Defying Gravity: 2012

      После тренировки зал пустел не сразу. Он выдыхал людей медленно, будто огромное усталое животное. Стихали хлопки соскоков, скрипели отодвигаемые маты, глухо падали на пол бутылки с водой, кто-то смеялся в раздевалке, кто-то, обмотавшись полотенцем, проходил мимо с таким видом, будто Олимпиада уже закончилась, и вместе с ней закончилась жизнь. В косых лучах вечернего света, летящего из высоких окон, кружилось облако меловой пыли, как пепел после маленького пожара, который никто не заметил вовремя.       Лена стояла у медицинского стола и перекладывала бумаги с места на место. Заключение по голеностопу Василисы, рекомендации по нагрузке, пометка про тейп, пометка про лед, пометка про контроль отека утром. Все было аккуратно. Так аккуратно, как бывает только у людей которые держатся за порядок, потому что внутри у них давно ничего не стоит на своих местах.       Юля была еще в зале. Она разговаривала с одной из тренеров, держа планшет подмышкой, и временами бросала короткие взгляды в сторону Василисы, которая сидела на мате и лениво разматывала тейп, споря с Олесей о чем-то вполголоса. Вася пыталась выглядеть невозмутимой, но Лена видела, как она бережет ногу. Видела, как слегка морщится, когда опирается на пятку. Видела и то, что Юля это тоже видит.       Волковы вообще умели смотреть так, будто ничего не пропускали. От этого становилось страшнее.       Лена закрыла папку. Олеся как раз поднялась с пола, перекинула полотенце через плечо и направилась к выходу. Каштановые волосы, собранные небрежно, выбились из резинки у висков. На белой коже ярко проступали веснушки — те самые, которые она иногда все еще пыталась вытравить с лица, словно это были не солнечные отметины, а чужая вина.       Лена сделала шаг. Потом второй. Каждый шаг давался так, будто под ногами был не паркет, а тонкий лед. И она знала, что если наступит слишком резко, треснет все.       — Леся? — позвала она.       Олеся остановилась, но обернулась не сразу. Плечи напряглись, полотенце сползло ниже, пальцы впились в край бутылки с водой. Лена почувствовала этот маленький жест всем телом. Когда-то Олеся оборачивалась на ее голос мгновенно. С радостью. Так, будто ее имя, произнесенное старшей сестрой, было не просто звуком, а веревкой, за которую можно схватиться в темноте. Теперь же эта веревка лежала между ними перерезанной.       — Можно с тобой поговорить? — спросила Лена.       Олеся медленно повернулась. На лице у нее не было злости, и это сильно ударило Лену. Злость хотя бы живая. В ней есть жар, движение, шанс, что после крика останется усталость, а после усталости — тишина, в которую можно вставить хоть пару слов. Но вся Олеся выглядела, как стена. Ровная. Холодная. Построенная не вчера.       — Нет. — грубо отрезала девушка.       — Я понимаю, что ты не хочешь… — Лена кивнула, но кивок вышел нелепым. Почти покорным.       — Нет, — повторила Олеся. — Ты не понимаешь.       Голос у нее был тихий. Такой тихий, что Лене захотелось, чтобы она закричала. Чтобы ударила. Чтобы швырнула в нее бутылкой. Чтобы сделала хоть что-нибудь, что можно было бы вынести как наказание. Но Олеся говорила ровно, и это ровное «нет» звучало острее любого крика.       — Лесяш, — вздохнула Лена. — Я не собираюсь давить. Я просто…       — Не называй меня так. — перебила Леся.       Лена замолчала. Слова застряли у нее во рту, как косточка от давно сгнившего плода.       Лесяш…       Когда-то это имя было домашним, теплым, пахло молоком, мокрыми волосами после моря, синяками на коленках и чужими резинками для волос, которые Леся таскала из комнаты старшей сестры, что так раздражало Лену. Теперь оно стало чужим. Запрещенным. Как дверь, на которой сменили замок, но забыли снять старую табличку.       — Хорошо, — вздохнула Лена.       Леся повела бровью и развернулась, чтобы уйти.       — Я хотела узнать, как ты, — Лена провела пальцами по краю папки. Бумага под ногтями хрустнула.       — Как я?! — Олеся резко развернулась и сделала шаг вперед, встретившись с Леной взглядами. — Серьезно? — в голосе прозвучали нотки неприкрытой иронии.       Лена не нашла ответа. В зале кто-то хлопнул дверцей шкафчика. Звук ударил по стенам и рассыпался эхом. За спиной Олеси Василиса перестала разматывать тейп. Юля тоже замолчала. Лена это почувствовала, но не обернулась.       Они все стояли в одном зале, но внезапно пространство между ними стало огромным. Как в детстве, когда они с Олесей лежали на пляже и смотрели на море: берег рядом, вода рядом, но горизонт так далеко, что казалось туда невозможно дойти живой.       — Я писала тебе, — сказала Лена.       Это прозвучало так жалко, что Олеся снова чуть приподняла брови.       — Правда? — хмыкнула девушка.       — Несколько раз.       — А я, наверное, должна сказать спасибо? За несколько сообщений за пять лет?       — Я не знала, что сказать.       — А мне было двенадцать... — тихо ответила Олеся.       И вот теперь что-то треснуло. Не снаружи. Не в голосе. Внутри самой Лены.       Двенадцать…       Она помнила Олесю двенадцатилетней так ясно, что от этой ясности захотелось закрыть глаза. Тонкие руки, острые локти, вечные синяки от тренировок, рыжие волосы, слишком похожие на ее собственные. Рюкзак больше самой Олеси. Тетрадки, обклеенные наклейками. Обиды на пять минут. Смех на весь коридор.       И чемодан у двери. Не Олесин. Ленин.       Воспоминание поднялось внезапно, как вода из прорванной трубы. Сначала тонкой струйкой, потом потоком, который уже невозможно было остановить.       Олеся стояла перед ней в олимпийском зале, взрослая, собранная, чужая, а Лена вдруг увидела ее маленькой. В дверном проеме родительского дома. Босиком. В футболке с растянутым воротом. С глазами, в которых еще не было сегодняшнего льда, только непонимание, слишком большое для детского лица.       Тогда тоже пахло дождем. Не лондонским, холодным и металлическим, а сочинским — теплым, соленым, с привкусом мокрого асфальта и моря. Окно на кухне было приоткрыто, занавеска липла к стеклу, и в прихожей стоял Ленин чемодан. Большой, темно-синий. С нелепой биркой на ручке.       Лион.       Олеся смотрела на эту бирку так, будто на ней было написано не название города, а приговор.       «Ты правда уезжаешь?» — спросила она.       Лена застегнула молнию на боковом кармане. Звук получился ужасно длинным. Как будто она не чемодан закрывала, а зашивала живое место грубой ниткой.       «Да, — сказала она. — Мне нужно.»       «Надолго?»       Лена выпрямилась. Она подготовила речь для родителей. Для тренеров. Для Юли не подготовила специально, потому что с Юлей подготовленные речи не работали. Юля всегда смотрела так, будто видела не слова, а то, что прячется под ними. Для Олеси она не подготовила ничего. Почему-то Лена решила, что младшая сестра выдержит это легче всех. Детская логика взрослеющих людей: если ребенок не участвует в главной драме, значит, его не заденет. К тому же они с Лесей никогда особо не ладили. Какой же она была глупой.       «Не знаю, — ответила Лена. — Работа хорошая. Во Франции. Это шанс.»       Олеся молчала. Потом спросила:       «А Юля знает?»       «Да.» —Лена отвернулась к вешалке и сняла с крючка плащ.       Это была не совсем ложь. Юля знала достаточно, чтобы ее сломало.       «И Вася?» — Олеся сделала шаг ближе.       «Лесь…» — Лена застыла       «Вася знает?» — повторила младшая Катина       Лена медленно повернулась. Олеся смотрела на нее так, как умеют смотреть только дети: без защиты, без вежливости, без умения прикрыть ужас сарказмом. Взрослые надевают лица, как маски. Дети еще не умеют. У них боль сразу стоит в глазах, голая и неприличная, будто открытая рана.       «Я поговорю с ними,» — сказала Лена.       «Ты врешь.» — Олеся покачала головой.       Лена почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Не настоящее — защитное. То, которым прикрывают стыд:       «Не говори так.»       «Ты врешь, — повторила Олеся. — Ты не поговоришь. Ты просто уедешь.»       Лена взяла ручку чемодана. Колесики дернулись по полу, глухо стукнули о порог.       «Не уезжай!» — Олеся вдруг метнулась к ней и схватилась за рукав плаща.       Господи. Как просто это было сказано. Не «подумай». Не «объясни». Не «а как же мы». Просто: не уезжай. Две короткие частицы, в которых было все, что Лена так старательно распихивала по чемодану между свитерами и документами: Сочи, Юля, Вася, Олеся, дом, зал, запах мела, боль, страх, любовь.       Лена не позволила себе обнять ее. Если бы обняла — осталась бы. А она тогда была уверена, что оставаться нельзя. Она осторожно разжала пальцы Олеси на своем рукаве:       «Я должна.»       «Кому?» — спросила Олеся.       Лена не ответила. Потому что не знала. Федерации? Родителям? Собственному страху? Той трусливой части себя, которая называла побег спасением, чтобы не захлебнуться от собственного малодушия?       «Ты бросаешь ее, — сказала Олеся. — Да?»       «Все сложнее.» — Лена закрыла глаза.       «Нет, не сложнее. Ты бросаешь Юлю.»       «Лесь…»       «И меня тоже…»       Вот это Лена тогда почти не услышала. Или услышала, но не поняла. Слова Олеси упали куда-то рядом, как мелкие камни в воду. Круги разошлись, но Лена уже смотрела в другую сторону — туда, где была Юля. Там горело сильнее. Там был пожар, от которого она бежала, не замечая, что за спиной оставляет другой.       «Тогда… уезжай.» — Олеся отпустила ее рукав.       Лена хотела сказать что-то правильное. Что будет звонить. Что скоро приедет. Что это не навсегда. Что она все равно ее любит. Что сестры не перестают быть сестрами из-за расстояния. Но все эти фразы вдруг показались ей картонными. А Олеся стояла живая. И Лена промолчала. Потом дверь тихо закрылась. Так тихо, что Олеся еще долго слышала этот звук. Сначала в прихожей. Потом на кухне. Потом ночью в своей комнате. Потом утром, когда чистила зубы и видела в зеркале чужие рыжие волосы, так похожие на Ленины.       Дом после ухода Лены не просто опустел. Он испортился. Вещи остались на местах: чашка с трещиной, старый фен, книги на полке, заколка под кроватью, свитер, забытый на спинке стула. Но все это стало не вещами, а доказательствами. Дом будто превратился в музей человека, который сам решил не становиться его экспонатом.       Олеся пыталась жить как обычно. Она ходила на тренировки, делала уроки, смеялась, когда надо было смеяться, отвечала родителям, что все нормально, ставила чайник, ложилась спать. Но ночью дом начинал дышать Леной. Скрипел пол в коридоре, и казалось, что это она вернулась. Щелкал замок у соседей — сердце подскакивало. В ванной пахло ее шампунем, хотя бутылка давно стояла пустая. На кухне висела тишина такой плотности, что ее можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам вместо ужина.       Через неделю Олеся впервые не пошла домой после тренировки. Она сказала Василисе:       «Можно я у вас посижу немного?»       Вася посмотрела на нее внимательно, как тогда уже умела смотреть — по-волковски, слишком взрослым взглядом для своих лет.       «Конечно.»       Юля была дома, когда они пришли к Волковым. Олеся помнила это особенно отчетливо: Юля сидела на полу у дивана, спиной к стене, с перебинтованными костяшками пальцев. Рядом стояла чашка, из которой она не пила. Телевизор работал без звука. Лицо у Юли было такое, будто кто-то выключил в ней свет, но забыл сказать телу, что все закончилось.       Олеся замерла в дверях. Ей вдруг стало страшно.       Не потому что Юля могла накричать. Не потому что могла выгнать. А потому что Олеся была похожа на Лену. Слишком похожа. И она вдруг поняла, что может причинить боль просто своим лицом.       