Ради тебя

      Небесам и Поднебесной известно, что Его Императорское Блистательнейшее Величие Государь и Объединитель Трёх Миров и Покоритель Всего Демонического и Всего Людского Царств Цзюньшан бесконечно красив. Небесам и Поднебесной известно, что за одну лишь мысль об оскорблении вас лишат головы.       А не будет ли страшнейшим из оскорблений показать правителю его собственное лицо - не божественно бесподобное, а исковерканное, словно порубленное топором и отражённое в мутной глади грязного бронзового зеркала?       Потому восьмая принцесса впервые за долгие годы вытащила из-под половиц небольшую скромную шкатулку, изготовленную из тёмного полусгнившего дерева. Мозолистые, натруженные пальцы после краткой вспышки сомнения осторожно открыли крышку, разорвав опутавшую края паутинку и представив взору черных глаз несколько тонких кистей из конского волоса, маленькую миску белоснежной пудры, в которой покоились несколько сдохших пауков, густой алый краситель в глиняной чаше.       В миг рука дрогнула, губы задрожали, и принцесса резким движением с силой захлопнула крышку. Судя по звуку, мягкое старое дерево не выдержало и жалобно треснуло от удара, но единственное, что она слышала, — раздражающий пронзительный звон, что вдруг разразился в её сознании, оглушительный, сводящий с ума. Большими шагами дойдя до ближайшей стены, оперлась об неё мужицкими руками и опустила голову. Запах дешевых белил словно заполонил всё помещение, медленно пожирая неприятное глазу, слишком странное, будто бы неестественное, изуродованное тело, вытесняя кислород из легких. Задержав дыхание, девушка сорвалась с места и молниеносно вылетела из комнаты, будто гонимая ветром. Дрожащими руками захлопнула за собой дверь, повернула ключ в замке. Один щелчок. Второй. Как кандалы, сковывающие призраков прошлого.       Не оглядываясь, не думая, не позволяя себе чувствовать, она бросилась прочь из этого богами забытого, проклятого коридора, оставляя за спиной тени, что без сомнений ох небеса она чувствовала чувствовала тянулись к ней длинными иссохшими пальцами.

***

«Если бы эти ублюдки были внимательнее, то сейчас сидели бы дома, обнимаясь с мамочкой, — грубо фыркнув, демон прищурился и потуже натянул тетиву. — Не моя вина, я лишь развлекаюсь. Вот и ты не беспокойся о тупорылых, лучше навостри уши и насладись охотой, ребеночек, пока тебя не въебнули»

Я не беспокоилась. Я лишь любовалась.

не вслух, нет не вслух

***

      Ало-черная роскошь мерцала в отблесках свечей. Стены, обвитые мрачными гобеленами, прятали в себе истории о завоеваниях, а огненные узоры, вышитые с искусной тщательностью, сияли, словно далекие звезды, пробиваясь сквозь полумрак. Поверхность пола из тёмного мрамора отражала кровавый свет, придавая всему окружающему пугающее, чарующее сияние, будто сама ночь застыла под этими сводами.       В самом сердце величественно возвышался трон, изготовленный точно из лунного серебра, причудливо украшенный пламенными драгоценными рубинами, вкраплёнными в спинку и подлокотники, будто застывшие капли крови. На нём царственно восседал император, величественный и непоколебимый, его силуэт сливался с блистающим великолепием одеяния. Темные глаза изучающе взирали на вошедшую фигуру, проницательно оглядывая её. Белоснежная вуаль падала на плечи девушки, но даже через её тонкую ткань в полутьме светилась красная метка — знак небесного демона.       Цзюньшан склонил голову вбок, прищурившись. Не так давно одна из его жен, вновь обретшая милость и вернувшая к себе небольшой интерес благодаря рождению ребёнка, неожиданно передала просьбу об аудиенции от одной из его много лет как забытых дочерей. Ранее Ло Бинхэ отказался бы сразу: в конце концов, восьмая принцесса, пусть он и не мог с точностью вспомнить её возраст, по подсчётам совсем ещё дитя. Что важного может поведать ребёнок? Опыт многодетного отца подсказывал, что это всего лишь очередная попытка привлечь внимание, скрываясь за якобы существенными вопросами. Ах, сколько времени когда-то так потратила первая принцесса…

      Но сейчас… Сейчас дела обстояли совершенно иначе.

      Гнев. Ярость. Ненависть. Боль обида несправедливость

Это несправедливо!

после стольких страданий неужели я не заслужил хотя бы капли той доброты?

Это несправедливо

оʚиvɓǝʚɐduɔǝн

      Синьмо чувствовал слабость беспокойство хозяина хотя кто кому здесь хозяин ?ох этот вечный вечный вопрос границы стёрлись но как давно, и древний клинок принялся терзать его и без того изуродованный разум ещё яростнее, требовательнее, жаднее. Прежде императору было достаточно ему никогда не бывает достаточно нескольких жён в неделю, а порой и в день, чтобы насытить проклятый меч. Но сейчас.

