Defying Gravity: 2012

      Дверь хлопнула так, будто за ней закрыли не номер, а целую жизнь.        Лена стояла в коридоре и несколько секунд не могла понять, где у нее руки, а где ноги, и почему она вообще все еще держится вертикально. В висках колотило, в горле пересохло, дыхание вырывалось рывками — короткими, как у человека, только что вынырнувшего из слишком холодной воды.        Ковролин под ногами был мягким, бежевым с темными кругами от старых пятен, что невольно вселила в Лену мысль о том, какой дурак придумал класть в отдельном коридоре светлый ковер. Она продолжала пялиться на него, пытаясь зацепиться за что-нибудь реальное, не из прошлого, не из воспоминаний, но перед глазами все равно всплывало Юлину лицо — то самое в дверном проеме: осунувшееся, усталое, с этим чудовищным бесцветным равнодушием, в котором на самом деле пряталось все, кроме этого самого равнодушия.        «Уходи», — эхом отозвалось в голове.        Лена сделала шаг вперед, потом еще один, уперлась ладонью в стену. Холодным металл номерной таблички комнаты напротив больно врезался в плечо. Она вдруг поняла, что все еще сжимала ручку своей сумки так, что немели пальцы.        Лифт приехал не сразу. Цифры на табло лениво пересчитывали этажи: восемь… семь… шесть… каждый щелчок отдавался в груди, Как лишний удар сердца.        Когда двери скользнули в стороны, в лифте уже кто-то был — два парня в одинаковых олимпийках, смеющихся над чем-то на своем языке. Один из них кинул на Лену быстрый оценивающий взгляд и тут же отвернулся, продолжая разговор.        Она поймала свое отражение в зеркальной стене: слегка намокшие от дождя волосы, тушь размазалась под глазами, воротник плаща съехал набок. Выглядела она не как спортивный врач международного уровня, а как человек, которого только что вывернули наизнанку и завернули обратно в красивую обертку.        «Вот так, наверное, выглядят мои пациенты, когда я говорю им, что на восстановление потребуется время», — мелькнула в голове абсурдная мысль.        Лифт дернулся и поехал вниз. Мужчины продолжали над чем-то смеяться. Лена понимала отдельные слова, но смысл диалога до нее не доходил. В какой-то момент шум начал раздражать, как комариный писк. Ей хотелось, чтобы все просто замолчали.        На стойке регистрации телевизор показывал рекламный ролик Олимпиады: улыбки, флаги, крупные планы спортсменов, драматичная музыка. На секунду на экране мелькнула гимнастка в блестящем купальнике — Не Юля, не Вася или Леся, какая-то другая, но Лена все равно отвернулась, как от удара по лицу.        Дождь за стеклянными дверьми лил стеной. У людей были зонты, капюшоны, плащи. У Лены был только плащ и желание выйти под этот ливень, чтобы хоть что-то снаружи соответствовало тому, что творилось внутри. Она шагнула на улицу, не поднимая воротник. Холодная вода резанула по коже почти приятно, как ледяной душ после перегрева. Асфальт блестел, неоновые вывески расплывались цветными пятнами. Проезжающие машины шуршали по лужам шинами, кто-то вскрикнул, поскользнувшись у входа, где-то дальше играла музыка из паба. Лондон жил, дышал, смеялся, ему было глубоко плевать, что у одного человека только что умерли пять лет надежд.        Лена шла куда-то наугад. Сначала вниз по улице, потом свернула, потом еще и еще. Она двигалась быстро, почти автоматически, чувствуя, как промокают кроссовки, как вода просачивается в носки, стекает по спине. Плечи дрожали не то от холода, не то от напряжения.        Через какое-то время она оказалась у реки. Ветер с Темзы был резким, цеплялся за плащ, будто пытался стянуть его с плеч. Огни на другом берегу казались чуть размытыми то ли из-за дождя, то ли из-за того, что глаза наполнились слезами. Лена нашла свободную лавку и плюхнулась на нее, не заботясь о том, насколько она мокрая. Вода моментально пробралась через ткань брюк, от чего те прилипли к коже. Она уставилась в черную воду, мозг медленно приходил в движение, как заржавевший механизм, которому слишком долго не давали работать.        «Зачем я туда пошла?» — промелькнуло в голове.        Ответ был простой и такой же больной, как все остальное: потому что жить с этим «а что, если…» стало невыносимо. Потому что столько лет она притворялась, что все в порядке, что сделала правильный выбор, что спасла Юлю от скандалов, прессы, от всего, чем любят угрожать спортсменам, вроде них.        Спасла.        Она громко фыркнула, не замечая, что у нее срывается голос. Юлина усталость стояла перед глазами куда четче любого рентгеновского снимка. Эти потухшие глаза. Эти плечи, которые казались уже не спортивными, а просто опущенными. Та самая морщинка в уголке глаза, о которой с улыбкой говорила Василиса, — не возрастная, а от вечного прищура, когда человек все время щурится от боли, которую не может признать.        «Я спасла? — снова фыркнула Лена. — Нет, я бросила. Выдернула у Юли из-под ног кусок мира и убежала, прикрываясь благими намерениями».       Самое мерзкое было то, что все эти оправдания и правда однажды звучали логично: карьера, репутация, родители, федерация спортивной гимнастики, «мы не можем», «тебе ведь не нужен этот скандал». Только вот сейчас, глядя на себя в зеркало — на ту, что не могла выдавить из себя ни одного честного слова, эти оправдания казались дешевыми бумажками, которые пытались залепить трещину в бетонной стене.        «Я врач, — Лена провела ладонью по лицу, размазывая воду и слезы, — Я лучше всех знаю, что бывает, когда неправильно лечишь травму. Когда накладывают гипс. Вроде бы фиксируем, защищаем, а под ним все атрофируется. Что же я сделала с Юлей? — продолжала думать Лена. — Загипсовала ее жизнь и ушла…»       В груди стало тесно, будто туда запихнули слишком много воздуха. Она наклонилась вперед, уткнулась локтями в колени:       «Так быть не должно. Только не так».       За спиной кто-то громко засмеялся — компания туристов, укрывающихся под общим зонтом. Несмотря на плохую погоду, они фотографировались, обнимались и хорошо проводили время. Жизнь шла своим чередом, а у Лены в голове что-то тихо щелкнуло: все эти годы она убеждала себя, что дает Юле быть свободной, что их разрыв — героический, благородный, почти жертвенный поступок. Но сейчас, на мокрой лондонской лавке, глядя на черную воду, она впервые позволила себе назвать вещи своими именами:       — Я просто струсила, — тихо сказала она вслух.        Слова повисли в воздухе и тут же исчезли в шуме дождя, но внутри они зацепились. Струсила сказать правду. Струсила остаться. Струсила пройти с ней через все, что последовало бы. И за это получила пять лет одиночества и одну встречу, в которой Юля сказала ей «уходи».        Она могла бы сейчас встать, вернуться в номер, высушить волосы, залезть под одеяло и убедить себя, что попробовала и не получилось, что Юля сама не захотела разговаривать, что, видимо, так и должно быть. Раньше она так и сделала бы: сложила бы все чувства аккуратно в ту самую внутреннюю коробку, поставила бы на нее табличку «не прикасаться» и пошла дальше лечить чужие колени и плечи, делая вид, что ее сердце — не мышца, которой тоже нужна реабилитация.        Вид Юли у окна не отпускал. Несмотря на усталость, в ней все еще было то, из-за чего Лена когда-то влюбилась: уверенность, эта странная смесь мягкости и стали, то, как она, даже будучи разбитой, продолжала быть опорой для других. В том числе для своей младшей сестры, которая сейчас делала за нее то, на что Лена не нашла в себе сил: была рядом.        Мысль, как молния, снова прорезала темноту:       «Если я снова уйду, это будет уже не трусость. Это будет предательство».       Не только Юли, а всего того, что между ними было настоящим: их ночей в зале, идиотских шуток, совместных завтраков, свалки, которую они называли «корытом», сложенных вместе рук с накладками для брусьев, болтающихся на запястьях.        