Вася прошла в комнату первой.       «Леська у нас посидит,» — сказала она таким тоном, будто объявляла не просьбу, а закон природы.       Юля подняла глаза. Олеся приготовилась к чему угодно: к ледяному взгляду, к сжатым губам, к тихому «лучше иди домой». Но Юля только посмотрела на нее долгим, измученным взглядом.       «Чай будешь?» — спросила она.       Олеся кивнула и почему-то от этого чуть не расплакалась.       В тот вечер она просто сидела у них на кухне. Вася рассказывала какую-то глупость про тренера, который перепутал музыку. Юля молча резала хлеб слишком ровными ломтиками. За окном шумел ветер. Олеся пила чай и впервые за много дней не слышала, как родительский дом скрипит Леной.       Потом она стала приходить еще. Сначала на час. Потом «пока дождь не закончится». Потом «я просто сделаю у вас домашку». Потом однажды заснула на Васиной кровати поперек одеяла, в джинсах и с мокрыми волосами, и Юля, уже ночью, принесла плед и накрыла ее так осторожно, будто Олеся была не сестрой человека, который разбил ей сердце, а обычным ребенком, замерзшим после слишком длинного дня. Утром Олеся проснулась от запаха каши. Юля стояла у плиты. Вася рылась в шкафу в поисках второй чистой футболки.       «Можешь остаться еще, — сказала Вася, не глядя на нее. — Если дома стремно.»       «Мне не стремно.» — Олеся уставилась в потолок.       «Ага, — сказала Вася. — Конечно. Я тоже вообще не сплю с включенным светом, когда ветер.»       Юля поставила перед Олесей тарелку.       «Ешь.»       И это «ешь» оказалось добрее любого «мне жаль». Так Олеся начала оставаться чаще. Она приносила сменную футболку, потом зубную щетку, потом учебник, потом форму. Ее вещи появлялись у Волковых робко, как трава между плитами тротуара: сначала незаметно, потом уже не вырвешь, не сломаешь и не сделаешь вид, что их нет. Родительский дом становился местом, куда она заходила переодеться и взять тетрадки. Дом Волковых — местом, где можно было дышать.       Но сходство с Леной никуда не исчезало. Оно жило в зеркалах. В витринах. В чужих взглядах. Однажды, когда дома никого не было, Олеся долго стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на себя. Рыжие волосы падали на плечи почти так же, как у Лены. Веснушки россыпью лежали на носу. Глаза — похожие. Скулы — похожие. Улыбка, если не сдерживаться, тоже. Она подняла руку, коснулась пряди у лица, и вдруг увидела не себя. Лену. Ту, которая ушла. Ту, из-за которой Юля сидела ночами с пустым взглядом. Ту, из-за которой Вася прислушивалась к каждому шороху за стеной, проверяя, не плачет ли сестра снова. Ту, которую Олеся одновременно любила так сильно, что от этого ломило ребра, и ненавидела так яростно, что хотелось выцарапать ее из собственной кожи. Ножницы лежали в ящике. Обычные. Старые. С черными ручками. Первая прядь упала в раковину бесшумно, вторая на кафель, третья зацепилась за плечо. Она резала быстро. Неровно. Жадно. Будто волосы были не волосами, а нитями, которыми ее привязали к человеку, решившему, что можно уйти и оставить всех остальных распутывать узлы. Металл щелкал возле уха. Раз. Раз. Раз. Потом стало больно. Не сразу. Сначала просто горячо. Потом по шее поползла тонкая мокрая дорожка. Олеся посмотрела в зеркало и увидела кровь. Она сильно порезала мочку. Кожа разошлась красной кривой линией, будто зеркало наконец согласилось: да, вот теперь ты не похожа на нее. Теперь на тебе есть что-то свое. Некрасивое, больное, но настоящее. И хотя боль стала сильнее, Олеся не заплакала. Она смеялась. Тихо, странно, с всхлипами, зажимая ухо полотенцем, пока в раковине лежали рыжие волосы — мертвые и чужие, похожие на остатки какого-то недотушенного пожара.       