проходи, не стесняйся, казни меня.

Щелчок зажигалкой, и маленький язычок пламени вгрызся в кончик сигареты. Пожевал его со всех сторон горячими искрами зубов, посмаковал и спрятался. Дым полез в лёгкие. Нежный, горький, с запахом вишни, табака и отчаяния. Сигареты ведь всегда пахнут отчаянием — от иного люди не курят. Могут, бывает, по большой любви, однако она с отчаянием, вообще-то, синонимична. Она отчаянием всегда заканчивается, с чего бы ни началась. Хёнджин её за это ненавидит.   «Я приеду поговорить?» — висит непрочитанным в строке уведомлений, и глупо игнорировать, но не хватает воли ответить. Согласиться — значит позволить этой блядской любви закончиться отчаянием, а отказаться нельзя вовсе. Выбор без выбора — Минхо любит таким промышлять, а Хёнджину нечем крыть.   Хёнджину нечем будет дышать и нечего возразить, если Минхо приедет и скажет всё то, что последние месяцы пытался прятать за фальшивыми улыбками. На такое не существует ответа. Такое глотают и давятся, вероятно, насмерть. Хёнджин не то чтобы боится смерти, но эта выходит бесславная и глупая. Да и жить, вообще-то, самую малость хочется.   Но идущих на казнь не спрашивают, хочется им жить или нет — им рубят голову. Одним махом, быстро и больно.   Что будет больно, сомневаться не тянет. Минхо и не старается, а боль причинять выходит филигранно — Хёнджин за месяцы пути на плаху отлично понял. Значит, финальный акт обещает быть эффектным. Финальный акт обещает кровь на полу в лучших традициях Бэкона и отколовшуюся от тела кочерыжку, с немелодичным стуком катящуюся в угол.   Перспективы что надо, потому Хёнджин так не спешит отвечать.   Потому курит третью за прошедшие полчаса, а за ней планирует четвёртую. Планирует так основательно, как не планировал даже свою жизнь. С пошаговой стратегией и вариантами на случай форс-мажора, например, если Минхо вдруг приедет, не дождавшись ответа, или в окно выстрелит случайный прохожий из случайного пистолета.   Минхо, наверное, расстроится, произойди второе: он хотел бы своим топором Хёнджина обезглавить.   Забавно.   Конечно, он это из благих, но характер намерений результата не меняет — казнь. А смерть на вкус всегда одинаковая в конечном счёте, думается, какими бы ни были причины, — горькая. Хёнджин любит ристретто и вишнёвый Чапман, но, что-то подсказывает, это будет горше. Настолько, что вывернет на месте. Настолько, что даже мерзкие противовирусные таблетки из аптеки в соседнем доме покажутся детскими леденцами.   Минхо будет отвратительно искренним, он это умеет, скажет всё, что думает, влезая взглядом за рёбра, отсечёт играючи голову, а потом уйдёт. Даже не подумает стереть следы преступления — всё равно никто не станет искать. Да и преступление ли это? Быть честным вполне законно, хоть и убийственно.   Быть честным с собой — убийственно вдвойне, так что, пожалуй, Минхо тоже непросто. Палачам, вероятно, тяжело смотреть, как кровь капает с топора, видеть кровавый пень там, где прежде была чья-то голова. Наверное, им даже тяжелее — с этим дальше нужно жить.   Как жить, зная, что убил кого-то? Хёнджин не смог бы — он для того слишком слабый. Слишком мягкий, плаксивый, чувствительный. А Минхо сильный. Он обязательно сможет. Сможет выдержать глухой стук головы об пол, взгляд навсегда застывших глаз, капли крови на пальцах. После кровь смоет, глаза забудет и сможет жить.   А Хёнджин даже не узнает — отрубленным головам не положено подобное знать.   Это будет больно.   И это будет, сколько ни оттягивай, глупо вообще пытаться, но Хёнджин закурил четвёртую.   Сообщение всё ещё висит в строке уведомлений, а за окном засигналила чья-то машина, звучно, громко — зовёт на помощь. Хёнджин тоже хочет так, но ему о таких вокальных данных только мечтать. Да и его, даже если прорежется голос, никто не услышит, как и машину эту. Ну, разве что соседи забарабанят по батареям, чтобы своей душевной болью не тревожил их сон. Не хочется их беспокоить, потому в квартире тихо.   В квартире холодно и пахнет дымом. Минхо будет по приезде недоволен: он всегда закрывает балкон, когда курит, чтобы смрад отчаяния не тёк в спальню. Хёнджин же им так пропитался, что плевать.   