Лена резко выпрямилась. Дождь все так же лил, плащ промок окончательно, но ей вдруг стало все равно. Она не знала, простит ли ее Юля, не знала, захочет ли вообще слушать. Могло случиться что угодно: скандал, холодное игнорирование, резкий отказ, но впервые за эти годы страх того, что будет, оказался слабее страха того, чего не будет, если она опять отступит. Она хотела вернуть Юлю. Не абстрактную «Юлю-легенду-гимнастики», не образ из прошлого, не фото в рамке. Настоящую. Усталую, злую, молчаливую, с морщинкой в уголке глаза и с потухшим взглядом, который еще можно было разжечь. И если для этого придется пройти через все — через новые разговоры, через чужое осуждение, через собственный стыд — она будет идти. Не бежать, а идти.        Лена встала с лавки, чувствуя, как вода стекает по ногам в кроссовки, сделала глубокий вдох, затем второй, третий.        «Конечно, я не могу просто ворваться обратно в ее жизнь, как будто ничего не было, — подумала Лена. — Нужен план. Как в реабилитации после тяжелой травмы: сначала снять гипс, потом осторожные движения, потом укрепление».       Лена вернулась в отель, уже не звеня своей болью, а какой-то собранной. В лифте снова кто-то стоял, кто-то смеялся, обсуждая медали. Она слушала вполуха, но теперь эти голоса уже не казались далеким фоном. Они напоминали: время идет, Олимпиада не ждет. У нее всего несколько дней в этом городе, чтобы хотя бы попытаться.        В номере было тихо. Она включила настольную лампу, и желтый теплый свет прорезал полумрак, сняла мокрый плащ, повесила его на спинку стула и вытащила из кармана телефон. Она провела пальцем по экрану и нашла Юлин номер, быстро отбрасывая желание позвонить. Не сейчас. Не после того «уходи». Вместо этого она открыла ноутбук. Несколько кликов, и перед ней появилось расписание тренировок. Она отметила, где будет работать завтра, послезавтра, в дни квалификаций и финалов.        На одной строке мелькнуло: Artistic Gymnastics — Team Russian Federation — Training Session — coach: Volkova, Julia.        Лена задержала палец на этой строчке, как если бы от прикосновения могло что-то измениться.        — Ладно, — шепнула она самой себе. — Значит, начнем с малого…       Лена понимала, что начинать надо было не с признаний, не с истерик, а с того, что она умела лучше всего: быть рядом профессионально. Следить за спинами гимнасток, их коленями и плечами, а заодно и осторожно, почти незаметно искать лазейку к сердцу их тренера.        Она подошла к чемодану, достала оттуда старую папку. Внутри лежало всего несколько помятых листов. Письма, которые она писала, но никогда не отправляла.        Лена села на край кровати, разложила их перед собой одно за другим.        «Юль, ты не поверишь, но сегодня я…»       «Я видела во сне Сочи…»       «Если честно, я вообще не умею без тебя…»       Она их перечитывала, и впервые за годы поняла, что не хочет их рвать. Вместо этого она взяла чистый лист, посидела с минуту, глядя на него, потом медленно начала писать. Аккуратно, так, как объясняла пациентам, как правильно заполнять опросники: разборчиво, честно. Это письмо она не собиралась прятать. Его она либо отдаст Юле лично, либо прочитает ей вслух. Не завтра, так через неделю. Не через неделю, так через месяц.        Ручка выводила слова, рука все еще дрожала, но в этом дрожании был не только страх, но и что-то другое. Решимость.        «Юля, я больше не буду спасать тебя от себя. Я хочу попробовать спасти тебя вместе с собой…»       Она остановилась, усмехнулась сквозь слезы — фраза звучала слишком пафосно, но это было честно. Лена откинулась на подушки, закинула руку на глаза и вдруг почувствовала нечто давно забытое: не облегчение — до него было еще далеко, а что-то, что указывало ей направление, как компас. Раньше ей казалось, что «историю пишет жизнь, и все равно по-своему», но сейчас она впервые позволила себе подумать иначе: жизнь пишет черновик, а дальше твоя очередь брать ручку. И если для этого нужно будет идти против чужих ожиданий, против страха, против самой себя, она пойдет. Во что бы то ни стало. Потому что впервые за пять лет Лена хотела не просто жить. Она хотела вернуть себе Юлю, а вместе с ней и радость к жизни. 