Леся не знала, сколько времени провела в ванной, пялясь в свое отражение, когда пришла мама. Потом были крики, йод, ватные диски, мамино лицо белое от ужаса и злости.       «Ты с ума сошла?» — сказала тогда Инесса, прижимая к Олесиному уху чистую салфетку.       Олеся сидела на краю ванны, смотрела в пол и молчала.       «Лесь, посмотри на меня.»       Она не посмотрела.       «На меня, я сказала.»       Олеся подняла глаза, но не смогла вымолвить ни слова. Она вскочила на ноги и понеслась вон из дома так быстро, как только могла. Она влетела в дом к Волковым, залетела в комнату к Василисе и завалилась на кровать, не переставая рыдать.       «Юля!!!» — позвала Василиса, не понимая, что происходит.       Когда Олеся повернулась, в Юлиных глазах блестела злость. Но это была не та злость, которой Олеся боялась. Не «ты похожа на нее, уходи». Не «из-за твоей сестры мне больно». Не «я не могу на тебя смотреть». Это была злость человека, который испугался за нее.       «Больше никогда так не делай, — сказала Юля. — Слышишь?»       «Я не хочу быть похожей на нее.» — Олеся сглотнула.       Юля замерла. Вася, стоявшая у окна, тоже замерла. А потом Юля очень медленно выдохнула и осторожно убрала мокрые от крови волосы с Олесиного лица.       «Ты не она, — сказала она. — И никогда ей не была.»       Олеся тогда не поверила, но запомнила. В тот вечер Борисыч наложил ей на мочку уха несколько швов. Со временем порез зажил, оставив шрам. Маленький, почти незаметный. Тонкая неровность на мочке уха. Если не знать — не увидишь. Если знать — невозможно не смотреть.       Лена смотрела. Сейчас, в лондонском зале, она вдруг увидела этот шрам. Он мелькнул, когда Олеся повернула голову к выходу. Крохотная белесая линия у уха. Тонкая, как застывшая молния.       Лена не знала о нем. И это незнание ударило сильнее, чем если бы Олеся рассказала ей все криком. Пять лет чужой боли, аккуратно сложенной в один маленький шрам.       — Что это? — вырвалось у Лены.       Олеся поняла сразу. Ее пальцы дернулись к уху, но она остановила себя на полпути.       — Ничего.       — Олеся…       — Не смей!!! — голос у нее сорвался впервые.       Лена сделала шаг ближе, забыв все свои правила. Не давить. Не тянуть руки. Не требовать. Не лезть туда, куда ее не пускают:       — Ты поранилась? Когда?       Олеся рассмеялась. Коротко. Почти беззвучно:       — Какая забота. Доктор Катина включилась.       — Я спрашиваю не как врач.       — А как кто?       Лена открыла рот. И не смогла сказать «как сестра». Потому что слово вдруг стало слишком большим. В нем было право, которого она больше не имела. Сестра — это та, кто остается, когда рушится дом. Кто отвечает на звонки. Кто приезжает. Кто замечает, что ребенок режет себе волосы в ванной, потому что больше не может выносить собственное отражение. Лена была человеком, который уехал.       Олеся, кажется, увидела это молчание и поняла его по-своему.       — Вот именно, — сказала она.       — Я не знала, — прошептала Лена.       — Конечно, не знала. Тебя не было. — эти три слова были простыми. И окончательными.       Лена почувствовала, как что-то внутри нее опускается вниз, как лифт с оборванным тросом.       — Мне жаль.       — Мне тоже.       — Я не хотела бросать тебя.       — Но бросила.       — Я думала…       — Ты всегда думала, Лена, — перебила Олеся. — Ты думала, что спасаешь Юлю. Думала, что поступаешь правильно. Думала, что если уедешь красиво, по-взрослому, с чемоданом и билетом во Францию, то боль тоже будет красивая. Чистая. Благородная. Как в кино. — Она шагнула ближе.Теперь между ними было совсем мало пространства. Но это расстояние казалось Лене непроходимым. — А знаешь, какой она была на самом деле? — спросила Олеся. — Некрасивой. Грязной. С разбитыми руками. С Васей, которая просыпалась ночью и шла проверять, дышит ли Юля. Со мной, которая не могла зайти домой, потому что в ванной стоял твой шампунь. С волосами в раковине. С кровью на полотенце. Вот такой была твоя великая жертва. — Олеся кричала,не сдерживаясь, хотя в зале все еще было полно народу. Единственное, что ее радовало, так это то, что больше половины этих людей не понимало ни слова по-русски.       