Этот дым уже роднее собственного запаха, даже роднее, кажется, прошитого прежде чёткой строчкой через всё тело запаха Минхо, так что грешно им брезговать. Его до́лжно любить.   Однако даже эта любовь закончится отчаянием, вообще-то, и её Хёнджину б тоже стоит ненавидеть, но, пока на снимке лёгких чисто, это можно отложить.   Сигнализация за окном наконец замолчала, а Хёнджин взял в руки телефон. Сколько ни пытайся оттянуть, смерть неизбежна, так что, затушив окурок, всё же отправил Минхо короткое: «Приезжай», — и привалился к стеклу лбом.   Что обычно делают перед казнью? Загадывают, наверное, последнее желание. А если последним желанием будет не умирать? Едва ли Страшный суд терпит читерство, но Хёнджину бы очень хотелось обойти систему. Допиздеться как-то с Богом, чёрт знает. Он, прочие говорят, парень сговорчивый, а Хёнджин с ним в одной постели спал несколько лет — должен быть на особых условиях.   Хотя, конечно, это всё пустое.   Это всё глупости, и Хёнджин знает: даже если выдастся себе выторговать очередную отсрочку, она в конечном счёте смысла не имеет, когда итог определён. А итог определён давно.   Минхо пытался отрицать, даже перед собой, и ему за то спасибо, но Хёнджин знал с первой минуты. Когда видишь, как взгляд, прежде всецело принадлежавший тебе, отдают кому-то другому, сложно оставаться великим слепым, и Хёнджин часто выбирает сложные пути, но в тот раз не выбрал. С того раза ему в целом перестали оставлять выбор.   Это было в конце августа. Улицы пахли печалью неизбежного сентября, а Минхо пах печеньем. Хёнджина с тех пор от этого запаха воротит.   — Привет! Меня Джисон зовут, — донеслось с лестничной клетки после «Читай, я открою» от Минхо, негромких шагов до двери и двух щелчков замка. — Я переехал на прошлой неделе, вот, решил зайти познакомиться с соседями. Не один — с печеньем.   Смешок, а после глухой стук мучного о стенки контейнера.   — Ого, — Минхо ухмыльнулся и окликнул: — Джинни, тут взятку принесли.   — А ты чего радуешься? Не тебе же принесли, — Хёнджин, отложив книгу, вышел из гостиной и опёрся о косяк. Расслабленно, с улыбкой — он просто ещё не знал. Он тогда думал, что это забавно; что хорошая идея — впустить нового соседа на чай; что у этого соседа забавная пушистая шевелюра и достойные особых похвал (или наблюдения в ПНД: кто вообще приходит с печеньем в двадцать первом веке к рандомным соседям знакомиться?) социальные навыки. — Он тут не живёт, — пояснил, кивнув на Минхо.   — Да, всего лишь ночую семь дней в неделю, — тот повернулся к Хёнджину с ехидной ухмылкой, а после снова глянул на соседа: — Хотя, вообще-то, хозяин тут и правда не я.   — А, ну тогда никакого тебе печенья, — Джисон состроил серьёзное лицо, демонстративно отводя в сторону контейнер, и картинно повернулся к Хёнджину с самой нарочито сладкой улыбкой, на какую только способна мимика: — Я Джисон. Приятно познакомиться! — и протянул контейнер в его сторону, силясь не хихикать.   Минхо закатил глаза с улыбкой, а Хёнджин ухмыльнулся:   — Я Хёнджин, а этот проходимец — Минхо, — и зашаркал на кухню ставить чайник. — Какой чай пьёшь? — спросил, уже скрывшись за косяком.   С тех пор от чёрного чая с лимоном тоже воротит.   И гостеприимство блядское хочется из себя выдернуть вместе с венами. Собственными руками снарядил себе гильотину — какой молодец.   Джисон уселся тогда по незнанию на место Хёнджина, и было странно просить пересесть, так что Хёнджин просто сел на другой стул. Пиздецки символично вышло. Такая тонкая ирония судьбы, что обхохочешься.   — Я, вообще, не очень умею готовить, — Джисон повёл плечом, наблюдая, как Минхо открывает контейнер с печеньем и ищет самое, вероятно, на его вкус привлекательное. — Но тут подумал, что будет странно приносить покупное.   — Странно, знаешь ли, в целом приходить к случайным соседям на чай, — Минхо ухмыльнулся, всё ещё разглядывая печенье.   — Мне кажется, это забавно — старые традиции вот так знакомиться с соседями, — Джисон махнул головой, и его пушистые волосы заколыхались.   