***

      Спортзал тренировочного центра гудел, как огромный улей. Где-то звенели пружины «коня», трещали по ладоням ремни для брусьев, пахло магнезией, резиной и легким, едва уловимым страхом перед большим спортом.        Российская команда уже разогревалась. На одной стороне зала их растягивал хмурый хореограф, на другой — Василиса с Олесей делили бревно. В прямом и переносном смысле.        — Ну что, королева косолапых, — Олеся подпрыгнула, ловко запрыгивая на узкую поверхность, даже не глядя. — Первая?       — Конечно, — зевнула Василиса, поправляя лейкопластырь на пальцах. — Чтобы ты успела забрать мои недочеты себе в подарок.        — Мне столько не надо, — отрезала Леся, замахав перед собой руками. — У меня своих «минус ноль-пять» на каждый оборот хватает!        Юля стояла чуть поодаль, у края помоста, с планшетом в руках. Вид у нее был спокойный, собранный, привычно строгий. Только те, кто знал, ее близко, могли заметить, как мизинец левой руки время от времени нервно постукивал по краю планшета.        — Васька! — громко сказала она, не поднимая взгляда. — Если сейчас на бревне ты будешь снова выглядеть так, будто идешь за хлебом, ночевать останешься в зале!        — Буду выглядеть так, будто бегу за хлебом! — не растерялась Василиса. — С ускорением и целеустремленностью!        — Целеустремленно в травмпункт, — буркнула Леся, хихикнув, и начала свою комбинацию.        Программа была узнаваема. Чисто Лесина: все быстро, смело, но местами с риском на срыв. На одном из поворотов она чуть не сорвалась, ухватившись пальцами за край.        — Молодец! — громко прокомментировала Василиса, хлопая в ладоши. — Еще бы чуть-чуть, и изобрела бы новый элемент. «Улитка-под-бревном» назывался бы…       — Зато я не приземляюсь «восьмеркой» носками внутрь, как некоторые! — Олеся спрыгнула с бревна и театрально поклонилась. — Тут, между прочим, Олимпиада, а не показ мод у моря! — она ткнула пальцем в купальник Василисы с изображением морских звезд.        — Напомни-ка, кто у нас вчера на ковре забыл, где у нее правый носок, а где левый? — прищурилась Вася, позволяя этой шуточной перепалке продолжиться. — До сих пор не понимаю, как можно было сделать поворот на триста семьдесят градусов, когда надо было на триста шестьдесят… — она иронично вздохнула, приложив ладонь себе на грудь. — Это же надо умудриться лишние десять градусов перекрутить…       — Это называется творческая инициатива! — гордо заявила Леся.        — Дамы! — Юля наблюдала за этими двумя с самого зарождения их дружбы в двухтысячном году, и знала, что эти «разборки» могут продолжаться часами, поэтому поспешила прервать их, пока они не потратили все время тренировки на выяснение отношений подобно старым супругам. — Я, конечно, ценю ваше стендап-шоу, но если вы вложите столько же энергии в тренировку, сколько вкладываете в подколы, я вам даже улыбнусь, — Юля подняла взгляд и проследила за сестрой с ее подругой. — Возможно… — добавила она, снова опуская взгляд.        — Я видела, — шепнула Леся Васе, следуя за ней к кулеру с водой. — Один раз в две тысячи седьмом. На три секунды…        — Это был нервный тик, — фыркнула Юля, услышав. Василиса прыснула. — Волкова, брусья! — скомандовала Юля.        Вася закатила глаза, но послушно пошла к брусьям. Она любила этот снаряд почти так же сильно, как он любил ее мучить. В детстве она завороженно смотрела, как Юля летает над брусьями, как над пропастью. Теперь очередь была за ней.        На другом конце зала как раз в это время открылась дверь для персонала. Лена вошла в достаточно неприметном костюме: темные спортивные брюки, футболка с логотипом комиссии, на шее аккредитация с фото. Волосы собраны в низкий хвост. В руках планшет и папка с медицинскими картами. На первый взгляд — типичный врач сборной, но для Юли все равно такой болезненный запах шампуня и кремовой кожи.        Лена старалась держаться ближе к медицинскому столу, где уже стояли пару физиотерапевтов и массажист. Она приветственно кивнула им, перекинулась парой слов с врачом другой команды, проверила список: голеностоп одной девочки, спина другой, старая травма колена у третьей. Все шло по знакомой схеме, но глаза все равно, как завороженные, периодически тянулись к российскому сектору. Туда, где спорили две такие знакомые фигурки, а рядом стояла она — Юля.        «Работать. Сначала работать», — приказала себе Лена.        — Доктор Карина? — окликнула ее худая гимнастка из немецкой команды, перепутав фамилию.        — Катина, — автоматически поправила Лена и присела рядом, проверяя голеностоп. — Расслабься, это не больно. Если почувствуешь дискомфорт, скажешь мне, хорошо?       Она говорила профессионально, спокойно, руки двигались уверенно, привычно. Но где-то на краю сознания все равно шуршала мысль, что Юля рядом. Юля в этом же зале. Юля слышит тот же гул, вдыхает те же запахи…       — Вася! — Юлин голос прорезал шум. — Стопы!       — У меня всего одна пара! — огрызнулась младшая Волкова, соскакивая на маты. — Я их берегу, поэтому чуть-чуть экономлю на носочках…       — Экономить будешь на конфетах, — холодно бросила Юля. — Носки тяни. Точка.        — Слышала? — Вася повернулась к Лесе. — Мне только что официально запретили экономить…       Юля бросила на сестру тот самый взгляд, который Василиса знала с детства: ее терпение подходило к концу. Поэтому девушка поспешила снова залезть на брусья для отработки своей программы. Юля едва заметно усмехнулась осознанию, что даже для взрослой Василисы она все еще имела свой авторитет. Помимо Леси с Васей этот ускользающий жест поймала и Лена, которая краем глаза следила за каждым Юлиным движением.        «Все еще улыбается», — пронеслось в рыжей голове.        Сердце на секунду споткнулось, но Лена усилием воли вернула внимание к делу.        Россиянки приступили к отработке приземлений с брусьев. Василиса сделала заход, перелет, еще один, и на соскоке чуть не завалилась. Правая нога ушла назад, она резко крутанула руками, ухитрившись не упасть, но красивым это назвать было трудно.        — Браво!!! — саркастично прокомментировала Олеся. — Новая школа приземлений: «и нашим, и вашим, и боком, и на полшишечки…»       — Зато не упала, — огрызнулась Василиса, потряхивая стопой.        Юля уже шла к ней быстрым шагом:       — Вась, ты как? Подвернула?        — Нет, все ок, — автоматически ответила та, но на ее лице мелькнула тень боли.        Лена даже не успела подумать, ноги сами понесли ее к российскому сектору.        — Можно? — спросила она, адресуя вопрос не Васе, а Юле.        Тон был ровным, профессиональным, без единой личной нотки. Юля на долю секунды застыла, словно кто-то ударил по тормозам. Потом кивнула — коротко, по-деловому.        — Пожалуйста, — Юля взмахнула рукой, делая шаг назад. — Похоже, голеностоп потянула.        — Не геройствуй, если болит. — Лена опустилась на корточки перед Васей. — Где именно?       — Все хорошо, — машинально повторила младшая Волкова, но когда Лена осторожно взяла ее ступню в ладони и слегка повернула, та дернулась. — Ну… почти.        — Тут? — Лена еще чуть-чуть изменила угол, пальцы работали аккуратно, как у ювелира, взгляд был сосредоточен.        — Там, — поморщилась Василиса.        — Легкое растяжение, — быстро заключила Лена. — Ничего страшного, но если ты еще пару раз так шлепнешься, к финалу игр мы тебя будем собирать по частям. Лед, тейп и десять минут без геройства.        — У нее талант к разным геройствам, — буркнула Олеся, крутя в руках бутылку воды.        — Я слышу все, что ты говоришь… — напомнила Вася.        — Я на это и рассчитывала, — невозмутимо ответила Леся.        Лена невольно улыбнулась. Слишком похоже все это было на те старые, почти забытые споры с Юлей. Но улыбка тут же сползла, когда она подняла взгляд и встретилась с Юлиными глазами. Там было все то же ледяное спокойствие. Чуть более мягкое, чем вчера у дверей номера, но все равно сдержанное.        — Я потом дам вам рекомендации по нагрузке, — сказала Лена, обращаясь исключительно к Юле, словно девушек рядом и не было. — У Василисы хрупкий голеностоп, вы сами это знаете. И если продолжать давить на нее на брусьях, как сейчас, можно к концу Олимпиады получить не только медаль, но и хороший отек.        — Мы это знаем, — сухо ответила Юля. — И сами справлялись десять лет.       — И прекрасно справляетесь, — кивнула Лена. — Я не спорю. Я просто предлагаю помощь. Как врач.       