Лена зажмурилась. Не помогло. Картинки все равно лезли под веки. Юля у стены. Василиса в коридоре. Олеся перед зеркалом. Рыжие волосы в раковине. Кровь на белом полотенце. Пятнадцатилетняя Василиса, захлопывающая перед ней дверь. И она сама — взрослая, умная, ужасно правильная Лена Катина, которая умела лечить суставы, но не заметила, как сломала целые миры.       — Я была ребенком, — сказала Олеся. — А ты сделала вид, что это не имеет значения.       — Нет, — Лена покачала головой. — Нет, я не…       — Да! — крикнула Олеся.       Зал мгновенно стих. Даже те, кто уже уходил, обернулись. Олеся тяжело дышала. Глаза у нее блестели, но слез не было. Слезы, видимо, закончились давно. Или она научилась держать их так глубоко, что они превращались в камень.       — Ты даже сейчас не можешь просто сказать: «я бросила тебя», — сказала она. — Ты все время что-то объясняешь. Обстоятельства. Страх. Карьера. Юля. Франция. Слова, слова, слова. А я помню только дверь. Как она закрылась у меня перед носом. И все.       Лена стояла неподвижно. Потом сказала:       — Я бросила тебя...       Олеся дернулась, будто от пощечины. Лена сделала вдох. Воздух вошел в грудь больно, с трудом.       — Я бросила тебя. И Юлю. И Васю. И все, что было домом. Я говорила себе, что у меня нет выбора, но выбор был. Просто я выбрала уйти. Я выбрала быть трусом. И я не знаю, как это исправить.       Олеся ошарашено смотрела на нее несколько секунд. На мгновение Лене показалось, что что-то изменилось. Не простилось, нет. До прощения было далеко, как до другого материка. Но будто на ледяной поверхности появилась тонкая трещина. Но сразу же Олеся ее заделала:       — Никак.       — Олеся…       — Никак, Лена. — снова сорвалась младшая Катина. — Ты не можешь вернуться в тот день и не закрыть дверь. Не можешь вернуть Юле пять лет. Не можешь вернуть Васе спокойные ночи. Не можешь вернуть мне дом. — Она резко отвернулась. — И ты не можешь вернуть мне сестру. Потому что моя сестра умерла где-то между Сочи и Лионом.       Лена побледнела. Олеся сама услышала, насколько жестоко это прозвучало. На мгновение ее лицо дрогнуло. Но она не забрала слова обратно. Вместо этого она развернулась и быстро пошла к выходу.       — Леська! — позвала Василиса.       Олеся не остановилась. Дверь зала распахнулась и ударилась о стену. Юля сорвалась с места первой. Не Лена. Юля. Она даже не посмотрела на Лену, только коротко бросила Васе:       — Сиди. Ногу не трогай.       Лена осталась стоять посреди зала с папкой в руках. Пальцы ее так сильно сжимали край, что бумага окончательно смялась. За дверью коридор был длинный и холодный. Лампы светили сверху ровным белым светом, от которого все лица казались больничными. Олеся успела дойти почти до конца, прежде чем Юля догнала ее.       — Леся.       — Не надо.       — Стой.       — Я сказала, не надо! — Олеся резко обернулась. Теперь слезы все-таки были. Не катились, а стояли в глазах, тяжелые и злые.       Юля остановилась в двух шагах. Она выглядела очень усталой. После тренировки, после Лены, после всех разговоров, которые не должны были случиться в олимпийском зале между матами и медицинскими папками. Но голос у нее был твердый.       — Ты не обязана с ней разговаривать.       — Спасибо за разрешение.       — Не язви.       — А что мне делать? — буркнула Леся. — Обнять ее?       — Нет.       — Тогда в чем проблема? — Олеся вскинула подбородок.       Юля долго смотрела на нее. И в этом взгляде было то самое, из-за чего Олеся когда-то начала оставаться у Волковых: не жалость, не долг, не эта странная удобная доброта, а упрямая верность. Волковы, если впускали, потом уже не выталкивали. Даже когда было больно. Особенно когда было больно.       — Проблема в том, — сказала Юля, — Что бы ни происходило между мной и Леной, ты не должна так с ней обращаться.       Олеся отступила на шаг. Будто Юля не слова сказала, а толкнула ее.       — Ты сейчас серьезно?       — Да.       — После всего, что она сделала тебе?       — Мне, — жестко сказала Юля. — Не тебе.       Олеся горько усмехнулась:       — А, ну конечно. Я же просто стояла рядом. Подумаешь.       — Я не это сказала.       — Нет, именно это! — голос Олеси снова сорвался. — Все всегда было про вас двоих. Лена любит Юлю, Юля любит Лену, Лена уезжает от Юли, Юля ломается из-за Лены. А мы с Васей? Мы так, декорации? Маленькие сестры, которые должны были переждать за кулисами, пока главные героини закончат страдать?       — Лесь… — Юля побледнела.       — Нет! — Олеся ткнула пальцем себе в грудь. — Я тоже там была. Я тоже потеряла ее. Я тоже потеряла дом. Я тоже боялась, что ты не сможешь на меня смотреть, потому что у меня ее лицо!       — Я никогда… — Юля сделала шаг ближе.       — Я знаю! — крикнула Олеся. — Я знаю, что ты никогда. Вот в этом и хуже всего! — она отвернулась, провела ладонью по лицу, будто пыталась стереть слезы вместе с кожей. — Ты должна была ненавидеть меня, — сказала она тише. — Было бы проще. Если бы ты сказала: «убирайся, ты слишком похожа на нее», я бы поняла. Я бы пошла домой и ненавидела вас обеих. Но ты сделала мне чай. Накрыла пледом. Обрабатывала мне ухо, когда я… когда я…       Она замолчала. Пальцы сами потянулись к маленькому шраму. Юля увидела. Лицо ее смягчилось, но голос остался твердым:       — Я помню.       — Тогда не проси меня быть с ней мягкой.       — Я не прошу быть мягкой.       — Просишь.       — Я прошу не превращаться в человека, который бьет туда, где больнее всего.       — А она не превратилась? — Олеся рассмеялась сквозь слезы.       — Она уже заплатила за это. Поверь мне.       — Недостаточно.       — Лесь.       — Недостаточно, Юль! — Олеся сжала кулаки. — Она пять лет жила во Франции, лечила чужие травмы, гладила своего кота и писала красивые записочки в стол. А мы здесь собирали то, что от нее осталось. Ты — себя. Вася — тебя. Я — свое лицо по кусочкам. И теперь она пришла, сказала «я не знала», и что? Я должна дать ей шанс?       Юля молчала. Потому что ответа не было. Вернее, был. Но он был взрослым, тяжелым, отвратительно несправедливым: никто не обязан давать шанс тому, кто ушел. Но иногда шанс нужен не тому, кто просит, а тому, кто не может перестать держать в себе старую боль. Олеся пока не могла этого услышать. И Юля не стала заставлять.       — Нет, — сказала она наконец. — Не должна.       — Тогда зачем ты за мной вышла? — Олеся подняла глаза.       Юля выдохнула:       — Потому что ты моя. Как Вася.       Олеся замерла. Юля всегда была ей лучшей старшей сестрой, и от этого стало еще больнее.       Юля продолжила тише:       — Потому что ты была у нас дома, когда тебе было плохо. Потому что ты спала на Васиной кровати поперек одеяла. Потому что я помню, как ты сидела в ванной с кровью на шее и говорила, что не хочешь быть похожей на нее. Потому что я тогда сказала тебе, что ты не она. И сейчас говорю то же самое.       — Тогда не заставляй меня быть лучше нее. — Олеся сглотнула.       — Я не заставляю.       — Заставляешь. Ты стоишь тут и говоришь, что я не должна ее ранить.       — Потому что ты потом сама будешь с этим жить.       Олеся отвернулась. Юля сделала еще шаг, но не коснулась ее.       — Леся, ненавидь ее, если тебе нужно. Злись. Не разговаривай. Уходи из комнаты. Но не режь себя об нее снова.       — Я не режу себя. — Олеся резко посмотрела на нее.       Юля кивнула на ее ухо:       — Уже резала.       