Минхо поднял на него взгляд и сощурился:   — А ты, может, маньяк?   — В смысле, может? — Джисон дёрнул плечами и чуть нахмурился, мол, конечно, да, а после добавил заговорщически: — Печенье-то, кстати, кушайте, кушайте...   И Минхо засмеялся. Звонко так, искренне, не переставая глядеть на гостя, и Хёнджин в тот момент блеском его глаз опалил себе ресницы. В груди со скрежетом что-то сжалось, и он тогда ещё не понял, но уже почувствовал. Ощущение росло с каждой минутой, что Джисон провёл в квартире, усиливалось после каждой его шутки, в ответ на которую Минхо блестел зрачками.   С такой бестолковой искренностью над столь глупыми шутками смеются только в одном случае. Только в одном случае цепляются языками мгновенно и обо всём на свете болтают.   Хёнджин их разговор первые часа полтора поддерживал, а потом отошёл позвонить и, когда вернулся, не нашёл себе в нём места. Джисон его затягивал назад — какой учтивый, блядство, — и что-то спрашивал время от времени, но было не по себе открывать рот.   Нет хуже участи, чем быть лишним, и именно так это тогда ощущалось. И Джисон ушёл, хоть и спустя кучу времени, а ощущение — нет. Мерзкое ощущение, алогичное.   — Он забавный, — Минхо плюхнулся на диван, закрыв за гостем дверь.   Хёнджин угукнул и кивнул, потому что, да, Джисон забавный. Много шутит по поводу и без, смешно рассказывает истории, комично машет руками. Джисон классный: печёт вкусное печенье, очаровательно дует губы, внимательно слушает, любит кошек.   Минхо тоже хорошо готовит, клоунит в любой непонятной и родину продаст за родительских котов.   А Хёнджин не любит готовить и на кошек у него аллергия.   В тот вечер он ещё не знал, что это глупое сравнение встанет костью поперёк горла. Что Минхо с Джисоном подружатся так близко. Что в сентябре будет дождливо, и Минхо предложит Джисону по-дружески подвозить его по утрам на работу, а октябре будет кататься с ним в приют каждую неделю. Что в ноябре раньше положенного выпадет снег, Джисон заболеет, а Минхо станет таскаться к нему с лекарствами и супом. Что каждый разговор будет включать в себя имя «Джисон», произнесённое с тем проклятым блеском в глазах, что подпалил ресницы.   В тот вечер Хёнджин не знал, что грядущие месяцы станут дорогой к плахе.   А даже если бы знал, едва ли смог бы что-то сделать. И сейчас не может.   С таким ничего сделать нельзя. Такое глотают и давятся, вероятно, насмерть. И Хёнджин ведь не боится смерти, однако эта выходит глупая и бесславная. И жить всё ещё хочется.   Но идущих на казнь не спрашивают, хочется им жить или нет — им рубят голову.   Минхо приехал чуть меньше, чем через час, со взглядом острее топора, как и положено палачу. Хёнджину не стоило смотреть в его глаза так пристально — глупо играть с лезвием, что призвано тебя обезглавить, — но, коли смерть неизбежна, едва ли есть что терять.   Коли смерть неизбежна, некуда спешить и можно потоптаться в молчании на пороге. Минхо думает так, вероятно, ведь никогда раньше не ждал приглашения, а тут бездвижно встал в прихожей. Встал и смотрел в ответ, наверное, с каким-то посылом, с какой-то мыслью за кофейной гущей радужек, но Хёнджин от гадания далёк и ни черта не понял.   Кроме одного: лучше бы Минхо прятал глаза. Лучше бы стыдливо опускал голову и грыз губы в нерешительности, чем вот так смело, открыто, с этой ебучей искренностью и полным принятием вины.   Хотя он, вообще-то, ни в чём не виноват. И быть честным всё ещё не преступление, хоть и убийственно.   Примерно вечность спустя Минхо разомкнул губы, и Хёнджин ждал заготовленную речь, но тишину резануло только короткое:   — Покурим? — сиплое, но до странного для такой фразы уверенное. Почти вызов. Что ж, в этой битве у Хёнджина есть хоть какие-то шансы: не просто так тренировался в курении всё это время.   Кивок, мешанина негромких шагов до балкона, три щелчка зажигалкой и снова молчание. Дымное, с запахом вишни, табака и отчаяния. Эта сигарета особенно резко пахнет отчаянием.   — Я должен уйти, Хёнджин, — проговорил Минхо, глядя в глаза.   