Повисла тяжелая пауза. Леся с Васей переглянулись — Олеся прикусила губу, Вася вопросительно повела бровью, но ничего не сказала.       — Хорошо, — кивнула Лена. — И…       Она на секунду запнулась. Хотелось сказать что-то простое и чудовищно личное: «ты не спала?», «ты похудела», «ты все еще поднимаешь бровь, когда нервничаешь». Но вместо этого она произнесла совсем другое:       — Ты сама давно делала МРТ спины?       Юля прищурилась:       — Это сейчас была забота или попытка подкатить со стороны медицины?       — Это был вопрос, — ровно ответила Лена. — Ты все еще сама демонстрируешь элементы, когда что-то объясняешь. Я видела. А ты уже не та девочка, которая могла спать на мостике и не чувствовать.       Слово «ты» вырвалось само. Юля заметила. Чуть напряглась.       — Не путайте, доктор Катина, — холодно сказала она, резко перейдя на «вы», — Нашу общую историю и мои обязанности как тренера.       — Я как раз пытаюсь их развести, — спокойно ответила Лена. — Как врач я говорю: ваша спина — это риск. Как… — она на секунду замялась, — Как человек я вспоминаю, как посреди ночи мазала тебе разогревающей мазью поясницу, потому что ты не могла согнуться, а утром все равно выходила на бревно.       Юля дернулась, будто ее ударили.       — Достаточно, — коротко бросила она. — У нас тренировка.       Она уже отвернулась, собираясь уйти к другой гимнастке, когда Лена сделала еще один шаг навстречу:       — Юля.       Имя прозвучало почти шепотом, но в шумном зале оно все равно откликнулось в ней, будто кто-то дернул за старую струну. Юля медленно обернулась. Вася с Лесей, почуяв неладное, тактично отступили к брусьям, делая вид, что обсуждают технику махов.       — Что? — спросила Юля, глядя на Лену так, словно между ними все еще стояла та самая дверь из гостиничного номера.       — Если ты не хочешь со мной говорить, я пойму, — тихо сказала Лена. — Но ты хотя бы не отталкивай меня как врача. Я не прошу прощения за то, что было, не сейчас. Но за твои девочек я могу отвечать. Хорошо отвечать. Это то, что у меня получается. Позволь мне хотя бы это.        Юля молчала. Несколько долгих секунд в зале вдруг будто стало тише: звук мата, гул голосов — все отошло на второй план. Она смотрела на Лену, и в ее взгляде мелькнуло что-то новое, не только обида, но и признание: Лена, какой бы она ни была, всегда была хорошим врачом. Она доверяла ей тела всех тех хрупких девочек, которых они в старом зале спасали от травм. И свое доверяла тоже.       — Хорошо, — наконец сказала Юля, тяжело выдыхая. — Как врач — оставайтесь. — она чуть наклонила голову. — Но как… все остальное — не подходите ко мне без необходимости. Я не готова.       Это было честно. Грубовато, но честно.       Лена кивнула. Губы ее дрогнули, но она удержала и улыбку, и боль, спрятав все в более-менее ровное выражение лица.       — Как скажешь, — тихо ответила она. — То есть… как скажете.       И все-таки взглядом она выдала себя. В этом «как скажешь» прозвучали все прошлые годы, ночи, утренние тренировки, чай в алюминиевых кружках и запах мела на руках.       Юля резко повернулась к брусьям:       — Вася!!! — заорала она. — Повтор соскока. Только на этот раз без художественной гимнастики на приземлении.       — Так ты же сама меня на балетный выворот переводила, — громко возмутилась Василиса, вытирая голеностоп полотенцем со льдом. — Вот оно и вывернулось.       — Я тебе сейчас все выверну, — пригрозила Юля. — На нормальный гимнастический манер. Давай, Волкова.       Олеся шепнула Васе на ухо:       — Смотри, она уже орет не на врача. Значит, все не так уж плохо.       — Ага, — буркнула Вася. — У нас шкала катастроф: если Юля орет, а не молчит — мы еще в зеленой зоне.       — Я все слышу, — отрезала Юля, даже не оборачиваясь.       — Профессиональная деформация, — вздохнула Олеся. — Тренеры слышат все.       Лена, стоя чуть в стороне с папкой в руках, невольно улыбнулась их перепалке. Боль внутри никуда не делась, но поверх нее начала наматываться тонкая-тонкая ниточка: она здесь. В этом зале, рядом с ними. Ее не выгнали. Ей позволили остаться хотя бы в одной роли — той, в которой она еще могла быть полезной.       И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы не опустить руки. Пока что.