел в этот мир, узнал его и оказался здесь брошен. Кто его здесь оставил? Он не помнит. Кто подарил ему такую жизнь? Он не знает. Он лишь плотнее стискивает зубы и знает, что снова будет больно. Обязательно будет. Потому что по-другому не бывает.       Когда он открыл глаза, кругом были люди. В их руках мелькали таблички, на каждой из которых номера. Большие цифры, черные на белом фоне. Два миллиона, три миллиона... Пять миллионов, пятнадцать. Пятнадцать и двести тысяч, пятнадцать и девятьсот тысяч, шестнадцать и триста, шестнадцать и пятьсот. Шестнадцать миллионов и пятьсот тысяч. Это его цена?       Цена, которую оплатили, чтобы сейчас медленно его убивать. Не буквально, нет, ему не дадут умереть, у него здесь есть личные врачи, которые каждый раз заботятся о нем, ласково спрашивают о самочувствии, нежно зашивают особенно глубокие порезы, мягко наносят мазь на следы от сигарет, вправляют кости, перевязывают переломанные пальцы, помогают проблеваться, когда его тошнит от проглоченного эякулята, утирают губы от желчи и даже водят в туалет, когда он больше не может сделать это сам. На нем нет цепей, лишь тонкая черная лента, чтобы не перекрыть красивое по мнению местных клеймо. Это признак раба высшего класса, подобный почерк носят лишь вещи, принадлежавшие когда-то аристократам. Не прячут, а выставляют напоказ. Покорный, послушный, словно избитая собака. Даже без ошейника смирно сидящий у ног, пока его гладят по волосам, сжимают пальцами у самых корней и тянут к члену, вставляя по самую глотку.       Лица сменяются один за другим, гость за гостем, клиент за клиентом. Хозяин, господин, да какая разница, он не различает их лиц, все как смазанные мазки масла на все том же черном холсте. Выбросить бы его к чертовой матери, да не хватает сил даже на то, чтобы подняться с кровати. Его куда-то несут, помогают отмыться. Шампунь пахнет приятно. Новая одежда приятна на ощупь, да есть ли смысл, если и ее разорвут. Потому что Авантюрин только этого и достоин. Чтобы его красиво нарядили, полюбовались, а после содрали все до остатка. Даже собственную кожу, срезая тонкими слоями с костей.       На его запястьях кожа больше не заживет, четыре зуба во рту не настоящие, кожа не мягкая, изящность превратилась в костлявую худобу, синяки под глазами не прячет косметика, еда не перерваривается, а тело не возбуждает.       Он, кажется, умер. Хотя не то, чтобы он жил.       Открыв глаза, он видит новое лицо. Клиент, хозяин, господин?       Ему совершенно без разницы.       Его бережно моют, касаются так, будто он и правда стоит тех миллионов, что на него когда-то потратили. Авантюрин не верит в ласку и ждет, что сейчас все начнется по новой. Его относят в мягкую постель, наряжают в мягкие одежды. Теплое одеяло греет, но в глазах пустота лишь становится глубже.       Рацио и правда не успел.       Ему оставили только истерзанное тело.       Рацио не знает, на что он надеялся. Не знает, что ему делать теперь. Он лишь твердо уверен, что больше не оставит, больше не бросит на произвол судьбы.       — Держись за меня крепче, — говорит он негромко, не смея повышать свой голос. Тело в его руках дрожит, оно настолько легкое, что страшно. Словно сломается в любой момент. Но он не позволит.       — Я отнесу тебя в туалет, хорошо? — спрашивает он каждый раз, прежде чем коснуться и помочь подняться с кровати.       — Съешь хотябы две ложки, — просит он, горбясь над кроватью, держа чашку с теплым супом в руках. Он готов умолять, встать на колени, только бы снова не потерять.       — Прости мне мою слабостью. Умоляю прости. Я подержу тебя за руку лишь пару минут... — худая ладонь в его собственной покорно лежит, ему и не думают противиться. Но Веритас испытывает самый страшный стыд за всю свою жизнь. Но не касаться сложно. Невыносимо не чувствовать это тепло хоть иногда.       День за днем, неделя за неделей. Шрамов станет почти не видно, волосы цвета горчицы станут светлей. Они не будут сиять как прежде, а в глаза все не вернется прежний блеск. Но Рацио не отступит, больше не оставит. Он вернет себе свое солнце, вернет прекрасное голубое небо, а облака над его домом вновь начнут напоминать ящериц, покусавших голубей.