Между клоунским «Куда, блять, уйти, ты только пришёл» и расплакаться Хёнджин выбрал поглубже затянуться. Из перерубленной шеи потекла кровь.   Конечно, должен. Конечно, вся эта игра в неведение затянулась уже давно, причём удавкой на шее каждого. Минхо очень старался, Хёнджин знает. Обратить притворство в искренность, не позволять себе чувствовать нежеланное, отменить казнь. Хёнджин тоже старался: не замечать, не думать, не чувствовать холод скорой смерти на шее. Но всё это пустое.   Оно ведь всегда так? Поначалу притворяешься, потому что не понимаешь, потом — потому что отрицаешь, затем — потому что не можешь остановиться. А как тут остановиться, когда вы намертво сшитые? Как смириться, что придётся оторвать себя от другого с мясом? Как принять, что придётся другого казнить?   Хёнджин для того слишком слабый, мягкий, плаксивый, чувствительный. Он бы не смог. А Минхо сильный. Он справился.     — Я хотел бы, чтобы было иначе, но... оно вот так, — проговорил и затянулся. Хёнджин держался за лезвие его зрачков, но оно уже разрезало до костей, и от боли начало потряхивать. — Кажется, я больше не люблю тебя.   Вот она — та отвратительная искренность, за которую Минхо хочется боготворить и ненавидеть. Вот он — тот самый момент, когда нечем дышать и нечего возразить. И Хёнджин пока не насмерть, если верить набату сердца в груди, но уже будто бы немеют конечности и синеют губы.   Любопытно, почему произнесённое вслух, даже то, что уже заведомо знал, ощущается так невыносимо. Слова тяжелее мыслей, наверное, или как там работает эта физика. Слова мерзко однозначные при правильном контексте и всегда запланированные, а потому их игнорировать сложнее. Хотя не то чтобы Хёнджин собирался.   Игнорируй — не игнорируй, а любовь заканчивается отчаянием, с чего бы ни началась, и это отчаяние, наверное, в глазах Хёнджина донельзя концентрированное, иначе почему так щиплет слизистые и раздирает горло?   — Не кажется, — выпало изо рта вместе с последней затяжкой.   Уже давно не кажется. Уже давно очевидно, и можно было, в целом, весь этот разговор скипнуть, чтобы не так киношно и душераздирающе, но Минхо здесь.   Роняет с сигареты пепел и смотрит так усердно, будто больше некуда, кроме как Хёнджину в глаза. Вообще-то, за окном красивый ночной город, туда тоже можно глянуть для разнообразия — у Хёнджина в глазах довольно скучно, вероятно.   У него там противно слякотно, грязно и отражается потухший бычок между пальцами.   — Мне жаль, — Минхо бросил свой в пепельницу и протяжно вдохнул.   — Мне тоже, — Хёнджин отзеркалил и вытер щёки.   Странно, что голова ещё на месте. Странно, что пока дышится, пускай с усилием, и обескровленные губы способны размыкаться. Может, жизнь после смерти существует, и Хёнджину удалось эту ачивку случайно получить бонусом за самую глупую в истории кончину.   За окном снова закричала чья-то машина, и Хёнджину отчаяннее прежнего хочется тоже, но молчать легче. Минхо, вероятно, думает так же, а потому больше ничего не говорит.   А ему стоит, вообще-то, сказать. Договорить, что умолчал, чтобы уже голову Хёнджина наконец с плеч и кровь на полу в лучших традициях Бэкона. Чтобы отвратительно искренне и до тошноты горько.   Но он не скажет.   «Я не люблю тебя» — достаточная причина уйти, и необязательно договаривать, что любишь теперь другого. Даже если оба знают.   А они оба давно знают.   Хёнджин закурил ещё одну, силясь не трястись побитой уличной псиной. То ли от холода так колотит, то ли от боли. Минхо две чужие затяжки топтался, а после закурил тоже. И всё смотрел в глаза, будто в этом остался какой-то смысл. Хёнджину казалось, тем, кого не любят, не смотрят в глаза.   Казалось, трупы тех, кого казнили, не обнимают, но Минхо вдруг шагнул ближе и притянул за подрагивающие плечи к себе. Не настойчиво, будто позволяет оттолкнуть, но уверенно. Выбор без выбора. И Хёнджину нечем крыть.   Нечего возразить и нечем дышать, потому что Минхо пахнет печеньем и кровью. Пахнет живой чужой любовью и мёртвой — Хёнджина.   А Хёнджин вечно теперь будет пахнуть отчаянием.