Ох

-ǝʚоvоɹ оɹǝ ʚ ɔоvоɹ ɯоɯє--- — Ваше Императорское Величество…       Тихий-тихий голос, дрожащий, похожий на шёпот дыхания ветра в осеннем саду.       Прервавший возможное безумие.       Ло Бинхэ дрогнул, но тут же овладел собой. Его взгляд, тяжёлый, как грозовое небо, скользнул вниз. Тусклое пламя свечей и факелов отразилось в глазах хищным блеском. Плохо скрывая раздражение, Цзюньшан лениво наклонился вперед, его длинные когтистые пальцы бездумно царапали серебряный подлокотник трона.       У подножия вознесенного помоста уже смиренно склонилась девушка. Лоб прижат к прохладному мрамору, плечи дрожат под тонкой шелковой накидкой. — Императорская покорная раба… — голос её был почти беззвучным, будто боялась сама себя. — Смиренно умоляет господина о прощении за потраченное время и-и…       Тяжелый, надорванный вдох. Как будто вдыхаемый воздух обжигал лёгкие. Никто не видел её широко распахнутых глаз, никому не был заметен страх, плотно сжавший ледяное сердце. Бусины пота стекали по вискам, срываясь вниз, и всё же она продолжала: — …и должна сообщить, что… — Ближе к делу, — нетерпеливо оборвал император.       Тон его был властный, но намного более уставшим, чем когда-либо. В последнее время Ло Бинхэ почти не спал. — Этой из-звестно, что милостливый государь наш отец-император в последние дни не в духе, — на одном выдохне пробормотала принцесса, спотыкаясь о слова. — И-и потому эта осмелилась приготовить для цзюньшана особенный дар, и она сердечно умоляет Его Величество принять его. Не более минуты, господин, эта-… — Что за «дар»? — спросил мужчина с ледяной усмешкой на тонких губах.       Его дочурка, со своей рабской покорностью, успела наскучить ему ещё прежде, чем договорила. Жалкое блеяние, исходившее из её рта, успело за столь короткий срок утомить и надоесть, а сейчас император особенно сильно ненавидел то, что ему надоедало.       Девушка, побледнев, крепче сжала кулачки в рукавах. А затем, с тяжестью проглотив ком в горле, срываясь с дрожащего шёпота на удивительно ясный голос, выпалила: — Из иного мира, Ваше Императорское Величество; даром является достопочтенный мастер меча Сюя — Шэнь Цинцю.       В зале воцарилась тишина.

***

      Немногим ранее, что же происходило?       Шэнь Цинцю был готов кричать. Драться, кусаться, бить стены — всё, лишь бы выбраться из этой клетки, где воздух пропитался безнадёжностью.       Запертый в четырех стенах, Юань потерял ощущение времени. Минуты сливались в часы, часы в дни, дни в бесконечность, границы между сном и явью стёрлись. Каждое мгновение, проведенное здесь, тянулось бесконечно, словно череда бесцветных, беспомощных дней слилась в одно непрерывное ожидание неизбежного. Этот мир был чужим, его свобода сковалась невидимыми узами, а внутри разливалась глухая, беспомощная ярость.       Мыслями мастер меча раз за разом возвращался к светлым часам счастья, проведённым с его возлюбленным. Образ единственного человека, которого он когда-либо так любил, не тускнел в памяти и вспыхивал перед глазами — живой, тёплый, близкий. Он помнил каждую деталь, каждый мелкий штрих безупречного лица, смех, любимое «шицзунь!». Шэнь Цинцю лелеял эти воспоминания, как нищенствующий монах бережёт последнюю чашу риса. Но чем ярче вспоминались они, тем глубже в сердце вонзалась колючая игла. Их разделяли целые миры.       Невыносимо. Отвратительно.       Брак, к которому его намеревались принудить, стал бы актом стирания его самого. Его чувства, его выбор, его тело — всё должно было быть принесено в жертву чужим прихотям. Но он не мог позволить этому случиться. Не мог стать безвольной марионеткой в чужой игре.       Нужно найти выход, как бы сложно это ни было.       Каждый день Шэнь Цинцю пробовал открыть дверь, искал слабые места, пусть даже малейшие. Он выстраивал в уме планы побега, рисовал пути спасения, пусть даже призрачные, пусть даже безумные. Но всё было тщетно.       К тому же, что-то странное творилось с его телом. Эта загадочная женщина лишила его сил — до последней капли, словно вытянула их из самого сердца. Он больше не ощущал поток ци, текущей по меридианам, не чувствовал её теплого течения под кожей. Вялость и сонливость окутали его, как липкий туман, не давая собраться с мыслями. Сколько времени прошло? День? Неделя? Вечность? Чёрт его знает.       И вдруг — резкий звук.       Хлопок двери расколол вязкую тишину, словно удар хлыста. Шэнь Цинцю медленно поднял взгляд. Похитительница, как и всегда, выглядела неопрятной и уставшей: синяки, грязная одежда, — словно в кустах полежала. Тем не менее, её всегда равнодушные, пустые глаза нынче блестели, словно девичье сердце переживало бурю самых разных эмоций. И только глянув в эти бездонные чёрные очи, Юань вздрогнул.       Четкий облик Ло Бинхэ на миг возник у него перед взором. — Прошу прощения, многоуважаемый мастер. А что дальше?

а дальше

ох

не вспомнишь