Это было сказано тихо. Без обвинения. И потому попало точно.       Олеся закрыла глаза. На секунду она снова стала той девочкой в ванной: с криво остриженными волосами, кровью на мочке, полотенцем у шеи и ужасом от того, что даже боль не помогает перестать быть похожей. Потом она открыла глаза. В них снова была злость.       — Я не прощу ее.       — Я и не прошу.       — И ты не должна.       Юля устало усмехнулась:       — Вот тут, Лесяш, я как-нибудь сама разберусь.       — Она снова тебя сломает.       — Может быть.       — Юля!       — Может быть, — повторила Юля. — Но это будет уже моя ошибка. Не твоя. И не Васина.       Олеся смотрела на нее так, будто Юля сейчас собственными руками открывала дверь урагану:       — Ты правда готова снова пустить ее?       Юля не ответила сразу. За дверью зала приглушенно звучали голоса. Где-то внутри осталась Лена и Вася. Мел и маты. Бумаги с медицинскими рекомендациями. Вся жизнь, которая каким-то немыслимым образом снова сложилась в тот же узел, который пять лет назад никто не смог развязать.       — Я не знаю, — сказала Юля честно. — Но я не хочу, чтобы ты дралась за меня так, будто я уже мертвая.       Олеся вздрогнула:       — Я не…       — Дерешься-дерешься, — мягко перебила Юля. — И я понимаю. Правда. Но я здесь. Я живая. Слышишь?       Олеся долго молчала, но потом все же тихо сказала:       — Она не имела права возвращаться.       — Наверное. — Юля посмотрела куда-то в сторону.       — Не «наверное».       — Хорошо. — Юля вздохнула. — Не имела.       — И я не обязана делать вид, что рада.       — Не обязана.       — И если она еще раз подойдет ко мне с этим своим виноватым лицом…             — Я поговорю с ней.       — Не надо. Я сама.       — Вот этого я и боюсь. — Юля устало потерла переносицу.       Олеся усмехнулась, но улыбка вышла кривой:       — Поздно бояться. Ты сама нас такими воспитала.       Юля посмотрела на нее и вдруг почти улыбнулась. Очень слабо. Очень печально.       — К сожалению, да.       Они стояли в белом коридоре: две девочки, которые слишком рано стали взрослыми, только одна уже носила на лице усталость тренера, а другая — злость ребенка, которого забыли спросить, больно ли ему.       Олеся первой отвела взгляд:       — Я пойду в раздевалку.       — Иди.       — Но я не собираюсь извиняться.       — Не собирайся…       — И разговаривать с ней не буду.       — Не разговаривай.       — И если она думает, что может просто вернуться…       — Леся. — резко перебила ее Юля, закатывая глаза.       Олеся замолчала. Юля посмотрела на нее строго, но без холода:       — Сейчас иди умойся. Потом проверь Васю, пока она не решила отпинать своим голеностопом врача Олимпийского Комитета.       Олеся фыркнула тихо, почти незаметно, но Юля услышала.       — Ладно, — буркнула Олеся.       Она развернулась и пошла по коридору. У двери в раздевалку остановилась, не оборачиваясь.       — Юль?       — Что?       — Если она снова уйдет, я ее правда возненавижу.       Юля посмотрела на ее спину.       — Знаю.       — Нет, не знаешь.       Юля помолчала.       — Тогда постараюсь не дать ей шанса проверить.       Олеся ничего не ответила, только скрылась за дверью, и Юля осталась в коридоре одна. На несколько секунд она прикрыла глаза и прислонилась затылком к холодной стене. В груди было тяжело, будто кто-то набил ее мокрой ватой. Она думала о Лене, которая стояла сейчас в зале с виноватым лицом. О Лесе, которая до сих пор носила на ухе шрам от чужого ухода. О Васе, которая пыталась держать всех на поверхности, хотя сама едва стояла на ногах. Потом Юля открыла глаза и пошла обратно. Потому что у них была Олимпиада. Потому что старые раны не отменяли расписание тренировок. И потому что некоторые люди возвращались не для того, чтобы их простили. А для того, чтобы наконец увидеть, сколько крови осталось на полу после того, как они ушли…